Kitabı oxu: «Большой стиль и русская проза 2020–2025 годов»

Стратегия

О нашей пипеточной литературе

Да, блаженны миротворцы. Но далеки от блаженства имитаторы миролюбия. Они превращают словесность военного времени в болотистую риторику, в убаюкивающий поток сладких, вкрадчивых, весьма интеллигентных голосов. Если резче: много лет стратеги, напрямую причастные к русскому литературному процессу, работают на повышение его вторичности и маргинальности. Сознательно это происходит или усилия носят косвенный характер – второй вопрос. Главное в другом. Ответственные лица, особенно те, что раздают премии, делают вид, что у нас ренессанс. Однако за пределами тусовки никто оптимизма не разделяет.

«Русская литература должна заткнуться!» – не такой уж далекий подтекст разных усилий в этой области. С начала СВО они только нарастают. «Русская литература заткнулась, ей давно уже нечего сказать. Она потеряла конкурентоспособность. Чтобы убедились, дадим Нобелевскую хотя бы Алексеевич», – такова реакция читающих недругов задолго до роковых событий. Они уверены: на советских русское кончилось. А Светлана Алексеевич – для смеха и деконструкции возможных попыток восстать из пепла.

Всегда журнал «Наш современник» был знаменем, теперь это пипетка. Созданный Юрием Селезневым и Вадимом Кожиновым, Юрием Кузнецовым и Станиславом Куняевым, «Наш современник» был главным и едва ли не единственным очагом сопротивления разнузданным либеральным сюжетам. Ярко выраженный правый фланг отечественной словесности, дерзкая убежденность в том, что русское слово имеет смысл само по себе, без постмодернистских вывертов и новомодных селекционных экспериментов! Я всегда знал, что здесь (и только здесь) статьи о Селезневе и Достоевском, Кузнецове и Бодлере, Лихоносове и Тарковском, Кожинове и Прилепине, Проханове и Антипине будут опубликованы, прочитаны, оценены. Это представлялось особенно справедливым, учитывая, какие деньги и прочие ресурсы внешней эффективности вкачивают в противоположный фланг.

В декабре 2020 года умер Александр Казинцев. Заменить его – мыслителя, публициста, редактора – нельзя. И все же привлеченный Казинцевым Андрей Тимофеев быстро сумел вырасти в достойного наследника. Хорошо, скажем спокойнее: продолжателя. Настолько состоявшегося, что громко прозвучала его речь против Сергея Шаргунова и могущественной АСПИР, против их системного неучастия в борьбе с Западом.

Эй! А может, с Западом совсем не нужно бороться? Да я и не против, ведь десятки лет преподаю литературы Европы и Америки, являюсь внуком известного американиста-литературоведа. Только ведь не я придумал эту борьбу. И не АСПИР молчанием ее остановить. Когда-то мой сын, совсем маленький, при появлении чужого дяди закрывал глаза. И дядя исчезал, и рай возвращался. Тут у нас литературные мужички завешивают очи. Надо же, не помогает. С битвой цивилизаций принципиально другая история.

В общем, утром следующего дня Тимофеев уволен. Трудно было поверить, но пришлось: Сергей Куняев, несгибаемый боец, автор многих по-настоящему сильных русских речей начал заниматься демонтажем классической платформы «Современника» ради вхождения в модный, финансово застрахованный пул адептов умеренности. Подведение итогов литпремии им. А. И. Казинцева (я был членом жюри номинации «Критика»), уничтожение обложки с Мининым и Пожарским сигналили о гибели флагмана в водах управляемых, тщательно скоординированных компромиссов. Посвященные говорят, что Куняев не инициатор, он просто согласился, лишь поддался и подписался под изменениями. Что ж, пусть будет так.

Процесс трансформации редакции и самой идеологии журнала подробно описан Александром Сегенем в первом номере «Литературной газеты» за этот год. Предательство и преступление – главные мотивы публикации о беде семьи Куняевых, о превращении боевого издания в нечто аморфное и уж точно безыдейное. Я думал, Сергей Куняев или на дуэль Сегеня вызовет, или даст такой ответ, что Пожарский с Мининым сами срочно вернутся. Увы, повисло молчание. Лишь 11 февраля в той же «Литгазете» вышла статья Карины Сейдаметовой, взявшей неформальную власть в «Современнике» и объявившей о возвращении к «пушкинской основе». А статья, не пожелавшая заметить страшных обвинений Сегеня, называлась «Какие мы с вами счастливые».

Не мы, а, наверное, вы. Не счастливые, а лукавые. Или, по крайней мере, не собирающиеся называть вещи своими именами. «Наш современник» с грязным пятном вместо героев, с мягкой и осторожной либеральной братией в содержании – впечатляющий пример важной тенденции в литературном менеджменте наших дней. Стереть индивидуальность, завесить серийными шторами мировоззренческую воплощенность, под видом новой политики ради молодых набрать особых молодых. Просто представьте на мгновение, что сказал бы Казинцев, увидев в жюри конкурса своего имени Елену Погорелую? Кто в курсе, тот поймет. Я уверен, что Погорелая – сильный литератор. Но при чем здесь «Наш современник»?

Что случилось, Сергей Станиславович? Не в частном разговоре, а в сильном публичном слове ты объяснишь, что происходит? Ты ведь не можешь не понимать, что большинство читателей «Современника», особенно живущих в провинции, находятся на стороне изгнанного из журнала Сегеня. Когда они слышат твое молчание, они понимают то и так, что я лучше завершу эту тему.

…И тут вспоминаю «новый реализм» – ровесника тысячелетия. Трое их было на старте – антипелевинцев, противосорокинцев: Захар Прилепин, Роман Сенчин, Сергей Шаргунов. Прилепин – на Русской войне: от «Патологий» и «Саньки» до прямо сейчас публикующихся сетевых постов. У моего друга Юрия Павлова к самому просиявшему из «новых реалистов» достаточно претензий (апологетика ленинизма, море фактических ошибок в «Есенине» и «Шолохове»), однако судьба Захара Прилепина – это борьба за литературу, которая творит национальное героическое сегодня. Чтобы писать, Прилепин живет. Представьте, это редкость сегодня, ибо пипеточные тексты делаются совсем иначе. Автору «Обители» и человеку Донбасса все-таки хочется в вечность, а не только на полку премированных, похожих на профессоров успешных субъектов.

Роман Сенчин удивляет меня последовательным торможением художника в границах принципиально скучной обыденности. Неужели реализмом следует назвать отсутствие силы мысли и поступка при скрупулезной фиксации разных предметов своего времени? И если ранние повести («Нубук», например) или зрелые «Информация» с «Елтышевыми» казались невеселым экспериментом по превращению Андреева и Уэльбека в лишенную интриги горизонталь правдоподобного аутсайдера, то «Дождь в Париже» и «Русская зима» разозлили по-настоящему. В первом тексте историософия кризисных постсоветских лет тонет во французском запое провинциального туриста. Во втором Сенчин рассказывает о создании новой семьи, вяло развлекая сообщениями о прежних любовях супруги, известной в театральных кругах. И угораздило же меня дочитать «Русскую зиму» вечером 23 февраля 2022 года! Злой Вячеслав Огрызко как-то предположил, что из современной литературы для будущего останется именно Сенчин. Вы тоже согласны с Огрызко, что так создавать значит остаться в веках?

О Сергее Шаргунове, с печалью. Лучшее, что он написал – «Отрицание траура», юношеский манифест «нового реализма». Самое заметное из сделанного – стабильное депутатство, руководство писательским союзом; все это закономерная трансляция – и желания участвовать-помогать, и огромного себялюбия. Его АСПИР – самый заметный из постсоветских литературных проектов. АСПИР есть кому, есть за что благодарить. Например, мне. Помню о замечательном приезде Андрея Аствацатурова в Краснодар по инициативе организации, студенты запомнят навсегда. Однако в масштабе культурной политики Ассоциация союзов писателей и издателей – высочайшая координация аполитичности в эпоху фатального возвращения эпоса, отказ от аттестации нашего времени как определяющего для судьбы России момента. Молчание Шаргунова по ключевым вопросам, неучастие в нужный момент в думских голосованиях давно стало анекдотом, который надоело слушать. Впрочем, и катастрофа «Нашего современника» – в границах этого анекдота. Всем слышная проповедь о том, как и что писать, о чем говорить и не говорить – тоже здесь. Войны, по мнению АСПИР, быть не должно. Русской литературе предписано быть тихой.

Присматриваться и прислушиваться к осторожности старших товарищей, пребывать в политкорректности, желательно пройти курсы начинающих писателей, копаться в личных травмах, слушаться редакторов или верховных авторов – таковы простые заповеди бывалых победителей. Даже Людмила Улицкая¹ и Марина Степнова хвастаются, что у Елены Шубиной их заставили поменять названия отнюдь не периферийных романов, принять навязанные «Зеленый шатер» и «Сад». И пошли продажи, и пришли премии, и стали редакторы значительнее авторов…

Вы догадались, что я не научную статью пишу. Иначе пришлось бы покопаться в высказываниях Павла Басинского, одного из лидеров, возлюбивших серединную словесность. Будто призван он смягчать наши милитаристские нравы и ложные эпосы чувствами добрыми – то жизнь Льва Толстого кратко перескажет, то Анну Каренину беллетристично приблизит. Гляньте хотя бы на одну статью Басинского: «Мы должны ценить наши русские таланты, даже если не совпадаем с ними идеологически» («Российская газета», 1 октября 2023 года). Автор советует прочитать книгу Дмитрия Быкова* о Зеленском и понять всех гуманитариев, уехавших из страны и желающих ее разрушения. Басинский вмонтировал в эту и ряд других публикаций евангельский призыв любить врагов. Он думает, что христианин. Он хочет казаться христианином. У меня иные мысли: Басинский, очень умный человек, в этих движениях ума далек от насущных проблем православия.

Не менее умна и прекрасно образованна еще одна властная фигура литературного процесса – Галина Юзефович. Читает по-стахановски много, в курсе всех новинок, жадно реагирует на каждый факт риторического либерализма. Россию последних лет ненавидит сердцем и умом, ждет поражения Москвы и суда над нами. Так она же явный враг, высокопоставленный литработник Запада? Можно и так. И все-таки обозначенная нами пипетка с Галиной Юзефович соотносится без особых проблем. Вот я о чем, поясню. Оказывается, Яхина написала одну из самых лучших книг десятилетия. Янагихара со своим гей-романом «До самого рая» – гениальный прозаик, которого невозможно не прочитать. Юзефович на полном серьезе, без всякого юмора пишет, что в новейшей русской литературе побеждают молодые женщины: Васякина, Володина и подобные им мастерицы. А ЛГБТ-проза – это литература истинной свободы, проверяющая нас на качество столь необходимой толерантности.

Галина Леонидовна все понимает и о Яхиной с Васякиной, и о нарративах сексуальных ненормативов. Но ведь на службе она – на службе глобализации как самой понятной и одновременной скрытой формы западной диктатуры. Разумеется, нельзя, считает Юзефович, ограничиться внешней отменой русской культуры; надо провести собственный, внутренний, национальный кэнселинг имперских амбиций в словесности. Созидающего народ Вергилия нам не положено, ограничимся лирически совершенным Катуллом. Этот резонансный телеграм-пост Юзефович, написанный летом 2022 года, оказался центром дискуссии в «Вопросах литературы». Об этом позаботилась вступившая в спор Анна Жучкова, отвечавшая тогда за динамичную рубрику «Легкая кавалерия». И я принял участие, не так давно все это было. Да нет уже в большом литературоведческом журнале Жучковой, кавалерия унеслась в другом направлении, а шайтановские «Вопросы литературы» проследовали параллельным курсом с «Нашим современником» – в стан действительно мощных пипеточников, где давным-давно царит «Новое литературное обозрение» с ярко выраженным проектом денационализации словесности, превращения ее в источник социологии и универсальной гуманитаристики. Она и сейчас способна обеспечить правильно мыслящих субъектов грантами. Правильно мыслить! Как много решает это в текущем литпроцессе.

Не раз (например, в статье 2021 года «Жажда словесности в пустыне беллетристики», «Литературная Россия», № 18) говорил о той власти, которую имеет в нашем литературном мире доктор Живаго. Все иноагенты веруют в него вместо Христа, оправдывая свой метафизический и вполне реальный исход из России в царство совсем иллюзорной, далекой от пастернаковской гениальности. Михаил Шишкин* на одной из конференций, именно ему посвященной, сообщает, что при выходе из метро «Щелковская» лечил или даже заговаривал разболевшийся живот стихами знаменитого доктора. При чтении шишкинского «Письмовника» легко соглашаешься с направлением мысли автора: все в этой черной жизни суета, особенно тело свое и тело государственное, война и возраст, инстинкты и смерть, но есть один выход – в сверхматерию Слова, в царство эскапистских архетипов, в мир сугубо личных, недоступных народу и агрессору речей. Недоступных народу-агрессору. Гностиком в последние десятилетия быть модно; гамлетизм, правда, лишенный энергии датского принца – наше все. Настолько модно и ожидаемо, что в круглосуточных литаптеках гностицизм-гамлетизм прописывают как самое верное из паллиативных средств против российской тошноты. А как с Дон Кихотом обстоят дела? Он только у Проханова и скачет, ради пяти империй распинаясь. Так Проханов сегодня не наш герой, ибо к компромиссам и договорам с Молчалиным не причастен.

Бедный Живаго, гениальный поэт и монарх пипеточного царства одновременно! Иноагент Улицкая*, иноагент Акунин* – сколько здесь знати, как однообразны их бальные вечера… Вспоминаю, как в 2012 году Борис Акунин* объявил об издании первого серьезного, мировоззренческого романа. «Аристономия» называется. Сразу прочитал. Какое же вышло убожество, прости меня Господи за откровенное осуждение.

В наличии беда такая – боготворят наши живаговцы главную фигуру нобелевского романа, да вот своего сильнодействующего героя создать не могут. Все так и должно быть: из пипетки можно выдавить соответствующие фразы и относительные красоты охлаждающего небытия (тут Пелевин просто мастер!), но личность художественная при таком почти медицинском минимализме не рождается. Сюжет мстит за презрение к эпосу, за желание превратить народ в пшик, за тотальность виртуализации тела жизни в субъективности стерильного слова. Ты занят собой, ты путешествуешь по интеллектуальным альтернативам? Но живешь кабинетно и бессолнечно, а иногда и совсем против своей страны живешь. Так откуда взяться властному герою?

Особенно эта драма заметна у Дмитрия Быкова*: и «ЖД» с «Оправданием», и вся «И-трилогия». Попытки родить героя тонут в потоках романизированной публицистики, рациональной антирусской фантазии на исторические темы. Мертво кругом! Советский доброволец – это смешно и уродливо, ведь Родина необратимо больна. Вертлявый интеллигент, проклинающий одновременно СССР и Германию, – это должно быть сильно, так и древние пророки проклинали. То врагов языческих, то своих отступников. Впрочем, Быков* зверски энергичен и без инфантильности мортален, зол, трудоспособен и как-то даже трагичен, если бывает трагизм вне приличий и красоты. Он придумал своего Живаго! Им стал сам Борис Пастернак, в исповедально-любовной быковской книге, в тысячестраничном гимне в честь Пастернака, в бога превращенного. Ему Быков² и молится много лет. Правда, молится против нас.

Можно о победившем всех Евгении Водолазкине скажу совсем кратко? Действительно, лучший: филологически сильный, по-профессорски владеющий словом, знающий самые тайные правила сюжетно-композиционных построений. В 2013 году, читая сразу прославленного «Лавра» (роман-житие, постмодернистское православие, этот ожидаемый оксюморон), обратил внимание на важнейшее для автора противопоставление Христа и Александра Македонского, бытийной вертикали и жизненной горизонтали. И понял я, что дальше мне будут рассказывать сказку об очередном Живаго-докторе, о тихом, дачном Иисусе наших интимных миров, о противоисторическом, вечном спасителе от суеты земной и государственной. Будущее не обмануло меня, ведь именно такая религия и случилась в «Авиаторе» и «Брисбене», «Оправдании острова» и, конечно, в «Чагине» с его кульминационной точкой – проповедью забвения. Не подумайте, что я предлагаю Водолазкину стать Z-поэтом или Z-прозаиком. Нет, конечно. Но и писать так, словно вообще ничего не происходит, а все плохое осталось в СССР, – как-то не очень здорово для победившего всех конкурентов русского писателя. Ведь ни войны, ни мира тут. Лишь вечность стерильная.

Что взять с литературы современной, если сама жизнь наша подчас такова, как в заголовке статьи и указано? Ни на какую системность не претендую, иерархии из следующих далее суждений делать не собираюсь. Просто ряд мыслей о контекстах, в которых выгодно появляться определенной литературе. И быть маленькой, скромной быть – правда, под шумы официальных поздравлений.

Народность считается неприличным, слишком пафосным состоянием, спонсируемым фарисействующими идеологами. Любой Хармс с его утомившим абсурдом представляется многим честнее и совершеннее массивного Шолохова с немилосердным опытом, заставляющим хотя бы чувствовать просторы Родины и принимать трагедии, на них разыгрывающиеся. Инфантилизм – в моде! Игровые технологии, ничем не ограниченные языковые эксперименты и нудная беллетристика в отношениях автора с читателем готовы заявить о себе как о настоящей, о единственно возможной литературе.

Ни криминальная революция 90-х, ни Чеченские войны, ни путинские барьеры на пути разложения не победили ельцинское понимание культуры как интригующего туризма по легким и хорошо читающимся образам, как объемной релаксации после нудного, полного аллергических реакций касания реальности. Литература, дай отдохнуть!

Последние десять лет показали, что эпос не только щекочущая атмосфера фэнтези-сюжетов, но и нарастающий ужас повседневности, с которым надо что-то делать. Казалось, все ух и ах, однако государство предложило идею сосуществования эпоса и гедонизма: есть мобилизация и фронт, есть и та торгово-развлекательная легкость необыкновенная, которая под звуки далекой канонады продлевает, пусть и с заметными ограничениями, установки ставшего привычным глобализма. Писатели, вы ведь на стороне приятных снов, вы готовы сделать все возможное, чтобы они продолжились?

Точные науки всегда должны отчитываться, гуманитариям часто хватает – изображать. Многое в системе успешности, ключевые направления грантовой политики, скопус-требования и хирш-индексы строятся по западным требованиям, рубящим русскую дидактику на корню, вместе с нравственной инициативой и смыслами, когда дело доходит до чехарды стандартов, отчетов, рейтингов, до создания масштабного казаться, противостоящего быть. Хочешь заниматься феминизмом в литературе и антитоталитарным дискурсом? Нарратологические инстанции беспокоят? Милости просим! Задумал научно рассказать о мировоззренческих битвах в словесности, да еще с позиции традиционализма? Пошел вон!

Массовая культура с ее ставкой на международные картинки и то, что громко называют современным искусством, осмеивают архаичную глубину и поэтику неповторимой личности, изгоняют персональные миры ради распространения системы паролей, ключей, подмигиваний и кланового мастерства – в сопровождении богатой рекламы, призванной убедить в том, что это мастерство действительно состоялось, что не может быть иного мастерства. Лишь серийность, расцвеченная новым дизайном, может быть продана!

Стареет и умирает сложный русско-советский читатель? Следовательно, вместе с ним должен упокоиться и «Наш современник». Не нужно поднимать молодых до высот классики, достаточно классику приспособить к пониманию юных, взращенных движением цифры и самыми разнообразными инверсиями. А давайте, ссылаясь на столь дорогую всем нам молодежь, на ее стабильные тренды, просто осушим все моря и океаны, превратим правление Александра Первого в «Филэллина» (не худший вариант!), а трагедию революции в «Бронепароходы» (вы же любите сериалы, вы же воспитаны на их поэтике!). И давайте сделаем из наших общественных катастроф бронебойный роман «Текст» (*автор внесен Минюстом России в реестр СМИ и физлиц, выполняющих функции иностранного агента), а потом и фильм снимем по нему! (вам ведь нравится нигилизм, друзья…).

Не люблю быть критиком, хочу быть строителем. Поэтому мысль моя проста. Запад действительно пытается нас отрицать – и в слове, и на поле боя. Он не пытается, он громко и очень сознательно заявляет: духовно Россия пуста, не только пуста, но и смертельно опасна для цивилизации Европы и Америки. Но мы же с вами считаем иначе? Господа высокие литработники, вы ведь согласны? Тогда словесность должна заниматься главным – ответом на вопрос о Русской идее, о возможной гибели мира без ее силы и цветения, о нашей реакции на вызовы вполне состоявшихся врагов. Только в случае этого ответа, его полноценности может состояться настоящая победа. Не по какому-нибудь корейскому образцу, а состояться по-настоящему, как того и достойна Россия.

Часто говорят, что в словесности наших дней много значит Владимир Григорьев. На месте Григорьева ухватился бы я за повесть Андрея Антипина «Дядька» и двигал ее, как следует двигать вперед Русский мир, когда его пытаются отрицать по всем фронтам. Однако кто знает Антипина с его народностью и подлинным сибирским экзистенциализмом? Есть Александр Проханов и Анна Долгарева, Михаил Тарковский и Герман Садулаев, Алексей Шорохов и Захар Прилепин, Александр Пелевин и Игорь Караулов, Вера Галактионова и Василий Дворцов, есть мастера словесности вокруг «Российского писателя». Но эта статья посвящена не им, а нашей пипеточной литературе.