Таким образом, английское масонство, предлагавшее более или менее чистый деизм вне всяких конфессиональных ограничений и с большим простором для личных стремлений, могло встретить совершенно подготовленную почву: пиетизм, в разрыве с официальной теологией и, в своих лучших представлениях, проникнутый христианской любовью, был близким предшествием масонства. Развитие последнего объясняется в большой мере также политическими и общественными условиями немецкой жизни, где гнет политический и общественный был еще тяжелее, чем конфессиональный, и где нравственное чувство мыслящего человека еще сильнее могло возмущаться существовавшей действительностью. В начале XVIII в. еще не было той системы «просвещенного деспотизма», которая в последней половине этого столетия если не уничтожила, то по крайней мере несколько смягчила прежнее зло. Время, о котором мы говорим, было временем феодально-канцелярского режима; деспотический произвол множества мелких владельцев (до Наполеоновских войн они исчислялись в Германии сотнями) крайне истощал страну, которая должна была содержать множество больших и маленьких дворов и вместе с тем терпеть от тяжести налогов, от дурных судов и администрации, политическая жизнь вертелась на интриге и не допускала свободной публичности.
Все это оказывало свое действие: религиозное брожение соединялось с общественным; потребность действовать для общего блага производила филантропию пиетистов и развивала манию к братствам и тайным обществам; тягость общественного положения поддерживала мечты о первоначальном христианстве, – пиетисты верили в утверждение царства Христова на земле.
Понятно из этого, что английское масонство могло получить интерес для подобной среды, и, явившись в Германию готовым учреждением, со всеми атрибутами высоких нравственных целей, таинственности и ритуала, оно должно было иметь и действительно имело чрезвычайный успех. Самые искренние, наиболее доброжелательные люди могли искать в нем ответа на вопросы времени: символическая иерархия представляла перспективу высших знаний и высшей добродетели. Уже в первое время распространения лож в Германии в числе адептов масонства являются владетельные лица, в первый раз между людьми, разделенными общественным положением, является сближение в интересах личной и общественной нравственности и человеколюбия.
Подобные условия нашло масонство и в других странах Европы. Везде оно встречало церковный и политический гнет, который вызывал в образованной части общества нравственную реакцию; масонская ложа удовлетворяла развивавшейся потребности в более свободных религиозных взглядах о более свободных общественных брожениях; ее таинственные формулы и обряды были заманчивы по своей новизне и на первое время встречали больше доверия, чем впоследствии. Всему этому и надо, вероятно, приписывать быстрое распространение масонства на Европейском континенте.
Естественно, что новое учреждение, хотя и намеренно удалявшееся от всякого вмешательства в политические предметы, заявлявшее полную покорность властям, тем не менее вызвало вражду и нападения; потому что при всей скромности своих правил оно заявляло новые понятия и нарушало старые обычаи. Масонское общество, или орден, как оно стало потом называться, уже вскоре должно было защищаться от обвинений, какие поднимались против него с разных сторон. Мы приведем несколько отрывков из одной подобной апологии, которая доставит нам образчик того, как говорил о себе сам орден и какие мнения складывались о нем в это первое время. Мы возьмем для этого одну из самых старых апологий масонства, вышедшую в 1742 г.9 Хотя масонское общество называется здесь орденом – вещь новая, а в одной песне, приложенной в конце книги, уже упоминается chevalier de l’Aigle, одна из первых выдуманных «высших степеней», – но в общем характере книги остаются еще черты старого масонства и те простые взгляды на цель учреждения, какие должны были существовать при первом распространении его за пределы цеха, в высшие слои общества.
В своей защите автор старается опровергнуть возражения и обвинения против масонства, уже возбуждавшего подозрения своей оригинальностью и таинственностью. Эти возражения и обвинения были те, что масонство может быть противно религии вообще или отдельным исповеданиям; что его таинственность заставляет подозревать какую-нибудь тайную безнравственность; что оно может скрывать партию, противную властям; что масонство может облегчать заговоры; что многие члены общества ведут себя дурно и т. д.; наконец, что тайна общества не нарушается членами его из страха тайного убийства. Опровергнув все эти подозрения, автор Апологии на вопрос о цели ордена отвечает таким образом:
«Я думаю, – говорит он, – что публика вправе сделать нам этот вопрос; а мы, если есть какие-нибудь выгоды быть членами этого ордена, мы обязаны не скрывать их: итак, я считаю восемь главных выгод:
I. Орден соединяет в одном духе мира и братства всех своих членов, какой бы партии они ни были и в каком бы исповедании ни были воспитаны: так что каждый, оставаясь верен и ревностен к своему собственному исповеданию, с не меньшим жаром любит братьев, которые, правда, разделены различием в объяснении догматов и в обрядах богослужения, но которые, однако же, каждый в своем исповедании, питают ту же надежду и то же доверие к вечной жертве Бога, восхотевшего умереть за них. Это соединение тем более удивительно, что оно могло бы показаться невозможным, если бы опыт, постоянно повторяющийся в ордене, не доказывал, что это соединение действительно существует в нем; это – соединение сердца, какого всегда желали самые мудрые и самые благочестивые люди, – если нет соединения в догматах.
II. Орден делает братьями вельмож и простых людей (des Grands et des Petits); он сближает их друг с другом, не смешивая ни имущества, ни сословий, – в чем он умел избежать опасности, в которую впали некоторые христиане последних веков, которые хотели основать общность имущества между всеми людьми, или, по крайней мере, между всеми людьми их мнений, – вещь совершенно неисполнимая, если бы их общество стало многочисленно. Здесь знатный хочет уничижиться и сделаться братом простого человека и публично почтить его этих именем; он помогает и покровительствует ему во всех случаях, справедливых и согласных с правилами милосердия. Но если знатный хочет снизойти до незнатного, этот последний рано научается не допускать в себе гордости, не злоупотреблять братством, столько для него лестным и столько способным утешить его в посредственности его состояния, – не забывать того, чем он обязан тому, что превосходит его положением, происхождением и средствами. Он тем с большим усердием и верностью исполняет те справедливые и разумные услуги, которых знатный от него требует, что он знает, что делает это для брата, и брата признательного. Наконец, знатные и незнатные все обязаны, каждый по своему положению, взаимно содействовать общему благу и счастью, и мало того, довольно редко случается видеть, чтобы эта обязанность пренебрегалась.
III. Все славные ордены, установляемые государями, составляют удел знатных, недоступный для простых людей; орден, о котором мы говорим, возвращает последних остальным людям, безразлично допуская их наряду с самыми знатными лицами.
IV. Всякий член ордена имеет право войти во все ложи мира, это выгода, которая, за недостатком более специальной рекомендации, доставляет владеющему ей одно из самых легких средств познакомиться со многими хорошими людьми, – и которая, в случае непредвиденного несчастья, как воровство, кораблекрушение и т. п., дает ему возможность найти помощь у братьев, пока он успеет оглядеться (de se reconnaitre) и извлечь из своих собственных дарований средства существования; или, если он иностранец и имеет ресурсы в своем отечестве, пока он успеет получить оттуда, что нужно, для исполнения своих планов, которые побудили его к путешествию.
V. Удовольствие узнавать братьев, хотя и в чужой стране, язык которой неизвестен, и, никогда не видевши этих братьев прежде, узнавать посредством языка и знаков, употребляемых в ордене повсеместно: этот язык и знаки служат вместе с тем к тому, чтобы отличить брата от какого-нибудь другого человека, который бы захотел ложно воспользоваться этим именем.
VI. Удобство в очень короткое время узнать знаки и выражения, составляющие этот своего рода универсальный язык. Средство, которое, за незнанием языка страны, дает возможность понять и узнать друг друга, в каком бы месте мира мы ни нашли братьев ордена.
VII. Более общая выгода состоит в том, что если единство и братство в известных отношениях простираются только на братьев самого ордена, то вместе с тем братья обязываются оказывать помощь и содействие всем другим людям, насколько позволяют им средства, – и делать это, не обращая внимания на религию или отечество этих людей, но по мере той нужды, какую несчастные могут в этом иметь.
VIII. Наконец, самые обязательные правила братьев составляют 1) исполнение: обязанностей к Богу, – каждый делает это смотря по тому, что предписывает христианская религия вообще и, в частности, то из христианских исповеданий, в котором он вырос; 2) неизменная верность государю, или в качестве его природного подданного, или приобретенного, или, наконец, в качестве человека, живущего в его государстве и пользующегося публичной безопасностью под его покровительством; 3) любовь к своему собственному семейству и забота о нем; 4) милосердие, всегда готовое действовать в пользу ближнего, под именем которого разумеются по началам христианской веры все люди, не исключая и самых врагов».
Но такое положение вещей сохранялось, по-видимому, очень недолго. Новая среда должна была оказать свое влияние на характер общества, и, когда оно приобрело обширный круг членов, оно скоро подверглось различным искажениям. В Англии масонство стояло выгоднее, потому что было до некоторой степени естественным продолжением старого учреждения и существовало в обществе более свободном. Здесь обстоятельства были иные, оно легче подпадало посторонним влияниям, ему легче было подставить другие цели, чем те, какие в нем, собственно, были.
Во-первых, орден представлял только немногие положительные пункты содержания, он не имел строго определенной системы понятий, и при каждом переходе в новую обстановку орден должен был определяться характером самих людей. Масонство представляло внешние формальности, проповедовало нравственную «работу» над «камнем», взаимную братскую помощь, – но ближайшее определение его тенденций и их практическое исполнение могло быть очень разнообразно. Поэтому к ордену могли принадлежать и люди довольно свободных религиозных мнений, рационалисты, отделившиеся от официальной церковности или равнодушные к ней, и пиетисты со всеми их увлечениями; здесь были и люди просвещенные, и здесь же, как увидим, могли найти себе приют всевозможное мистическое шарлатанство и крайний обскурантизм. Наконец, в ордене, вероятно также рано, явились и люди совершенно пустые, которые искали в нем одного развлечения и застольных удовольствий; или люди избалованные аристократической ленью и желавшие, ценою нескольких формальностей, достигнуть высшего знания, на которое им не хотелось потратить времени, нужного для серьезного образования.
Наконец, существенно подействовали на орден разные, между прочим, политические интриги и простой обман.
Прежде всего это обнаружилось в основании и распространении так называемых высших степеней.
История их до сих пор темна и запутанна. Сущность их состоит в том, что масонские руководители начали утверждать, что три известные масонские степени не заключают в себе всей той мудрости и таинственного учения, какими владеет масонство, что эти учения сообщаются в высших степенях, следующих за степенью мастера. Когда раз подан был пример нового изобретения, оно распространилось чрезвычайно быстро; в масонстве размножились различные «системы», и, за исключением английского масонства, не осталось масонского союза, который бы не был преисполнен высшими степенями.
Высшие степени легко прививались к масонству потому уже, что масонство постоянно говорило о тайне и основывалось на легенде, которая способна была к развитию и вариациям. Символическая тайна ремесленного каменщичества, в новой форме масонства, стала тайной нравственного знания, которой масонская легенда давала смысл тайного учения, будто бы переходившего с древнейших времен от одного поколения избранных людей к другому. Первая история ордена, помещенная при «Конституциях» Андерсена (1723 г.), уже ссылалась обстоятельно на древние времена и их высокую мудрость. Если тайна масонства принадлежала только избранным и если вся глубина ее доставалась только немногим, то понятно, что, начав с этого, можно было наконец эксплуатировать эту «тайну», и притом в любом желаемом смысле. Раз убежденный и легковерный масон становится искателем этой тайны, и людям с некоторою изобретательностью и знанием масонских приемов не трудно было сочинять новые градусы, сверх трех общепринятых. Эти новые «градусы» появляются вообще около 1740 г. или немного раньше, и первая эксплуатация масонства, как говорят, началась под иезуитскими влияниями, когда масонству хотели дать скрытую цель восстановления Стюартов. Первым источником «высших степеней» были французские ложи, или английские ложи во Франции. Шотландец Рамзай (1686–1743), воспитатель и приверженец претендента Карла Эдуарда Стюарта (Иаков III), считается вообще основателем высших степеней; он первый имел в этом смысле решительное влияние и поставил масонство в связь с крестовыми походами и мальтийским рыцарством. Несколько позднее стали выдавать его за прямое продолжение и наследие тамплиерства, или храмовых рыцарей, которые были будто бы специальными хранителями и служителями древней «тайны». Рыцарство или рыцарские степени стали с этих пор почти всеобщей принадлежностью высших степеней. Масонское общество начинает (около 1740 г.) называться орденом.
Само собою разумеется, что историческая преемственность, которую утверждали новейшие рыцари, требовала доказательств; необходима была история ордена, и действительно явились целые поддельные истории с разными вариациями по разным «системам». Так, например, сочинена была целая история тамплиерства, в которой перечислены были все мнимые гермейстеры ордена, от Якова Моле, сожженного в XIV столетии, до барона фон Гунда, который в 1751 г. вообразил себя гермейстером возобновленного тамплиерства.
Изобретатели подложных историй должны были, конечно, заботиться об исторической вероятности своих рассказов; для этого они рылись и в действительной истории, придумывая, вероятно, комбинации событий, собирая таинственные символы и предания. Впоследствии знатоки дела, как, например, Николаи, нападали на следы подделок и отыскивали мнимые тайны, сохранившиеся будто бы по преданию только в ордене, – в печатных археологических книгах XVII столетия, но на первое время и в той мало ученой публике, к которой обращались прежде всего эти изобретения, подделки и не подозревали, и ее отчетливость усиливала убеждение новых адептов в великой древности и старой славе ордена. В самом деле, чтобы видеть подделку, надо было быть ученым археологом, надо было напасть на те же книги, обыкновенно редкие и забытые, которыми пользовались изобретатели, – а где же можно было найти такую ученость между французскими сеньорами, немецкими баронами и купцами (не говоря уже о старых русских барах и среднем дворянстве), из которых набирался главный контингент ордена? Впоследствии в этом новом усовершенствованном масонстве не раз открывались самые наглые обманы, такого и подобного рода, – но первое впечатление было уже сделано, и легковерие находило себе выходы, относя обман только к отдельным дурным людям или к одному частному случаю, и продолжало держаться прежнего.
Так в течение нескольких десятков лет держалось мнимое «тамплиерство», в разных своих формах имевшее поклонников и у нас. Около половины XVIII столетия немецкий масон, барон Гунд, вступил в Париже в сношения с английским претендентом (это был уже третий претендент, Карл-Эдуард) и его советниками, и здесь решена была новая интрига. Для придания Клермонской системе большей важности пущена была в ход история (для которой сфабриковали фальшивые грамоты и пергаменты) о непосредственном происхождении этого масонства от знаменитого средневекового ордена тамплиеров. Это была известная в истории масонства система «строгого наблюдения» (stricta observantia), которая, при крайнем легковерии адептов, нашла в Германии множество ревностных приверженцев. Барон, по-видимому, имел при этом свои соображения: интересы Карла-Эдуарда отступали на второй план, и в виду имелось сделать из масонства настоящий рыцарский союз дворянства, и, покамест союз еще не основался в полной форме, Гунд, как говорят, умел извлечь выгоды из своей масонской индустрии10.
Не мудрено, что, когда подан был первый пример такой эксплуатации или таких украшений масонства, этот пример нашел немало последователей, отчасти фантазеров, которые и сами до некоторой степени верили в выдумки, отчасти простых обманщиков. Так после тамплиерства является шведское масонство, система Циннендорфа, Клерикат, розенкрейцерство и т. д. В шестидесятых и семидесятых годах масонские дела находились в особенном оживлении, и в среде лож происходили усиленные интриги и волнение: в масонство проникают новые формы мистицизма и новые извращающие элементы. Из новых масонских сект для истории русских лож особенный интерес представляет немецкое розенкрейцерство или «орден златорозового креста». Это была первоначально темная мистическая и каббалистическая секта, заявившая о себе еще в начале XVII столетия; теперь вздумали возобновить ее, приписывая розенкрейцерству древнее происхождение, будто бы доходившее до самого Адама. Розенкрейцеры хвалились глубоким знанием теософии и тайн природы, перешедшим к их ордену, по преданию, от древнейших времен, и во второй половине XVIII в. успели занять в немецких ложах влиятельное место. Розенкрейцеры выдавали свои познания за высшие степени обыкновенного масонства; этих степеней стали всеми силами добиваться простодушные люди, искренно искавшие разрешения вопросов о божестве, человеке и природе, – люди, которые не в состоянии были разъяснить себе этих вопросов путями научного знания и потому совершенно безоружно отдавались во власть самого безграничного мистицизма. Мы увидим, что «розенкрейцерские степени» – главнейшим раздавателем которых был под конец столетия прусский министр Вёлльнер в Берлине – были предметом горячих стремлений и для наших масонов.
В розенкрейцерстве масонство, первоначально либерально-деистическое, становилось сектой крайних мистиков и потому обскурантов. К этому извращению масонства присоединились, как утверждают, и иезуитские интриги. Мы видели, что иезуиты уже при первом появлении масонства на континенте, сумели попасть в него и захватить часть его в свои руки; барон Гунд также стоит к ним в известных отношениях. Орден действительно мог казаться для иезуитов удобным средством для различных целей: он мог доставлять многочисленные связи, с помощью которых можно было обделывать разные нужные дела; он мог приносить им и более обширную пользу, потому что масонство, с развитием его теософско-мистического вздора, могло успешно служить для помрачения голов, к которому они всегда стремились. Интриги иезуитов в этом смысле в особенности усилились при запрещении ордена (1773 г.): запрещение уничтожило его официальные формы, но, конечно, не уничтожило людей и их коренных стремлений; множество экс-иезуитов, явных и тайных, сохранили влиятельные положения, особенно придворные, при которых им было очень удобно работать втихомолку для возвращения прошедшего и для поддержания принципа.
Отчасти в связи с иезуитскими проделками стоит и необычайное развитие шарлатанства. Весьма крупными шарлатанами были уже и сами основатели тамплиерства или розенкрейцерства; но были люди, еще более нагло промышлявшие мнимой масонской мудростью или мистическими чудесами. Таковы были, например, знаменитый в свое время дармштат-ский обер-гофпредигер Штарк, изобретатель тамплиерского «клериката», или мнимой духовной отрасли этого масонского рыцарства; или пастор Роза, проповедовавший каббалистическую философию в Йенской ложе, которая приобрела этим большую славу. Таков был и известный в летописях масонства Джонсон (собственно, Беккер, или Лейкс), который выдавал себя за посланного от высших орденских властей Шотландии в Германию для преобразования масонства.
Ему удалось собрать с этой целью братьев «строгого наблюдения» на масонский конгресс в 1764 г. Здесь выбран был гроссмейстером герцог Фердинанд Брауншвейгский. Джонсон утверждал, что его преследует но пятам Фридрих Великий; поэтому на конгрессе он расставил братьев на стражу в полном тамплиерском вооружении, и, покамест эти патрули разъезжали, а остальные братья занялись пустыми церемониями, Джонсон сделался невидим – вместе с кассой ордена.
Против этого чуда были, однако, приняты меры: Джонсон был изловлен и посажен в Вартбург, потому, вероятно, что обманывал уж слишком крупных людей. Наконец, под фирмой масонства стали совершаться шарлатанства неслыханных дотоле размеров; орден становился гнездом самого наглого обмана и пошлого невежества. В нем пропадали последние искры его первоначального характера, и он все больше становился на дорогу мистического фанатизма, злобной вражды к просвещению и эксплуатации невежества и дурных страстей. В то же время, когда патер Гаснер, стоявший в ближайшем отношении к иезуитам, совершал свои чудесные исцеления, доходившие до настоящего скандала, но, впрочем, приводившие в восторг Лафатера11, – в среде самого ордена происходили не менее дикие вещи: одни были духовидцы, по Сведенборгу; другие обращали на мистические цели животный магнетизм, провозглашенный тогда Месмером; содержатель кофейной в Лейпциге, Шрёпфер, занимался вызыванием духов; розенкрейцеры занимались алхимией и магией; наконец, стоит назвать имена Сен-Жермена, Казановы, Калиостро, чтобы показать размеры мистификации, обходившей всю Европу и опять выбиравшей орден сценой своих подвигов. Калиостро выдумал даже, для большого удобства своих представлений, особый, «древнеегипетский орден», основателями которого он называл уже не меньше как Еноха и Илию, и находил простаков, которые шли к нему. Были, правда, и теперь люди, проникнутые искренней любовью к человечеству и старавшиеся возвратить ордену его прежний нравственный характер; но эти люди были пока бессильны против мистического помрачения. Мы увидим дальше, что это извращенное положение вещей отразилось своими влияниями и на тех людях немецкого общества, которые хотели бороться с иезуитами и обскурантами: иллюминатство, основанное с этой последней целью, заимствовало отсюда многие свои непривлекательные черты.
Чтобы закончить характеристику этого положения вещей – бросающего много света и на склад тогдашнего русского масонства, – мы приведем несколько суждений Шлоссера, который был близок к эпохе этого удивительного брожения умов и, по своей общей точке зрения, может быть признан вполне компетентным судьей. Начиная свой рассказ о разных тайных орденах в Германии во второй половине XVIII в., он говорит:
«Большинство всех тех людей, о которых мы будем рассказывать, не были ни шарлатанами в тесном смысле слова, ни людьми пустыми, ни совершенно презренными людьми (как барон Книгге), думавшими только о выгоде и житейских удобствах, отрицавшими и презиравшими все высокое и благородное в человеке, – большинство главных деятелей в этих обществах было вовсе не таково… Эти люди и эти ордена, с их пристрастием к таинственным церемониям и учениям, представляются нам не столько виновниками, сколько результатами медленно развивавшегося нового порядка вещей, следовательно, представляются средствами и орудиями вечного хода судеб, порождающего и уничтожающего миры, пользующегося то формой для выработки содержания, то содержанием для выработки формы…
Почти все основатели тайных обществ старались пользоваться для своих целей символами, гиероглифами и ложами масонов, и невинные игрушки этого тайного общества часто употреблялись во зло. Обряд принятия в члены, с клятвами и торжественностью, повышение из степени в степень, подчинение одних другим – все это привлекало в орден членов; символы и гиероглифы возбуждали в простаках и глупцах надежду получить за свои деньги знание важных тайн; ловкие люди, сластолюбцы и авантюристы искали и находили в ордене покровителей, протекцию, рекомендацию, светские удовольствия, приятность которых усиливалась замкнутостью для непосвященных. Скептик мог говорить в ложах свободнее, чем в простом светском обществе, где следила за ним государственная и церковная полиция. Люди, хотевшие пользоваться орденом для своих выгод, завлекали своих масонских братьев, придумывая формы строгого и слабого наблюдения, циннендорфства и розенкрейцерства, мартинизма, тамплиерства и т. д.
Принцы, графы, бароны, праздношататели и богачи искали в тайных обществах философского камня и приобретаемой без труда мудрости, – эти привилегированные в гражданском быту люди хотели получать и знание по привилегии… Люди, находящие слишком обременительным медленный, предписанный человеку Провидением путь к цели всех человеческих стремлений, посредством труда, усилий, мышления, всегда возлагали свою надежду на внезапное раскрытие тайны известных знаков и символов.
Сам Фридрих Великий, при окочании Силезской войны, еще принадлежал к ордену и вышел из него лишь незадолго перед Семилетней войной, в ту самую эпоху, когда начали злоупотреблять орденом для всяких обманов, и запретил посещать ложи своим министрам, бывшим членам ордена. Обманщики стали пользоваться ложами и тайнами масонов еще в 1760–1770 гг., и некоторые из этих людей приобрели огромное влияние на орден, имевший тогда множество членов… Мечтатели и плуты находили для себя большое удобство пользоваться для своих целей орденом, который, по своему устройству, только немногим посвященным давал ключ таинственного тумана… Так называемое масонство строгого наблюдения сделало многих немецких государей, баронов и графов орудиями и жертвами плутов; некоторые, например храбрый Фердинанд Брауншвейгский, не образумились и тогда, когда все обманщики, один за другим, были публично разоблачены.
Экс-иезуитам, замечает Шлоссер о том же предмете в другом месте, была очень приятна и полезна мечтательность, появившаяся тогда между протестантами, как реакция против легкомыслия энциклопедистов… Наклонность немецких и вообще северных натур сочинять себе очаровательные призраки в туманах фантазии и под суровым небом, при скудости и тяжести общественной жизни, создавать себе другую жизнь в мечте – эта наклонность, возведенная в философскую систему Лафатером, Клавдиусом, Гаманном и др., увлекала тогда все чувствительные немецкие натуры к мистическому сантиментализму.
Этой наклонностью добродушных немцев уноситься духом из страны рабства, повиновения и смирения, в которой живет их тело, в воздушные высоты фантазии, а не одним влиянием иезуитства и шарлатанства надобно объяснять тогдашнее фиглярство тайных обществ и мистически сантиментальный лунатизм многих модных писателей того времени»12.
Pulsuz fraqment bitdi.