Проиграл ты, Волков. Хрупкой девчонке проигла. Переломила твою выдержку и силу воли через острую коленку, даже глазом не могрнув.
С рыком впиваюсь в манящие, пухленькие губы. Мечу ее, как зверь свою территорию. Все здесь изведать, каждый сантиметр заклеймить своей территорией. Губы мягко раскрываются под напором голодного поцелуя, хватанув воздуха, Марья отзывается на ласку и все глупые вчерашние обещания теряют последнюю надо мной власть.
Худенькая какая ты, Машенька… Россыпь мурашек разбегается под моей ладонью вдоль всего бока, резонируя дрожью во всем теле. Добравшись, наконец, накрываю рукой грудь. Все утро покоя мне давало – только и думал, как буду мять сосок в пальцах, а она сладко стонать, выгибаясь навстречу. Тихий, скулящий этот стон оглушает, забивая и шум дождя, и раскаты грома. Ничего не слышу кроме ее тяжелого дыхания, своего рваного выдоха и этого робкого стона, ловлю его ртом, не желаю даже этим делиться с воздухом вокруг нас. Все, что принадлежит ей, должно быть моим. Крики, стоны, смех, дыхание – все без разбору.
Спускаюсь вдоль ребер к плоскому, дрожащему животику. Тянется за руками сама, даже, может, не догадываясь, как молчаливая просьба отзывается в напряженных мышцах. Тело ноет, живот свело судорогой. Глотнув воздуха, прихватываю губами шею, играю на своих бедных нервах, едва ощутимо оглаживая плоский живот над резинкой трусов. Чуть ощутимое прикосновение током колет пальцы, разрываясь болючей пульсацией напряженного члена. Едва сдерживаюсь, чтобы не укусить шею вот прямо сейчас, накрыв лобок ладонью. Марья трется о напряженные пальцы. От невинного почти жеста тело с головы до ног прошивает дрожью, со стоном поддеваю пальцами резинку уже влажных ее трусиков. Осознание, что она хочет почувствовать меня в себе затапливает мозг настолько, что перед глазами все плывет.
Мы стонем одновременно, стоит пальцам найти напряженный бурогок клитора. Марья требовательно толкается в пальцы, хрипло смеюсь ей в шею, размазывая смазку буквально выжимаю с дрожащих губ хриплый, грудной звук. Кусая губы, моя девочка ерзает задом по грубой стене сруба, ловит дрожащими, плохо сгибающимися пальцами запястье. Приходится, забрать руки, сцепив их над головой. Грудь ее от этого приподнимается сильнее, пробую ее на вкус прямо так, сквозь свою рубаху, проскальзывая пальцами в жаркое, влажное лоно.
Марья скулит, выгибая навстречу ласкам грудную клетку и это лучшая из песен, что мне доводилось слышать в своей жизни.
Прикрытые ресницы бросают длинные тени на порозовевшие щеки. Какая же ты красивая, девочка.
Чувствуя, что вот-вот сорвется резко останавливаюсь. От неожиданности, Марья распахивает свои огромные, сосущие душу глаза. Заплывшие масляной поволокой желания, еще более притягательные, чем раньше.
– Правильно, Марья. Хочу чтобы ты смотрела на меня, когда кончишь. Закроешь глаза и все кончится, поняла? – ну куда там поняла – видно же, что мозг вообще не способен обрабатывать информацию, кивает, жадно толкаясь бедрами, сама насаживается на мои пальцы. Голодная ты, да? Знала бы ты, какой я голодный.
Оргазм расширяет ее зрачки так сильно, что они заполняют чернотой почти всю радужку. Сильнее сминаю пульсирующий клитор. Сладко больно, да милая? Марья кричит, выбивая из моих легких последний воздух. Отхаркиваю его, как кровь в чахотке. Прижимая ее собой к стене, чтобы не осела прямо так, отпускаю сцепленные до этого руки. Выуживаю из мокрых трусов пальцы.
– Посмотри на меня, Марья, – хриплый, дрожащий на пределе голос смазывает приказ, но Маша все равно послушно поднимает взор. Медленно облизываю пальцы, глядя ей глаза в глаза. Зрачок ее снова расширяется и от этой реакции хочется смеяться. – Вкусная.
Руки безвольно опадают на мои плечи, цепляется за них дрожа, дрожа, как будто ноги не держат. Что, девочка? Продолжения ждёшь? Напряжённый член болезненно тычется в шов брюк. Просто лопнет сейчас на хер.
Нет, милая, не все сразу. Я хочу, чтобы ты знала, от чего отказываешься, когда станешь принимать решение.
Тяжело втянув воздух, сдерживаясь видимо исключительно на упоямстве ловлю приоткрытые, пересохшие губы, смазывая их медленным касанием языка. Она, конечно, чувствует вкус собственной смазки на моих губах. Дёргается навстречу, но я отстраняюсь.
Ты редкий мазохист, Волков.
– Если позволишь кому— то касаться себя так же, я сломаю ему руки. Или шею. Поняла? – угроза тихим рыком тонет в её ещё не выравнившемся дыхании. Стиснув зубы, отталкиваюсь от бревен сруба рукой, резко разворачиваюсь и вылетаю на улицу под бушующий ливень, пока решимость не покинула меня, все испортив.
Маша Красовская
Как только за ним закрылась дверь, я сползла по стеночке на пол. Уронив голову на колени, медленно облизнула губы, жадно ловя отголоски его поцелуя с собственным вкусом. Тело, все еще мелко подрагивает, прошиваемое всполохами оргазма и… желания.
"Мне мало!"– шарашит осознание.
Поджимаю пальчики на ногах, как будто признание, само по себе, служит мощнейшим афродизиаком.
"Что с тобой, Машка?"
Да, у меня были мужчины, но я никогда так быстро не раздвигала перед ними ноги! А с ним готова. Вернись он прямо сейчас… в животе вновь проснулись пресловутые бабочки, щекоча и ухая вниз, туда, где все еще слишком сладко и остро.
– Наваждение какое— то, – бормочу возмущенно, – вот тебе и руссо туристо – облико морале!
"И сними ты уже с себя его рубашку!"
Но вместо этого, словно чёртова кошка, трусь щекой о ворот, веду носом, жадно вдыхая уже наш смешанный запах.
Улыбаюсь. Мне нравится.
"Ну, пиздец, приплыли… осталось только замурчать"
– Телеполтиловались, бля, – шепчу в слух.
Обвожу бездумным взглядом еще не до конца достроенный сруб, рассматриваю брусья, удивленно поднимаю брови, словно сейчас на них вырастут ветки и зазеленеют листья, тонкие, молодые, светло— зеленые, как тихое и несмелое счастье. Мое, персональное, с ним – с Моим Мужчиной.
МОИМ МУЖЧИНОЙ.
От мысли этой становится по— настоящему страшно.
Тихо подхихикиваю, срываюсь к валяющемуся на полу платью, срываю рубашку, с силой комкая ее в руках. Хочется уткнуться носом, вдыхать…
Дышать… Завернуться в нее, словно в щит.
Даю себе ментальную оплеуху.
«Одевайся!»
Тяну мокрое платье на себя, ткань стылым полотном облепляет тело, но я упрямо тяну его на слишком горячие плечи.
Счастье…
Какое счастье, Маша? Нет у тебя его, не заслужила. В детстве, ни отцу была не нужна, ни матери. И здесь так. Отчего хочешь верить, сердце свое глупое слушаешь? Слова малышки впечатлили чтоль? Все это флёр деревушки и жителей ее странных. Напускное. Пока себя уговариваю, на глаза наворачиваются слезы. Всегда так бывает, когда злюсь. От злости большой или сильных эмоций – всегда реву.
“Ненавижу. Ну чего разрыдалсся, дура?”
Вновь пробирает на смех сквозь полотно слез. Чувствую, что вот-вот поддамся панике и мне резко не хватает воздуха. Надо выйти! Бежать! Без оглядки. Хотя бы ненадолго. Покинуть место, где все так сильно пропахло нами. Затравленно озираюсь, обхватывая себя руками.
Тихонько проскальзываю на недостроенное крыльцо. Раскат грома совпадает с моим прыжком на землю и падающей рядом штуковиной, что оно такое? Рубанок…
Откуда я вообще это знаю?
“Сколько же в твоей голове бесполезной информации, Маш!” – ворчу сама на себя.
– Помойка, а не голова! Больное за здоровое принимаешь. – злюсь сильнее прежнего. Ноги путаются в мокрой юбке длинного сарафана. – Ну что ты себе выдумала? Он просто тебя захотел, сделал приятное.
“Но не трахнул же” – и от этого еще больше злюсь! Вот именно! Раздразнил и ушел!
На улице темно и страшно. Осознаю это резко, разом как— то. Торможу, оглядываясь назад.
“Ну и куда ты побежала, дура?”
Совсем рядом раздается угрожающее рычание.
– Твою— ю ма— ать, – пищу я, пытаясь увидеть, откуда идет звук, медленно пячусь назад. Главное правило – не беги, горит сигнальной надписью над головой, но я вот – вот готова сорваться. Из темноты, как из самого крипового фильма ужасов на меня надвигается громадная… псина!
“Боже? Что это за порода?” – звучит очередной тупой вопрос в голове. – “какой-то хаски переросток…”
– Который хо— оче— ет меня поку— уса— ать, а— а— а— а, – последнее слово срывается в протяжный крик, вынося с собой все то, что накопилось во мне за последний час.
Косой дождь бился в спину, будто желая достучаться до сознания, пробить вязкую дурноту болезненного желания вернуться и закончить начатое. Зверь хотел получить свое. Обладать, утвердить права и властвовать. Руки до сих пор мелко дрожали и даже холодный ветер, жадно лизавший голый торс, не отрезвлял ни хера.
В серо— грязном мареве дождя я не видел ничего перед собой, кроме искусанных в нетерпении губ и затопленного страстью взгляда. Стоны ее все ещё упрямо звенели в ушах, перебивая звуки грозы. С трудом сдерживая оборот (когда такое было— то в последний раз?!) приложил в бессильной злобе кулаком по балке крыльца. Конструкция дрогнула, сотрясая незакрепленные ещё толком перила.
Жалкие попытки выровнять дыхание и взять себя в руки сбоили. Судорога по животу так скрутила мышцы, что я в самом деле не мог распрямиться во весь рост, готовый уже БУКВАЛЬНО взять себя в руки, чтобы как— то сбавить напряг. Останавливало только, что Марья там, за спиной, может выйти в любой момент. Последнее, что я хочу ей показать, как стираю руки о напряженный хер.
Земля вязко хлюпала ногами, а мне слышалось в этом звуке, как мокрые пальцы выскользнули из ее жаркого, готового принять меня лона! Из груди вырвался рык. Опасливо обернулся, боясь, что она стоит в дверном проёме, увидит лишнего и заподозрит что-то. Отчаянно хотелось повернуться и увидеть ее там, в смятой, полурасстегнутой моей рубашке. Все ещё ждущую меня по собственной воле, а не потому что я нагло нарушил данное слово и влез ей в трусы, не способный справиться с собой, зрелый мужик сорока почти лет!
Запах мокрого леса наполнил лёгкие.
“Что она там делает?”
Самое противное, что я, привыкший все держать под контролем, не могу даже примерно просчитать ни реакции ее, ни последствий. Это раздражает до бешенства, сводит с ума и… интригует.
Я ХОЧУ ЗНАТЬ, ЧТО У НЕЕ НА УМЕ.
“Хочу ее. Не только тело. Всю”.
Ведь знал, что делать ставку на секс – херовая идея. Под эту дудку я уже плясал и результат так себе. Юля любила эту часть программы. А меня нет. И это не тот концерт, повторения которого жаждешь до усрачки.
Может, я конченный псих, но просто секса мне мало. Я хочу больше.
Хочу смотреть в ее глаза и чувствовать себя осью ее вселенной! Потому что в моей все уже крутится вокруг нее. Даже если бы я пытался себя ломать – инстинкт зверя все равно сильнее – уже пробовал однажды и проиграл. Так что иллюзий не имею.
“Как отпустить тебя, Мария? Как сделать так, чтобы ты не захотела уехать?”
Отчаянно хочется вернуться и посмотреть, что она делает. Страшно, что снова не сдержусь, накинувшись с порога, как голодный зверь на загнанную дичь.
Новый раскат грома расходится по небу, вибрирует в теле, растекаясь волнами звука по напряженным мышцам. А потом воздух вокруг наполняется испуганным визгом и, не отдавая даже себе отчёта, на чистом автопилоте я срываюсь на бег. Туда, навстречу ее отчаянному крику.
“Что могло случиться?”
Чужаков на территории нет. Следящие у нас всегда предупреждают о таком. Но по тону ясно, что Марья напугана до холодного ужаса. Чем? Кто посмел даже просто подойти к ней? Теперь, когда от нее несёт мной за версту. Мной и сексом. Ни один из моих волков даже не поднимет глаза на нее сейчас.
“Неужели Всеволод? Да нет же. Он не станет. Для такой выходки он слишком разумный”.
Марья стоит на расчищенной под огород делянке, мокрая в своем обвисшем платье,тесно облепившим все ее прелести.
“Какого хера ты тут делаешь, дуреха?!”
А напротив волк. Медленно выдыхаю – не белый.
Волна ярости заливает сознание. Зверь внутри рвется наружу. Нельзя, Серый! Держи его. Себя держи.
Встаю между своей девочкой и черным, рычащим хищником.
Ты сам напросился, брат.
Пасть волка дёргается. Уши мелко стригут воздух. Я молча стою между ними и смотрю в звериный, чуть вытянутый зрачок. Маша, конечно, ничего не ощущает. Для нее мы просто замерли, заняв выжидающие позиции.
Олег ломается меньше чем за минуту. Скуля, поджимает хвост и, опустив уши, припадает на землю передними лапами, отползая назад к лесу по— пластунски.
В голове проносится его недавняя угроза, публично выйти против своего альфы.
“Не дорос ты ещё, мальчишка”.
Усмехнувшись, медленно выдыхаю, поворачиваюсь. Дрожит, как кролик испуганный. Мокрая вся, волосы налипли на лицо и плечи. Обхватила себя руками, будто баюкает. С кончика носа медленно стекая, срывается дождинка. В зеленых глазах немой ужас. Внутри холодеет от этого ее взгляда.
“Боится. До смерти испугалась Олега. А тут я…”
Хотел наорать, какого лешего выперлась из дома в такую грозу. Одна. Так и не смог протолкнуть злые слова из глотки. Как застряли! Ясно зачем – сбежать хотела. Горечь опаляет нутро. От меня сбежать.
Подхожу близко, почти в упор. Молчит. Опять молчит! Протянув руку, смахиваю легким касанием со скулы капли дождя, обвожу контур губ, тянусь прижать ее к себе, чтобы знала – никому не позволю обидеть. Сдохну, но закрою собой.
“Включи мозги, Волков! Она тебя боится. Таких как ты”.
Делаю шаг назад, устало вздохнув.
– Ну что ты смотришь так, бедовая? Такой страшный что ли? – не мастер я шутки шутить, правда. Да и утешать не очень умею. Проблему решить – это ко мне. А слезы— сопли вытирать, тут я безоружен и слеп, что только родившийся щенок.
–Так тебя вон даже собаки боятся! – шепотом шелестят губы. А я смотрю на них и, зависнув, не сразу вообще осознаю смысл сказанного.
Собаки? СОБАКИ?!
Над нами снова разрывается канонада грома, одновременно с этим из груди вырывается громкий, раскатистый смех.
Собаки, леший!
– Я тебе больше скажу, Машенька. Меня даже волки боятся. Эх ты… собаки.
Отсмеявшись, протягиваю ей руку: – Идем в дом, простынешь же.
Жмется, опустила глаза на протянутую ладонь и … ничего.
Ну давай же, Марья, стою перед тобой, как нищий на паперти.
– Я же говорил уже. Или так, или через плечо перекину. Выбирай.
Сладко замирает, от этого его “через плечо перекину”. Ну в самом деле, кто в здравом уме, откажется от таких сильных рук и плечей?
Хочу на эти ручки, но вместо этого, прикусив губу, протягиваю ему ладонь, и млею, когда горячая, сильная захватывает в плен мою.
“Черт возьми!” Ну в самом деле, не возможно расплыватся лужицей от одного прикосновения.
– Сережа… – тихо тяну его имя, а у самой все волоски на теле становяться дыбом от одного его имени из собственных уст. – Я…
Что я там вообще хотела спросить?! Наверняка какую-то глупость.
– Да? – он словно крейсер, рассекающий травяное поле, как воды. А ведь трава мои ноги путала, цеплялась, сейчас же как ковер стелится.
"Боже, как я умудрилась сюда вообще дойти и не клюнуть носом?"
– Это ведь черта поселения, но и лес рядом. А она, – разворачиваю голову назад, проверить, не увязалась ли собака следом, – одна.
– Кто одна? – переспрашивает он, как будто вообще и не было только что рычащего пса.
– Собака. Та, здоровенная Хаски, почти что в лесу. А вдруг там волки? – округяю в ужасе глаза. – Знаешь, я же вообще о них не думала, когда выходила.
– А зачем вообще пошла?
"Потому что…" – даже от мыслей, что только что между нами было, щеки, уверена, покрываются предательским румянцем.
– Мне… надо было подышать воздухом. – выдаю в ответ.
– А как же собака – друг человека? – Неужели даже в детстве пса не хотелось завести?
– Покажите мне ребенка, которые не хотел собаку, – спотыкаюсь о какую-то корягу, опираясь сильнее на его руку.
– Не бойся: упаду, но все равно поймаю, – Мой Мужчина переплетает наши пальцы в замок.
Вздыхаю, успокаивая колотящееся сердце:
– Ну а о собаке, – возвращаюсь к беседе, – летние каникулы я часто проводила на даче. У соседей как раз была собака. Как сейчас ее помню – громадная, черная с белым “галстучком” на грудине… Дорога к речке вела как раз через их участок и, каждый раз, когда я проходила мимо, она срывалась на меня оглушительным лаем. А потом и вовсе, начала пролезать в дыру у ворот и пыталась цапнуть за ноги… до сих пор помню этот рык звериный и скалящуюся пасть, полную острых зубов. С тех пор я очень боюсь собак… и петухов.
– А эти чем не угодили? – удивлённо изогнув бровь, прищурившись изучает пристальным взглядом, но насмешки в нем нет. Неужели правда интересно?
– У бабушки был петух, красивый такой: сам коричневый, а хвост изумрудно— зеленый и шпоры эти на лапках, и гребень… Короче, он тоже все время караулил…
– Что бы что?
– Клюнуть за зад.
Бросаю взгляд на идущего рядом Сережу, приметив, что он улыбается.
– Знаешь, тут я на стороне собаки и петуха. Сам бы тоже не удержался. И укусил бы, и клюнул, – хриплый, тихий смешок смешивается с шелестом дождя в траве.
– Эй! Совсем не смешно! Зато, – многозначительно играю бровями, – они все научили меня быстро бегать.
– Есть еще что-то, чего ты боишься до дрожи?
– М— м— м, пожалуй, насекомые и змеи. О, сороконожки! Это ужас как стрёмно. И гусеницы, вот те зеленые и пушистые. Кошмар! Пауки эти ещё…
“Так, Машка, остановись. Они в лесу живут, для них вот это вот всё – реалии и обыденность”.
– Ладно, пожалуй, закончим перечисление моих фобий. А чего боишься ты? Я поняла, что ни волков, ни собак, – улыбнулась, вспоминая, как он встал между мной и зверем нерушимой стеной. – Но ведь есть же что-то? Страх, он присущ всем.
Мой Мужчина меняется на глазах, превращаясь в того самого председателя дачного кооператива. Нет, он все так же крепко держит за руку, всё так же ведет к дому, но на мой вопрос не отвечает, а в глазах горячий огонь как будто кто вмиг погасил.
– Вот здесь осторожнее, перешагивай, – он прекрасно ориентируется между расставленных строительных материалов, огибает внушительную кучу песка.
“Боже, я этого вообще ничего не видела, когда убегала! Совем чердак потек, Маня!”
Мы вновь подходим к дому. Сердце, которое уж точно слушать не надо, отстукивает в рёбра какую-то романтическую чушь.
“Ты хочешь видить то, что недополучила в детстве, то, от чего бежала в юности, то что недопускаешь сейчас. Остановись и вруби голову, дурочка. Пусть сегодня в город не вернуться, но завтра уж точно. Этот мужчина либо на одну ночь, либо вообще больше никогда и второе для тебя предпочтительнее. Потому что не нужны тебе эти… сложности. Нет ТВОЕГО мужчины здесь. Все, помечтали и хватит”.
– Идём? – погрузилась в свои мысли настолько, что не заметила как Сережа открыл дверь.
– Да, спасибо, – высвободила ладонь, спеша войти в дом и отойти от него на приличное расстояние. Ладонь, там где он только что ее касался, горит огнем и я тру ею вторую руку, пытаясь передеать ускользающее тепло всему телу.
“Холодно, блин”.
– Раздевайся, – едва прикрыв за собой дверь сруба, нахожу взглядом аккуратно перекинутую через спинку стула рубаху. Надо же, положила на место. Олег за всю жизнь рядом не привык на место мои вещи класть, а Она сразу вот. Едва заметно улыбаюсь, тепло от этого открытия растекается внутри, гася недавний пожар злости.
– Заболеешь. Насквозь мокрая уже. Рубашку надень, я сейчас плед поищу. Тут Где-то был старый, вот на такой случай как раз.
Привычка всегда просчитывать наперед и позаботиться о комфорте заранее в очередной раз не подвела. Обернувшись, замечаю, что все еще стоит, как потерянная. Возвращаюсь, вздохнув.
– Слушай, если ты хочешь не застрять тут на неделю в лучшем случае, тогда заболеть не твой вариант, так? – а самого аж коробит изнутри, как будто кто мне колючую проволоку в кишки затолкал и тянет теперь назад через рот вместе со словами этими.
Зубы аж свело – так стиснул. Как будто если слова про отъезд поймать, переждав, как изжогу, то она тоже не упорхнет. Останется здесь, со мною. Мотнув головой, снова тру ладонью загривок. Дурная привычка, но с детства увязалась.
–Вот, держи, – плед нашелся, где я его и оставлял. Все так же аккуратно сложенный, слегка пахнувший теперь не только мылом, но и сыростью. Надо было вынести на солнце прожариться, но я забыл со всем этим дерьмом вокруг. – Печка еще не работает, но камин Прохор на славу сложил. Он хороший мастер, так что сейчас принесу нам что-то на растоп, согреешься.
С четверть часа молча занимаюсь обустройством быта, стараюсь не дышать лишний раз и даже не смотреть в сторону Марьи. Все еще колется мысль, что сбежать пыталась. И одновременно с этим тихое "Сережа" щекочет изнутри. Это там что ли проклятущая душа расположена? Одни проблемы от нее. От души этой.
Дурак ты, Серый. Ничему тебя жизнь не учит. Опять на те же грабли.
– Иди поближе сядь, – пододвинул ей стул к камину, чтобы согрелась от жара потрескивающего огня. А ведь могли бы так всю жизнь. Вечером, когда все разойдутся уже по хатам, сесть у камина, обсуждая дела и планы на будущее. Я бы тогда шкур накидал овечьих прям на пол. Пусть бы ее светлые волосы смешивались с руном, блестели в языках пламени, дразнили перебирать жидкое золото локонов. Пусть бы отсвет искр прыгал по ладной ее, аккуратной груди, а я бы пытался, тихонько, чтобы не разбудить детишек, смеясь, поймать их губами. Любовался бы, всю бы испробовал на вкус! Что там мне досталось— то сегодня – так, лизнуть на пробу. Только голод подогреть.
Сам ты себе главный враг, Волков. Ну что ты как сказочник душу рвешь. Знаешь же, как все будет.
Вместо того, чтобы сесть в ногах, обхватив колени, прижаться щекой к бедру и любоваться огнем, вдыхая ее запах, отсел на скамью подальше. От греха и соблазна. Сам себе уж не верю, что сдержусь.
– Чаю предложить не могу, только вода есть. Мы баклажку набирали на день, чтоб к колодцу не бегать. Бутерброды еще есть. Ты завтракала вообще? Или побоялась без хозяев по шкафам посмотреть на предмет съестного?
– Спасибо, я ела, – сама сидит – ноги под себя подтянула, плед вторым слоем накинула поверх рубахи. То ли правда околела с непривычки, то ли от взгляда моего прячется. Колется он ей что ли взгляд тот. Ладно руками не трогать, но хоть глазами— то можно! Не облезешь же ты Маша от такой малости. Да и взгляд у меня не кислота жгучая. Вон как ластится, все изгибы обласкал на расстоянии. Закрой тебя теперь от меня, свет потуши, а я каждый выступ и каждую впадину на ощупь от любой другой отличу. Даже пусть бы напрочь волчьей травой нюх отбило!
– Не успеть, – оборачивается на голос. В заинтересованном взгляде непонимание. – Ты спрашивала.
Не успеть подготовить все к тому моменту, когда уже не смогу нести ответственность за свою стаю. Я— то, дурак наивный, думал, что всё уже: живи себе спокойно. Отмучился и уже ничто не угрожает. Расслабился… А теперь. Предстояло многое сделать. Оформить документы, например. Официально лесопилка всегда переходила старшему сыну. Ещё со времён прапрадеда, открывшего здесь бизнес, чтобы было на чем выживать разросшейся стае. Волки охотились, женщины смотрели за огородами, но жить полностью автономно не получалось и с каждым годом все острее вставал вопрос заработка. Так появилась лесопилка. Лес здесь рос не так, как в простом лесу и потому не скуднел: хватало и жилье строить и отвозить на продажу в город. После смерти деда, я сменил его – талантливого краснодеревщика – и продолжил делать мебель на заказ, тоже отвозил в город. Но когда волк взбесится и бросит стаю, все должно продолжать работать и обеспечивать людей всем необходимым. Я не могу оставить их вот так, не подстелив соломки. Олег раздолбай – далёкий от семейного дела. Он хорошо ведёт дела, умеет договориться и получить выгодный контракт. Но работать руками – не его.
Чувствую кожей, что отвернулась назад к огню. Позволяю себе, прикрыть глаза и вдохнуть ее запах. Медленно цедя воздух носом, успокаиваю взволнованного зверя. Вот она, здесь. Под присмотром. Рядом.
Трескотня огня снова переносит в недавнюю фантазию сладких картинок нереального будущего. Обнаженное тело на овечьей шкуре. Свет и тень скользят по нему, будто играют в салки, как дети на летней поляне. Моя загорелая, крупная ладонь лежит на плоском, впалом животике, ловя судорогу удовольствия кожей. Узкие ее бедра, со стоном сжимают вторую ладонь мешая дразнить горячую плоть. Пальцы, обхватив мое запястье впиваются в него ногтями. Второй рукой, Марья играет с напряжённым соском. Мне нравится смотреть, как она ласкает себя. С трудом сглотнув, ощущаю как под подушечкой большого пальца пульсирует горячая горошина клитора, отдаваясь волнами по животу, разрывая минами наслаждения опьяненный желанием мозг. Меня корежит крупной дрожью от того, как Маша кусает губы, как тянется бёдрами за руками, как ёрзает спиной по колючей бараньей шерсти подстилки. Знать, как ей хорошо в моих руках, почти так же приятно, как быть в ней самому. Марья поскуливает, то ли прося ещё, то ли требуя прекратить эту пытку и взять ее, такую жаркую голодную до ласк.
Шумно выдохнув, открываю глаза.
Чего я В САМОМ ДЕЛЕ боюсь, Машенька? Что всего этого никогда не будет.
Pulsuz fraqment bitdi.