«Чайковский. История одинокой жизни» adlı səsli kitabdan sitatlar, səhifə 2

У него вошло в привычку, проходя мимо домов, заглядывать в окна так, чтобы его не видели. Подглядывание сделалось его страстью

мужика, но и от помещика трудового пота. И после этой семейственной жизни Чайковский внезапно

сборы, но горячности в публике не было. С тех пор он узнал настоящий успех с “Онегиным”, даже с “Орлеанской

хорошо, что мне ничего больше не надо… Ожидая его прихода и боясь, что это случится,

замиранием. Успех, опьянивший его за границей, был самымлокурыми кудрями и такой же бородкой долго тряс ему руку. Это был Эдвард Григ. Здесь был Брамс, музыку которого в последние годы Чайковский не раз слушал и играл и от которой каждый раз приходил в раздражение: “бездарная сволочь”, “самонадеянная посредственность”, “хаотическая и совершенно бессодержательная сушь”… При знакомстве Брамс ему понравился чуть ли не

на авось – в “Гранд-отель”, где Рубинштейн мог случайно застрять, где

предаться слезам, ни даже задуматься над этой смертью.

Концерт, сперва посвященный Николаю

оживлялся роман из жизни великого человека, описания природы, погоды: дурной – для усиления мрачных моментов его жизни или прекрасной – для подчеркивания радостной встречи, или вставки цитаты в прямую речь, иногда в полторы страницы, из статьи, написанной героем через двенадцать лет после описываемого разговора, были выброшены на Западе как хлам. К сожалению, в Советском Союзе до сих пор ими пользуются не только авторы “для широкой публики”, но даже ученые историки. Недавно автор

Февральской революции и 1917 г., где признается, что “разрешал себе реконструировать прошлое на основе документальных материалов и воспоминаний” (чьих?). К этому прибавлено примечание: “Редакция всех диалогов