«Очарованный странник» adlı səsli kitabdan sitatlar, səhifə 2

Я родился в крепостном звании и происхожу из дворовых людей графа К. из Орловской губернии.

– Разве вы и сами собираетесь идти воевать? – А как же-с? Непременно-с: мне за народ очень помереть хочется. – Как же вы: в клобуке и в рясе пойдете воевать? – Нет-с; я тогда клобучок сниму, а амуничку надену. Проговорив это, очарованный стран

Станешь на нее грозиться, а она хохочет, заливается

Очень просто-с: повалили меня на землю человек десять и говорят: «Ты кричи, Иван, погромче кричи, когда мы начнем резать: тебе тогда легче будет», и сверх меня сели, а один такой искусник из них в одну минуточку мне на подошвах шкурку подрезал да рубленой коневьей гривы туда засыпал и опять с этой подсыпкой шкурку завернул и стрункой зашил. После этого тут они меня, точно, дён несколько держали руки связавши, – всё боялись, чтобы я себе ран не вредил и щетинку гноем не вывел; а как шкурка зажила, и отпустили: «Теперь, говорят, здравствуй, Иван, теперь уже ты совсем наш приятель и от нас отсюда никогда не уйдешь». Я тогда только встал на ноги, да и бряк опять на землю: волос-то этот рубленый, что под шкурой в пятах зарос, так смертно, больно в живое мясо кололся, что не только шагу ступить невозможно, а даже устоять на ногах средства нет. Сроду я не плакивал, а тут даже в голос заголосил.

Отчего же «перед смертью»? Разве вы больны? – Нет-с, не болен; а все по тому же случаю, что скоро надо будет воевать. – Позвольте: как же это вы опять про войну говорите? – Да-с. – Стало быть, вам «Благое молчание» не помогло? – Не могу знать-с: усиливаюсь, молчу, а дух одолевает. – Что же он? – Все свое внушает: «ополчайся». – Разве вы и сами собираетесь идти воевать? – А как же-с? Непременно-с: мне за народ очень помереть хочется. – Как же вы: в клобуке и в рясе пойдете воевать? – Нет-с; я то

Я ничего не ответил, а только стал от этого времени к ней запросто вхож: когда князя нет, я всякий день два раза на день ходил к ней во флигель чай пить и как мог ее развлекал. А развлекать было оттого, что она, бывало, если разговорится, все жалуется: – Милый мой, сердечный мой друг Иван Северьянович, – возговорит, – ревность меня, мой голубчик, тягостно мучит. Ну, я ее, разумеется, уговариваю: – Чего, – говорю, – очень мучиться: где он ни побы

– Скажите, пожалуйста, как же они делают эту ужасную операцию? – Очень просто-с: повалили меня на землю человек десять и говорят: «Ты кричи, Иван, погромче кричи, когда мы начнем резать: тебе тогда легче будет», и сверх меня сели, а один такой искусник из них в одну минуточку мне на подошвах шкурку подрезал да рубленой коневьей гривы туда засыпал и опять с этой подсыпкой шкурку завернул и стрункой зашил. После этого тут они меня, точно, дён несколько держали руки связавши, – всё боялись, чтобы я себе ран не вредил и щетинку гноем не вывел; а как шкурка зажила, и отпустили: «Теперь, говорят, здравствуй, Иван, теперь уже ты совсем наш приятель и от нас отсюда никогда не уйдешь». Я тогда только встал на ноги, да и бряк опять на землю: волос-то этот рубленый, что под шкурой в пятах зарос, так смертно, больно в живое мясо кололся, что не только шагу ступить невозможно, а даже устоять на ногах средства нет. Сроду я не плакивал, а тут даже в голос заголосил.

на нее вперебой торговаться: один дает сто рублей, а другой полтораста и

при себе не было, потому что они, азияты, это знают, что если с деньгами в степь приехать, то оттоль уже с головой на плечах не выедешь, а манули они наших татар, чтобы им косяки коней на их реку, на Дарью, перегнать и там расчет сделать

Наше место свято: чур меня» – и все