Слепой Орфей

затряслась. Власы ее вспушились облаком, частый стук пальцев по твердой коже смешался со звяком бубенцов. – Ой-ба! Ой-да-ба! Гу-у-у! – подвывала ведьма.– Шемсь, шемсь, хар-хар, у-у-у! Припадая на хворую ногу, она вертелась и взвизгивала, а зеленый свет мерцал, как крылышки мотылька. – Кавала, ойба-да, шемсь, шемсь, гу-уу! И-и-и-и!.. Босые пятки неровно и часто шлепали по полу. Медно рассыпался бубен. Малец впал в оцепенение. Только глядел, как разгорается в комнате синий ведьмовской свет. В нем померкло зеленое свечение тел, зато стала видна сама ведьма – мертвеннокожая

жирная стрела. У двери Сермаль с Кирой деликатно пропускают меня вперед. Джентльмены хреновы. Спускаюсь по обгрызенным ступенькам

Сентябрьское солнце било в высокие окна зала, расплескиваясь по начищенному паркету, отражаясь от белых стен и зеркал. Солнце било прямо в лица крепышей, заставляя щуриться даже привычные к яркому свету глаза. Четверо бессистемно рыскали туда-сюда, зато пятый, вожак, наконец засек Морри, подобрался поближе и вдруг с яростным воплем прыгнул вперед, выхватывая из кармана ствол. Морри даже не пошевельнулся. Он просто вдохнул жизнь в ватное тело Ликанова,

В твоем доме – ни-ни. Потому что я тебя люблю, Глебушка. Потому что ты единственный из нас, Сермалевых, у кого я не спала на груди. Потому что с тобой я – как глупая девчонка… Ишь, ногу на ногу закинул, чтоб незаметно было. То-то. Я

отесанных плит нависающей стены – проступили очертания и цвета совершенно других вещей. Мостовая обратилась ковром, из серого воздуха проявилась хрустальная многоярусная люстра. Чуть позже проявился потолок, стены… Стежень с некоторым удивлением обнаружил себя в просторной комнате, скорее даже