Как динамический ракурс может казаться частью процессуального, организмический может быть и, действительно, обычно в психологии является частью динамического: о потребностях психологи говорят исключительно как о разновидности мотивов. Но это не единственный и, возможно, не главный аспект темы.
Сам центральный вопрос организмический ракурс формулирует по-другому, не так, как динамический: не что движет психикой, психическими процессами, а что человеку как индивидуальному организму нужно?
Стремление получить это то, что нужно (удовлетворить потребность) может являться, а часто и является побудительной силой, но это далеко не единственная побудительная сила психической жизни. Человек живет в силовом поле, образованном самыми разными силами – от требований социального окружения и воздействия разных идей до внутренних побудителей, идущих от требований физического тела и из бессознательного психического.
Представления о потребностях разработаны в некоторых своих частях довольно подробно. Но не во всех: чем выше уровень потребности, тем менее она изучена. Наиболее очевидны физические потребности – еда, воздух, температура окружающей среды… Что касается чисто-психологических, то здесь понимания гораздо меньше. Что стоит за потребностью в любви – любить и быть любимым? Или – за потребностью в гармонии? Или – за потребностью в самореализации? В информации? В познании? Здесь множество вопросов, на которые психология не знает ответа и не может получить ответа, подтвержденного статистическими методами. Но что еще хуже, большинство из этих вопросов психология просто не задает.
Ответы на большую часть из них требуют более адекватного представления о месте и роли человека в мире, что соединяет организмический ракурс с психоэкологическим (интеракционным).
Здесь просто несколько примеров потребностей, о которых психологи вспоминают редко или не вспоминают вовсе:
– Потребность духовная: подняться над собой, пережить более высокие состояния. Ее частным случаем является эстетическая потребность, но не менее важен и другой частный случай – потребность в мудрости. Шварц не смог найти духовную потребность, потому что искал ее не там: искал среди оформленных культурой, осознаваемых ценностей, а потребность в духовном надкультурна и сверхсознательна. Потребность эта фундаментальная и в разных культурах она принимает разные формы. Иногда эти формы бывали религиозными. А иногда – и антирелигиозными, как у просветителей 18-го века и их наследников.
– Потребность закончить начатое. Потребность в самореализации, реализации идеи своей индивидуальной жизни – ее частный случай.
– Потребность в любовных связях с миром.
– Потребность в психологической безопасности. Она имеет сложную структуру и включает в свой состав, например, потребность в гармонии, потребность в позитивном самоотношении-самопринятии, потребность в освобождения от враждебности, многие потребности в психологической защите и т.д..
– Потребности в информации вообще и в определенных впечатлениях-ощущениях в частности.
Всё это разнообразие нуждается в изучении. И сулит нам немалый урожай на организмическом поле.
Если процессуально-деятельностный язык – язык глаголов, то язык отражения – язык существительных, психических образований. Психика отражает мир, включая и внутренний мир – сама себя саму, свою жизнь. Таким образом психику можно видеть как модель мира – мир, преобразованный психическим зеркалом, душой человека. Но отраженная психическим зеркалом вещь мира – это не просто образ вещи, а образ, неразрывно связанный с отношением человека к отражаемой вещи. Другими словами, отраженная психикой вещь мира включает в себя два компонента: когнитивный (образ вещи) и аттитюдный (отношение к вещи). Таким образом, модель мира объединяет в себе то, как человек видит мир (образ мира), и то, как он относится к тому, что видит, включая сюда, например, события своей жизни или свои стремления.
Модель мира образована сеткой идей, как они представлены в психике. Идеи связывают разнообразные части мира разнообразными отношениями. Мир – это хитро сплетенная сеть. Атомы, связанные в молекулы, ходы шахматиста, связанные в комбинацию, поступки, связанные в стратегию поведения, страны, связанные договорами, – всё это разные уровни Мировой Сети.
Эта макро-сеть в психике становится микро-сетью отраженного психикой мира. Воздействия Мира на человека несут человеку фрагменты знания о Мире, и Мир как бы отпечатывается в человеке. Но конечно, отпечатывается неполно – в виде маленьких копий большого Мира. Маленькие копии тоже сети, но очень сильно прореженные по сравнению с Мировой Сетью. Эти личные сети и вплетают человека в ткань мира.
В модели мира можно выделять разные составляющие, смотреть на нее разными глазами. Например, можно выделять пласт опыта и пласты знания – осмысления опыта: самый нижний – непосредственное осмысление опыта, над ним – осмысление осмысления, знание о знании, знание второго порядка, и так далее, поднимаясь к все более обобщающему и более абстрактному знанию. Такой подход роднит ракурс отражения с биографическим, ведь опыт человека сам по себе связан с историей его сначала приобретения, а потом осмысления.
Другая форма представления модели мира – в виде набора точек в семантическом пространстве свойств, которые человек использует для оценивания вещей мира. Третья – в виде графов, связывающих образы вещей мира отношениями и формирующих таким обазом представления.
Теоретически, в ракурсе отражения психику видит любой исследователь психики. Но мало-кто ограничивается им, так как модель мира огромна и ее трудно исследовать. Исследование растягивается на годы и практический смысл имеет не в профессиональной работе психологов (что-то сделать и что-то этим сделанным заработать), а в самоизучении – области, которой профессиональная психология заниматься по понятным причинам не любит.
Здесь в будущем возможны не столько прорывные открытия, сколько рост удельного веса этого аспекта-ракурса в системе наших представлений о психическом, особенно, когда мы ищем причины тех или иных психологических затруднений.
Отчасти этот ракурс близок к рефлективному и даже мог бы рассматриваться как его часть или разновидность. Подобно тому, как организмический может рассматриваться как часть динамического, а динамический – как часть процессуального. Но у биографического ракурса свой взгляд на психическое пространство. Этот взгляд превращает многомерное пространство модели мира в одномерное: психическое пространство трансформируется в заполняющую пространство свернутую «веревку» времени жизни. Для биографического ракурса реалии мира интересны не сами по себе, а тем, как они появились, сформировались. Здесь психика не столько образ в зеркале, отражающем мир, сколько история формирования этого образа – координата времени превалирует над всеми остальными размерностями психического пространства.
Этот подход развивают психотерапия и личностное консультирование: и там, и там необходимо видеть психику биографическими глазами – как последовательность событий, а лучше – как структуру событий, связанных теми или иными связями. Подход этот плодотворен в том смысле, что позволяет вскрывать энергетически заряженные узлы психики, стимулирующие, а чаще тормозящие развитие и ответственные за неприятные переживания и кризисы.
В плане развития психологии подход этот тоже многообещающий – сулит открытия, которые многим из сегодняшних психологов показались бы фантастическими.
Дело в том, что анализируя событийную ткань жизни и прослеживая происхождение тех или иных психологических проблем, мы очень часто сталкиваемся с непонятным, с «неоткудавзявшимся». Здесь-то как раз и есть точка роста биографического ракурса.
Часто психологи открывают очень личностно значимые образования – определенные вещи или события, вызывающие при прикосновении к ним сильнейшие эмоции. Но при этом эти вещи или события как будто никак не связаны с историей жизни человека, для которого они значимы. Например, ребенок, ничего не знающий и никогда не слышавший о змеях, увидев нарисованную змею, испытывает дикий ужас.
Более того, оказывается, что такие образования существеннейшим образом влияют на жизнь человека, деформируя его жизнедеятельность и личность. Иногда эти деформации становятся и психосоматическими. Психологи пытались, а иногда и сейчас пытаются отыскивать историю этих образований в младенчестве и даже во внутриутробном существовании, но эти попытки остаются малоуспешными.
Расширить круг поисков психологии мешает научная картина мира. Допустить, что эти значимые образования пришли от биологических предков психогенетика еще как-то может. Но предположить их происхождение в предыдущих реинкарнациях – это уже за пределами допустимого научными приличиями.
Тем не менее, такие допущения становятся неизбежными, когда мы распространяем биографический подход на понимание психики как процесса и рассматриваем такие феномены, как способности или талант. А когда мы обращаем внимание на феномен гениальности, то допущения превращаются в знание.
Почему человек хорошо делает и быстро учится одному, но не другому? На эти вопросы психогенетика отвечать и не пытается, а психология как целое и задавать боится. Тем более, ужас охватывает современных психологов, когда их спрашивают о природе музыкальности Моцарта.
Но страхи эти не могут быть вечными: вопросы будут поставлены и ответы на них потребуют ревизии уже не только психологических, но общефилософских – онтологических и антропологических – представлений.
Это поле пока возделано мало, хотя интерес к нему у психологов был всегда. Что есть Я? Очень интересно. Очень, казалось бы, важно. Но как подступиться? Особенно – по-научному? Поэтому дальше, чем изучение образа Я, представлений о Я, отношения к Я, дело не пошло. Но кто видит свое Я? Кто изучает свое Я? Кто относится к себе? Все эти вопросы висят в воздухе.
Между тем, в более продвинутых и потому более маргинальных психологических школах кое-что было замечено. Прежде всего – что Я бывают разными, что в человеке живет очень много разных Я, которые сложным образом взаимодействуют друг с другом. Из записанных по психологическому ведомству школ здесь прежде всего нужно назвать психосинтез Ассаджоли. Из других, не прописанных в академической психологии, – учение Гурджиева-Успенского о множественных Я и о сущности.
Наиболее ассимилированным академической психологией стало учение о ролях, которые играет человек (Берн). Но в нем проблема субъектности (проблема Я) как бы старается остаться незамеченной. Человек играет разные роли (носит разные маски), но кто это – человек, спрашивать в академической среде неловко, чтобы не обнажить свое и собеседника непонимание казалось бы самого простого, но и самого главного вопроса.
То же самое происходит с понятием «отождествление» и с очень важным для него понятием «размер Я» (размер своей части мира). Психологи много говорят о том и другом, учатся и учат произвольно разотождествляться с собой, но кто разотождествляется (и отождествляется) и что стоит за словом «собой», спрашивать неприлично по той же причине. Не более прилично спрашивать, где находится Я, каковы его функции и т.д..
И уж совсем неуловимым для психологии оказалось понятие «сущность» Гурджиева-Успенского. Интуитивно понятно, что это не фикция, а реальность. Но что это такое? И чем отличается от других Я, в частности – от тех субличностей, которые образуют личность. Всё это вопросы, не только не осмыслены, но пока и не поставлены психологами.
25 лет назад в «Психологии духовности» я обозначил эту проблематику как точку роста всей психологии. Такой она остается и сегодня, прогресса за 25 лет здесь не было.
Рефлексия открывает нам следующую феноменологическую картину. Первое, что мы замечаем, что субъектность психики – это субъектность сознания: тот, кто осознает, оказывается как бы оконечностью оптоволокна откуда исходит пучок света сознания (см. рисунок).
Второе, что мы открываем, уже даже не просто наблюдая за собой, а пытаясь управлять сознанием, – это то, что сознание позволяет подняться по оптоволокну к его истоку. Для этого нужно поместить в центр сознания (сфокусировать на нем внимание) сам процесс осознания и его субъект (Я), а потом несколько раз повторить эту операцию. Вот я наблюдаю за собой. А теперь я наблюдаю за наблюдателем, который наблюдает за собой. А теперь я наблюдаю за наблюдателем, который наблюдает за наблюдателем, который наблюдает за собой. И так далее.
Таким образом можно подняться к своему «настоящему Я». Которое, правда, при встрече с ним теряет свою индивидуальность и оказывается частицей надличностного мира. Оказывается, что человек как бы вытекает из надличностного моря и становится индивидуальностью.
Третье открытие – разность разных множественных Я (субличностей). Одни из них оказываются просто ролевыми комплексами поведений-реакций, не связанных с Я. Скажем, я умею программировать и программирую. Процесс идет и идет плодотворно, но как бы без моего присутствия. Мой Я-программист делает свое дело, но меня при этом как бы и нет. Так же автономно, полуавтоматически могут действовать и мои другие Я – Я-покупатель, Я-брат, Я-гражданский активист и т.д..
Другие мои субличности (они-то и образуют сущность) тесно с Я связаны. Можно сказать, что Я их о-свои-ло. Процесс освоение двухстадийный: первая стадия – отождествление, второй – полная интериоризация. В результате Я как бы одевается в психический костюм. Сущность – это и есть Я в психическом костюме. Множественные Я, или субличности – роли, которые я играю, не сливаясь или во всяком случае не полностью сливаясь с маской.
Часто сущность оказывается куда инфантильней многих субличностей: ребенок играет взрослых, оставаясь ребенком. С виду он совсем взрослый, по паспорту ему пятьдесят, а внутри, сущностно – ребенок ребенком. Этот феномен подметил Достоевский (первый разговор князя Мышкина с генеральшей Епанчиной: «Вы совершенный ребенок во всем, во всем, во всем хорошем и во всем дурном, несмотря на то что вы в таких летах… – То, что вы про мое лицо сказали, то всё совершенная правда: я ребенок и знаю это… Ваш характер я считаю совершенно сходным с моим»).
Происходит это из-за того, что психологическое развитие было остановлено и базовые функции, на которых только и может быть построено всё психологическое здание, например, такие как эмоциональное реагирование или простейшие коммуникативные акты, так и остались несформированными. Это не останавливает дальнейшего строительства, но построенное без фундамента, «на песке», здание как бы повисает в воздухе. Почему оно не падает? Потому что из многих «свай», на которых оно стоит, в песок упираются только немногие, под остальными крепкий фундамент. Иначе мы наблюдаем тяжелые психические расстройства. Можно ли укрепить эти висящие сваи позднее? В какой-то степени иногда можно; иногда нельзя совсем. Но и когда это сделать можно, это очень непростая работаю А кроме того, сформированные с опозданием психические функции, как правило, укореняются в сущности не полностью: человек как бы получает костыль или, в лучшем случае, протез, но не настоящую ногу. Отращивать настоящую ему придется в следующей инкарнации.
Соответственно, поведение взрослых субличностей при инфантильной сущности оказывается бессубъектно: не Я это делает, а делается это само собой. Я же, если это не полностью автоматическое поведение, остается здесь просто актером: сущность-ребенок играет во взрослого, но не живет взрослой жизнью.
Это и есть главные открытия, которые обещает нам субъектный ракурс: а) понимание природы Я и характера связи Я с надпсихическим миром; б) понимание природы сущности, ее другости по отношению к природе субличностей и ее места в структуре психики.
Слово «сознание» используют в двух значениях. Первое – часть психики, которая осознается или может быть осознана. Второе – психический процесс осознания: освещения части психики и восприятия внутренним глазом увиденного в свете осознания.
Значительную часть истории научной психологии слова «сознание» и «психика» были синонимами. Это сохранялось во многом и после работ Фрейда – психологи, и особенно, академические, всячески противились признанию того, что психика может быть и бессознательной.
Но, конечно, психика не тождественна сознанию: сознание – это то, как психика переживает, «отражает» себя, результат одного из психических действий, а именно действия восприятия себя. Так в психологию вошло понятие бессознательного.
По понятным причинам бессознательное изучено гораздо меньше, чем сознание, и здесь нас ждут многие открытия.
Но возможно самая важная точка роста при взгляде на психическое в ракурсе осознанности связана не с бессознательным, а с сознанием, с состояниями сознания. Здесь нам предстоит даже не заметить – не заметить этого нельзя, это само бросается в глаза – а понять важность различия между разными состояниями сознания в их информационной насыщенности, или когнитивной сложности, в общем, в том, как много мира отражает наше зеркало в данный момент.
Различия здесь огромны. Весь мир может сжаться до одной вожделеемой (или до одной ненавистной) вещи, до одного «Хочу!» (или «Ненавижу!!!»). А может включать в себя сложную человеческую ситуацию с множеством составляющих ее вещей и отношений между вещами. А может быть еще сложнее и включать в себя весь мир, хотя, конечно, не во всей полноте отношений между вещами мира.
Таким образом, состояния сознания различаются ёмкостью: высокие и яркие состояния обладают большой ёмкостью: яркий фонарь сознания светит сверху и освещает много психики; а емкость низких состояний мала: подвешенный низко тусклый фонарик выхватывает только крошечный кусочек психики. Так в многомерном, очень-очень много-многомерном пространстве психики появляется одно привилегированное измерение – высота (или яркость) состояния сознания.
Это важнейшая тема – психическое пространство не изотропно, в психике есть верх и низ. Ей посвящена следующая глава.
Понимание этих различий и их роли в психической жизни крайне важно для дальнейшего развития психологии. Но не менее важно и понимание устройства бессознательной психики.
Как я уже говорил, представление о том, что такое сознание, дает метафора оптоволокна, соединяющего Я с фонариком-глазом, освещающим и в то же время смотрящим на психику. Фонарик поднимается и опускается, выхватывая из огромной психики то один фрагмент, то другой (фокусируя внимание то на одном, то на другом). Поднимаясь, фонарик высвечивает своим лучом больше психики, опускаясь – меньше.
Но это не просто освещение. Под влиянием света сознания сама психика может меняться, например, болезненные воспоминания утрачивать свою болезненность. На этом свойстве сознания построена вся психотерапия. Оно же – центральное для понимания сути психического и духовного развития.
В психике есть области, легко доступные оптоволокну-фонарику осознания, а есть и менее доступные. Первые часто называют сознательной психикой или просто сознанием (если смещаются с процессуального на рефлективный ракурс). О вторых говорят как о бессознательном. При этом редко осознают, что бессознательное бывает двух видов: бывает проще (в смысле когнитивной психологии и теории информации – информационно проще), ниже сознания – подсознательным, а бывает и сложнее, выше – надсознательным (или сверхсознательным).
Примеры подсознательного – это регулятивные механизмы психики по отношению к физиологическим функциям тела, например, пищеварению или дыханию. Вообще говоря, опускаясь в подсознание, мы можем открывать внутри себя множество систем управления телом. Но это, с одной стороны, непросто, а с другой – небезопасно: необходимость в этом возникает нечасто. Физиологические системы хорошо работают и без нас, и мы немногим можем улучшить их работу. А вот ухудшить – легко. На этом, биологическом уровне психика не нужна и, собственно говоря, ее здесь еще и нет – есть только биологическая система регуляции-управления, присущая всем живым организмам. Психика появляется выше. Граница между биологическим и психическим нечеткая, размытая. Но условно ее можно провести между врожденными («безусловными») рефлексами и сформированными («условными»).
Далее эту линию усложнения продолжают навыки и поведенческие стереотипы – всё то, что человек, научившись этому, затем делает автоматически, не отдавая себе отчета. И наконец, последняя группа подсознательных образований – это вытесненные из сознания психические травмы – комплексы. Именно они являются тем, с чем борются психотерапевты, так как именно незалеченные травмы ответственны за психическое неблагополучие.
Но главные точки роста при взгляде на психику в ракурсе осознанности связаны с изучением не подсознания, а сверхсознания – той области психики, куда у обычного человека сознание никогда не поднимается, потому что оно не может стать настолько емким, чтобы вместить содержание сверхсознательного.
Здесь исследователю предстоит открыть и изучить два канала, проявляющих себя в хорошо известных, но никак не изученных явлениях – вдохновении и совести. Здесь же находится идея человека – программа его жизни, определяющая судьбу. Отсюда спускается вниз световод Я – центра психической субъектности и субъекта сознания. И здесь же присутствуют коллективные души тех социальных общностей, к которым принадлежит индивид – прежде всего, народов, но и человечества в целом, и сравнительно небольших социальных групп, таких как классы или партии.
Изучение коллективных душ позволяет открыть процесс их трансформации в культурную часть осознаваемой психики – часть, оформленную культурой, носителем которой является человек. Это отпечаток культуры (в самом широком понимании слова) включает язык, стилистические особенности поведения, мышления, стереотипов реагирования и т.д..
Pulsuz fraqment bitdi.