Эмигранты

Воробей решил продавать Советской России лампочки для карманных фонариков и послал меня на завод за браком.

Я ехал в купе один. Глядел в окно. Был ветреный весенний день. Мне было тре вожно. В купе кто-то вошел, сел напротив, щелкнул замочком. Затем солнечный зайчик от зеркала скользнул мне по лицу. Я взглянул. Передо мной сидела чудесной красоты девушка из породы тех, кого я видел в первый день приезда. Детское оза боченное личико, поднятые наверх небрежные светлые волосы и синие, широко расс тавленные глаза.

Я не остерегся. Я стал глядеть в эти глаза, синие, как ветреное небо.

Какая уж там прежняя самоуверенность, - у меня даже мысли не было и загово рить с девушкой... Глядел ей в глаза, как чахлая птица из подвала на весенний день... Уверяю вас, - в такой день такие глаза у женщины кажутся родиной. Гля дишь и чувствуешь, что ты - бродяга, бродил бездомно, - пора на родину. Я был взволнован, растревожен, несчастен.

На остановке девушка вышла. Я вздрогнул, - так сердито она оглянулась на меня... Через минуту она вернулась с жандармом, указала на меня кружевным зон тиком и сказала:

"Этот господин намеревался лишить меня чести. Я готова дать показания".

Меня отвели в комендатуру. Составили протокол на основании показаний синег лазой красавицы. По законам Америки этого было достаточно. Меня отвели в тюрьму. Через двадцать четыре часа был суд. Я чистосердечно все рассказал. Красавица была ужасно удивлена, - она была неплохая девушка, к тому же, видимо, ей польс тили мои слова об ее глазах. Она отказалась от преследования. Я заплатил пени и вернулся в Нью-Йорк без лампочек.

"Версальский мир узаконил массовый грабеж, сверхпроцентный, грандиозный, небоскребный… Таскать бумажники в трамвае нехорошо только потому, что это не предусмотрено в Версале. Но если сразу вытащить семьдесят пять миллионов бумажников, по три тысячи долларов в каждом, то это уже не воровство, а репарации."

Что прикажешь делать? Убито полтора миллиона отборных самцов... Поневоле обрежешь юбочку.

Там Хаджет Лаше начал восхищаться цветными гравюрами. Заговорил о гравюрах, о книгах. Ардашев не утерпел, пригласил гостя в кабинет – похвастаться инкунабулами: двенадцать, великолепной сохранности, инкунабул он вывез из Петрограда.

– Ну, как вы думаете, сколько я за них заплатил?

– Право, – теряюсь…

– Ну, примерно?… Даю честное слово: две пары брюк, байковую куртку и фунт ситнику… (Ардашев самодовольно засмеялся высоким хохотком.) Приносит солдат в мешке книжки… Я – через дверную цепочку: «Не надо». – «Возьми, пожалуйста, гражданин буржуй, – третий день не жрамши». И лицо действительно голодное… «Где украл?» – спрашиваю. «Ей-богу, нашел в пустом доме на чердаке…» И просовывает в дверную щель вот эту книжку, – в глазах потемнело: 1451 год… В Париже, только что, на аукционе инкунабула куда худшей сохранности прошла за тридцать пять тысяч франков.

– Ай-ай, – повторил Хаджет Лаше. – Какие сокровища!

"Мало того, что Америка сняла исподнюю рубашку со старого мира, – на могилах пятнадцати миллионов заставила плясать бешеный фокстрот…"