Виктор Астафьев

и хвостиком согласно повиливала. Но вот и Красная глинка, крутой обрывистый берег с бурыми обнажениями в вымоинах

и собаку, внезапно закаркала призывно, перевозбуждённо. Борис опасливо

Васю́тка встал, поёжился, раскопа́л у́ток, разду́л угольки́. Когда́ костёр разгоре́лся, он погре́л спи́ну, пото́м отре́зал кусо́чек хле́ба, взял одну́ у́тку и при́нялся торопли́во есть. Мысль, кото́рая вчера́ ве́чером беспоко́ила Васю́тку, сно́ва поле́зла в го́лову: «Отку́да в о́зере сто́лько

Грезит колос над узкой межою; Месяц огненным шаром встает, Красным заревом лес обдает. Кротко звезд золотое сиянье,

смыкаются берега, и есть конец озера, но он ошибся. Там был лишь перешеек. Когда туман растворился, перед мальчиком открылось

По-нашему – жарок. Завял он, засох, краса вся его наземь обсыпалась. И люди вот так же, пока цветут, красивые, потом усохнут, сморщатся, что грибы червивые. Недолог век цветка, да ярок, а человечья жизнь навроде бы и долгая, да цвету в ней не лишка…

Ребята – вчерашние школьники, зеленые кавалеры и работники – еще не понимали, что в казарме жизнь как таковая обезличивается: человек, выполняющий обезличенные обязанности, делающий обезличенный, почти не имеющий смысла и пользы труд, сам становится безликим, этаким истуканом, давно и незамысловато кем-то вылепленным, и жизнь его превращается в серую пылинку, вращающуюся в таком же сером, густом облаке пыли.