Kitabı oxu: «Горе побежденному»

Albert Sánchez Piñol

VAE VICTUS

Copyright © Albert Sánchez Piñol, 2015

© Н. Аврова-Раабен, перевод, 2026

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Азбука^®

Введение

Все исследователи произведений Марти Сувирии сходятся в одном: Вальтрауд Шпёринг, записавшая их под его диктовку, должна быть причислена к лику святых литературы восемнадцатого века.

Шпёринг не только запечатлела на более чем шестистах страницах каталонскую эпопею, о которой повествуется в «Побежденном», – она осталась верна автору и после этого титанического труда. Несмотря на отвратительный характер Сувирии, Вальтрауд Шпёринг продолжила запись рассказов каталонского изгнанника, чья долгая жизнь, подобно мосту, перекинулась через бурное восемнадцатое столетие, от самого начала и до самого его конца. Кажется невероятным, что Шпёринг удалось, несмотря на преклонный возраст нашего героя и его обыкновение растекаться мыслью по древу, превратить эти пространные словоизлияния в более или менее последовательные рассказы.

Сувирийское наследие (или, может быть, точнее было бы назвать его «Шпёринговым») еще предстоит исследовать до конца. Но пока этого не произошло, мы решили объединить под одной обложкой четыре повествования, которые, как нам кажется, дополняют историю, рассказанную в «Побежденном», потому что связаны с ней либо тематически, либо хронологически.

Первое из них, «Americanus» («Американский эпизод»), рассказывает нам о том, что случилось с Марти Сувирией сразу после падения Барселоны 11 сентября 1714 года. Судьба распорядилась им не так, как прочими каталонскими изгнанниками, и забросила его не в Вену, а на другой край света – в английские колонии Америки. Там он оказался вовлеченным в малоизвестный нам конфликт, называемый ныне Ямасийской войной 1715–1717 годов. Благодаря рассказу Сувирии нам представляется возможность узнать подробности событий, которые привели к тому, что индейцы завоевали второй по значению город Южной Каролины и были близки к окончательной победе над колонистами.

Остальные три рассказа, не такие длинные, как первый, мы решили добавить в эту книгу, поскольку они дополняют общую картину с точки зрения повествовательной или исторической.

Во втором рассказе, «Hispaniensis» («Испанский эпизод»), мы встречаемся с Сувирией, когда он, возвратившись из Америки, сразу попадает в лапы своего заклятого врага Йориса ван Вербома (Антверпен, 1665 – Барселона, 1744). Однако его освобождает другой его враг, с которым у него сложились гораздо более запутанные отношения, – маршал Бервик, покоривший Барселону в 1714 году, предлагает Марти в качестве инженера участвовать вместе с ним в войне, вспыхнувшей между Францией и Испанией в 1719 году. Рассказ «Hispaniensis» является редким в литературе восемнадцатого века произведением, в котором описывается фигура Пере Жуана Барсело по прозвищу Каррасклет – знаменитого партизана, сражавшегося с бурбонскими войсками.

Третий рассказ, «Magna parens» («Великая среди равных»), повествует о том, как Сувирия наведывается в Барселону, чтобы убить своего заклятого врага Йориса ван Вербома. Известия о гибели Вербома в Барселоне в 1744 году доходили до нас и раньше, но до недавнего времени считалось, что умер он от болезни в своей постели.

Четвертый рассказ, «Australis» («Южные земли»), мы решили включить в эту книгу по иной причине. В нем речь не идет о каких-либо важных событиях или личностях, связанных с Барселоной XVIII века, и не содержится развязка какой-нибудь недосказанной Сувирией истории. Однако нам кажется, что это повествование прекрасно дополняет портрет героя – человека, которому, несмотря на все его безумные приключения на протяжении целого столетия, всегда удавалось выходить сухим из воды.

Таково содержание данного тома, но, как мы уже говорили ранее, наследие Сувирии насчитывает несколько тысяч страниц, рассказывающих почти обо всех важных событиях его эпохи. Так, например, если в этой книге лишь мельком упоминается нахождение нашего героя при дворе короля Пруссии, Фридриха Великого, то на страницах его неизданных рукописей данный эпизод описывается подробно, как и участие уже убеленного сединами Сувирии в революционной борьбе в Соединенных Штатах плечом к плечу с Джорджем Вашингтоном.

Americanus. Американский эпизод

Повествование о первых днях после падения Барселоны 11 сентября 1714 года, когда город оказался во власти Филиппа Пятого, безумного и подлого французского короля, который покончил с правами каталонцев; в этой главе речь также пойдет о том, как инженеру Марти Сувирии пришлось покинуть сей город и отправиться в изгнание в американскую провинцию Каролина и как, оказавшись в Новом Свете, он был вовлечен в жестокую войну между индейцами и колонистами; именно Сувирия, будучи в нетрезвом состоянии, своими необдуманными словами спровоцировал этот трагический конфликт, в результате которого чуть не погибло все английское население указанной ранее провинции Каролина.

Барселона. 11 сентября 1714 года. Этот день предопределил всю мою дальнейшую жизнь. Генерал Вильяроэль повел нас в последнюю отчаянную атаку, чтобы попытаться отвоевать бастионы, оказавшиеся в руках французов и испанцев. Я участвовал в этой контратаке и должен был погибнуть в тот день. Когда мы шли в наступление, пушечная картечь снесла мне подчистую всю левую половину лица. На ее месте осталась только кровавая дыра. Однако – о чудо Пресвятой Девы Картечи! – мой глаз остался цел. Что же до всего остального, то на месте левой щеки зиял кратер, а все зубы с этой стороны были выбиты. Ухо тоже оторвало. С мясом. Было больно, еще как больно. В памяти сохранились жерло пушки, грохот выстрела и раскаленный металл, рвущий мою плоть. Но что значит минутная боль по сравнению с десятилетиями и десятилетиями отчаяния и скорби? Прошло более семидесяти лет, но за все это долгое время не было ни единого дня, когда бы я не переживал снова и снова то 11 сентября 1714 года. Боль воспоминаний гораздо сильнее, чем боль пережитая.

Меня отнесли в госпиталь Святого Креста вместе со множеством других раненых бойцов. Я помню, как лежал на соломенном матрасе среди сотен несчастных, оказавшихся в этой юдоли страданий, и смотрел на высоченные стрельчатые арки древних сводов. Об израненной половине моего лица могу только сказать, что урон ей был нанесен такой ужасный, что монахини закрыли ее слоем бинтов, а сверху положили кусок мешковины, чтобы не оскорблять посторонних взглядов.

Считается, будто поражение означает потерю оружия и укреплений и необходимость поднять вверх пустые руки и сдаться, но те, кто так говорит, никогда не проигрывали сражений. Нет, это еще не самое страшное. Я объясню вам, что означает потерпеть поражение: побежденный впадает в такое отчаяние, что теряет даже те убеждения, которые раньше вдохновляли его на борьбу. Среди тысяч погибших в те дни была женщина, которую я любил, и усыновленный мною мальчик. Я посмотрел на горящие развалины города и содрогнулся от мысли: «А что, если в конечном счете противостоять врагу с его штыками и пушками было безумной и бессмысленной затеей? А коли так, разве не стал я сам соучастником преступления и виновником их смертей?»

Поражение, подобно пауку, сжимает наше сердце восьмью своими холодными лапами. В этом, именно в этом и заключается его суть: враг добивается того, что мы начинаем сомневаться в нашей правоте.

* * *

Потеря крови и болеутоляющий отвар подействовали: я ослабел и пребывал в полусне. Мне казалось, будто я парю на своем матрасе. Крики боли других пациентов, солдат, которым ампутировали руки и ноги в операционных залах, сливались в постоянный шум, точно рядом был водопад. Но меня все это не касалось, их боль для меня не существовала, словно они находились где-то далеко-далеко. Даже воспоминание об Амелис и Анфане стало каким-то туманным и расплывчатым. Слава белладонне!

Как я уже говорил, меня ранили около полудня 11 сентября. Я лежал, забинтованный и одурманенный, весь остаток этого дня и добрую половину ночи. До рассвета оставалось совсем немного времени, когда чья-то рука стала трясти меня за плечо, пытаясь разбудить.

– Подполковник Сувирия, подполковник…

Виновником моего пробуждения оказался какой-то капитан. Он склонился надо мной и смотрел уважительно, зажав под мышкой свою треуголку.

– Подполковник, – продолжил он, – вы можете двигаться, сможете пойти со мной? Я должен передать вам приказ.

В моем тогдашнем состоянии я с трудом отличал его голос от собственных наваждений и бредовых мыслей.

– Позвольте мне сообщить вам, как обстоят дела, – продолжил капитан. – Мы направили в штаб бурбонской армии делегацию, чтобы обсудить условия капитуляции. Они не хотят уступить нам ни в чем и требуют, чтобы мы сдались «на милость победителя».

Я моментально пришел в себя и, вспомнив о своей ране, потрогал пальцами бинты, скрывавшие лицо, навек обреченное на чудовищное уродство.

– Сеньор, – продолжил капитан, – городской совет принял решение послать вторую делегацию для обсуждения условий капитуляции с маршалом Бервиком. Необходимо добиться того, чтобы условие сдачи города «на милость победителя» было отменено.

– А зачем вы мне все это рассказываете? – рявкнул я, разозлившись на этого капитана, который вырвал меня из утешительного дурмана белладонны.

– Потому что было решено, что вы будете четвертым парламентером делегации.

– Оставьте меня в покое! – отрезал я. – Я ранен, лишился половины лица и потерял больше крови, чем Христос на кресте. Кроме того, я инженер, а не опытный парламентер.

– Подполковник, – настаивал капитан, – мы все сегодня что-то или кого-то потеряли, но сейчас надо думать о судьбе города. Я повторяю: вы способны встать на ноги?

– Я не намерен ничего клянчить у Джимми! – закричал я. – Немедленно убирайтесь отсюда!

Возможно, капитан не понял, что, говоря «Джимми», я имел в виду Бервика, но мой отказ показался ему окончательным и бесповоротным. Офицер грустно покачал головой.

– Как вам будет угодно, – вздохнул он. – Я доложу, что ваше нынешнее состояние не позволяет вам выполнить приказ.

И он пошел к выходу широкими шагами.

– Докладывайте что хотите, – произнес я с трудом. – Мне совершенно безразлично, какого будут обо мне мнения в Женералитате…

Хотя капитан уже отошел от меня на несколько шагов, он услышал мои слова и на ходу сказал:

– Это приказ не Женералитата, а генерала Вильяроэля, который лежит раненый у себя дома. Именно он настаивал на вашем участии в делегации. Я доложу ему, что вы не можете выполнить его распоряжение.

Вильяроэль? Антонио де Вильяроэль? Я завопил так громко, что половина раненых перестали стонать на своих тюфяках и уставились на меня. Капитан остановился и обернулся, потрясенный моим поведением.

– Вы так и собираетесь стоять столбом и ничего не делать? – укорил его я. – Я ранен, – по крайней мере, помогите мне встать на ноги, collons.

* * *

Мы вчетвером в полном молчании вступили на полосу земли, лежавшую между каталонскими и бурбонскими позициями, и, когда я покинул нашу сторону, меня одолело смятение.

Было еще совершенно темно, и казалось, что солнце никогда больше не взойдет, а следующий день, 12 сентября, никогда не наступит. Все вокруг замерло, и на этой ничейной земле единственным живым существом был какой-то хромой, голодный пес, чьи выпирающие ребра напоминали кузнечные меха. Одна передняя лапа у него была сломана и безжизненно висела, поэтому передвигался он, подпрыгивая, и на ходу обнюхивал попадавшиеся на пути трупы. Я не мог отвести глаз от этого пса и невольно повторял про себя вопрос, который пришел бы в голову любому барселонцу в те дни: «Как это он ухитрился прятаться так, что за целый год осады его никто не съел?» От мрака вокруг, потери крови и остатков белладонны в организме я чувствовал себя запутавшимся и отупевшим и словно парил над землей, оставив свое тело где-то внизу. Но в то же время я помню треск и скрежет каких-то обломков под нашими ногами. Несмотря на дождь, который лил несколько дней, от камней еще поднимался пар. Земля была усеяна самыми разными предметами, оставшимися после сражения: здесь были и орудийные передки, и рассыпавшиеся фашины, всякий брошенный хлам, камни и балки, оружие, пришедшее в негодность или ничуть не пострадавшее… а еще мертвецы, множество мертвецов, которых никто не предал земле. Лица одних казались спокойными и, можно сказать, первозданными, словно смерть настигла их внезапно и была безболезненной. Другие тела и лица – о, какая поразительная разница – казались высохшими мумиями, словно пролежали здесь, под открытым небом, много веков. Но эти картины оставили нас равнодушными: осада Барселоны длилась так долго, мы пережили за это время столько ужасов, несчастий и невзгод, что в конце концов привыкли к самому страшному. Нет, не от темноты, не от картин смерти и разрушений сжались сердца четырех подавленных парламентеров – их поразила неожиданная тишина. Казалось невероятным, что после такой яростной битвы теперь царило свинцовое всеобъемлющее безмолвие, что после стольких принесенных в жертву жизней и таких бешеных страстей над тем же самым местом, где люди сражались так отчаянно, теперь навис полог могильного покоя.

Противники договорились образовать коридор между своими позициями, который заканчивался у расположения кастильской армии. Мне это не понравилось: французы не испытывали к нам личной неприязни, а вот среди кастильцев вполне мог найтись какой-нибудь злопамятный солдат или фанатичный офицер, которому никакие правила вежливости не смогли бы помешать встретить нас метким выстрелом. Однако ничего подобного не случилось. Мы подошли к их укреплениям, где из-за парапетов выглядывали сотни ружейных дул, и я сразу почувствовал, что они настроены совсем иначе. Эти солдаты в белых мундирах смотрели на нас, не мигая, как завороженные, словно мы были какими-то невиданными существами, упавшими с небес. Мне стало ясно: они скорее испытывали облегчение, видя, что бои закончились, чем презирали или ненавидели нас.

Нам навстречу вышел бригадный генерал. Оказавшись лицом к лицу с врагом, стоя рядом с ним, я осознал вдруг, на что решился: мне предстояло сейчас очутиться в логовище Джимми, того самого Джимми, которого я обманул и предал. Все мои натренированные органы чувств исследовали кастильского офицера, и я понял, что передо мной честный и благородный человек. Трое моих спутников уже оказались за парапетом бурбонских войск, а я задержался в двух шагах от этой границы.

– Генерал, – резким тоном произнес я, – мы пришли сюда вчетвером. Кто может дать мне честное слово, что вернемся мы тоже вчетвером?

К моему удивлению, в ответ офицер достал шпагу из ножен. Я подумал было, что он собирается сделать что-то ужасное: например, отхватить мне единственную оставшуюся в наличии щеку. Но он поступил иначе: поднял шпагу к лицу так, что ее рукоять оказалась перед его глазами, и торжественно произнес:

– Идите спокойно, сеньор. На этом кресте я клянусь вам, что вам ничего не грозит¹.

Нас отвели в палатку, разбитую только что между второй и третьей параллелями Наступательной Траншеи. Джимми был там. Все офицеры и прочие его подчиненные стояли столбом, пока он, восседая на некоем подобии трона, подписывал депеши. То есть на самом деле он ничего не подписывал, а просто изображал из себя чрезвычайно занятого человека, чтобы мы поняли, что эти бумажки были для него гораздо важнее нас, и поэтому, когда мы вошли, Бервик даже не удостоил нас взглядом. По правде говоря, он и словом нас не удостоил: к нам обратился один из его генералов – высоченный и толстый тип, скорее похожий на матерого преступника, чем на утонченного офицера. Зная Джимми, я не сомневался, что он позвал самого отвратительного громилу войска Двух Корон и опоясал его генеральским кушаком, только чтобы запугать нас.

– Ну что? – начал свою речь этот переодетый головорез. – Вы принесли подписанный документ о сдаче города?

Трое моих спутников попытались ему возражать, но громила их перебил:

– В городе уже сейчас тридцать тысяч наших солдат! Как вы думаете, что случится, если мы будем вынуждены атаковать город снова?

– В этом случае мы превратим Рамблас в окопы, – заявил Феррер, – а если вы попытаетесь перейти эту границу, город достанется мертвецам.

– Бунтовщиков возглавляют варвары! – заорал головорез Бервика.

– Варвары? – переспросил Феррер. – Но коль уж вы такие цивилизованные, то почему настаиваете на сдаче города на милость победителя?

Пока три парламентера и офицеры бурбонской армии укоряли друг друга, случилось кое-что важное: Джимми заметил меня, и наши взгляды встретились.

Вильяроэль поступил очень мудро, отправив меня вместе с делегацией. Суви-молодцу не надо было даже рта открывать: само мое присутствие напоминало Джимми о том, что на свете существовало нечто ему недоступное, не поддающееся его контролю, не подчиняющееся его власти. Мы молча смотрели друг на друга. Моя дерзость лишила его уверенности в себе. Что мне там было нужно? Каково ему было узнать, что я не погиб? Я прекрасно понимал порывы его по-женски капризной натуры: существование любых свободных от его власти островков приводило Бервика в неистовство, а я как раз был таким островком за пределами его империи. Он какое-то время наблюдал за мной, не обращая внимания на разговоры вокруг, но потом мое израненное лицо, мой дерзкий и пристальный взгляд, в котором не было и тени смирения, сделали свое дело. Джимми не выдержал, бросил в воздух свои бумаги и завопил:

– Довольно! Довольно!

Все присутствующие сочли, что это «довольно» относилось к спору между бурбонскими генералами и барселонцами, и сразу смолкли. Воцарившаяся вокруг тишина в первую очередь поразила самого Джимми. Он посмотрел на участников спора и, наконец, снова вошел в роль победоносного маршала и стал поучать каталонцев:

– Я думаю, что вы не отдаете себе отчета в том, какое страшное преступление совершили против своего короля, – заявил он. – Моей армии дано право убить горожан и разграбить город, не принимая во внимание права собственности и не жалея ничьих жизней, будь то мужчины или женщины. – Конец этой фразы Бервик повторил еще раз, облизывая губы: – Будь то мужчины или женщины.

В эту минуту Джимми казался змеей в человечьем обличье. Он отдавал себе отчет в том, какой ужас внушал его взгляд, и, поднявшись, заговорил другим тоном.

– И однако, – продолжал Бервик, – ваш король столь милосерден, что готов принять капитуляцию на следующих условиях: жизни горожан и их собственность будут сохранены, граждане, взявшие в руки оружие, вернутся в свои дома. Что же касается офицеров, их жизни и честь не пострадают, они смогут сохранить свое оружие и не подвергнутся суду. Вы довольны?

Я никак не ожидал столь выгодных условий. Естественно, им руководило не великодушие, а здравый политический расчет: Джимми был потрясен гибелью сотен своих солдат и понимал, что новое наступление привело бы к еще более страшным потерям. Что выиграла бы его репутация от этой новой бойни? К тому же, как хороший политик, он понимал необходимость предложить противнику разумные условия капитуляции.

Один из членов каталонской делегации – не помню точно кто – шагнул вперед и сказал:

– И пусть будут сохранены наши Свободы и Конституции.

Вместо ответа Джимми опустился на свой миниатюрный трон и, снова погрузившись в чтение депеш, произнес:

– И не мечтайте об этом… – А потом повторил: – И не мечтайте².

Не отрывая взгляда от бумаг, он царственным жестом указал парламентерам на дверь: аудиенция закончилась. Но в последний момент вдруг спросил, словно эта мысль пришла ему в голову только сейчас и большого значения не имела:

– Минуточку. Нет ли среди вас инженера?

Трое делегатов посмотрели на меня.

– Не уходите, – сказал Джимми. – Мне нужно уточнить некоторые технические подробности.

– От моих ран, sire, у меня начался жар, – извинился я. – От боли у меня темнеет в глазах, и если я не получу в самом ближайшем времени новую дозу белладонны, то скоро начну вопить от судорог. Кроме того, мне трудно говорить: картечь изранила мое лицо, и я не могу как следует открывать рот. Как можно в таком состоянии вести переговоры с маршалом Франции?

– Ваши раны, monseigneur, – произнес уязвленный Джимми, растягивая слова, – отнюдь не помешали вам явиться сюда в составе делегации бунтовщиков. – И заключил: – Вы остаетесь здесь.

Все вышли, мы остались наедине, без свидетелей, и его тон резко изменился: он заговорил как отверженный любовник. Джимми принялся шагать взад и вперед по палатке, словно размышляя вслух:

– Я дал тебе все, все, а ты меня предал. И чем это кончилось? Ты побежден и стал настоящим чудовищем. Посмотри на себя в зеркало!

– Я – твое зеркало, – сказал я и снял с лица бинты.

Это зрелище оскорбило его до глубины души. Он прикусил губу, не в силах оторвать глаз от ошметков моего лица с темными сгустками запекшейся на них крови. Он так глубоко вздохнул, что казалось, вот-вот его грудь разорвется, и повелел:

– Прикройся перед маршалом Франции! В моем присутствии никому не позволено так поступать!

Крик прозвучал до того пронзительно, что один из офицеров его свиты заглянул в палатку, и Джимми пришлось успокоить его движением руки. Я снова забинтовал лицо со словами:

– Вчера, когда мы потерпели поражение, вся моя жизнь обрела смысл. По сути дела, мне следовало бы тебя поблагодарить за возможность нелицеприятно взглянуть на себя.

Бервик немного успокоился. Джимми был очень умен, и, когда он говорил с тобой ласковым голосом, сердечно и по-человечески тепло, ты невольно начинал испытывать к нему нежные чувства.

– Расскажи мне об этом, Марти, – сказал он, положив мне руку на плечо. – Ты сильно изменился: я узнаю тебя и одновременно не узнаю. Что ты увидел в дуле пушки, которая целилась тебе в лицо? Что могло случиться в ту крошечную долю секунды, пока картечь летела к тебе?

Я хотел удовлетворить его любопытство и открыл было рот, ища подходящие слова. Он ждал их и смотрел на меня с благодарностью, подойдя почти вплотную. Но в последний момент я передумал.

– Тебе никогда этого не понять.

Он отпрянул, мои слова разочаровали и задели его.

– Ах так? – язвительно произнес Бервик. – А почему? Может быть, ты умнее меня? Умнее и проницательнее?

– Нет.

– Тогда почему? Почему тебе дано постичь эту величайшую тайну, а мне нет?

– Потому, что я был в городе, а ты – за его пределами, – ответил я.

Моего ответа оказалось достаточно. Что привлекало Джимми во мне? То, что я был ему неподвластен. Великие люди всегда мечтают о недостижимом.

Караульный снова прервал наш разговор.

– Sire, – позвал он Джимми, высунув голову из-за полотняной двери палатки, – сюда явился испанский бригадный генерал. Он утверждает, что проводил к вам четверых парламентеров, а назад возвратились только трое.

Джимми осторожно погладил тремя пальцами бинты на моем лице.

– Сейчас тебя защищают условия переговоров, но завтра я до тебя доберусь, – пригрозил он. – Или послезавтра, или чуть позже. Я отпускаю тебя в город. Как говорим мы, англичане, рыбку в бочке поймать не составит труда. Рано или поздно ты окажешься у меня в руках. И ты сам это знаешь, правда?

Вместо ответа я только пожал плечами.

– Ты никак не хочешь понять, – заключил я. – Не важно, что со мной случится, – я никогда не буду твоим.

Мне всегда казалось, что Вильяроэль отправил меня с делегацией парламентеров, чтобы кто-нибудь сказал Джимми эти слова.

* * *

12 сентября весь город затаил дыхание в ожидании неизбежного. Зная, как ведут себя войска Филиппа, мы думали, что противник просто-напросто не сдержит данное слово и сметет остатки города с лица земли. Однако государственные деятели мыслят более сложными категориями, и Джимми все хорошо продумал.

Я тем временем нашел себе укрытие в мастерской Перета, который раньше служил в доме моего отца. Если вы читали какую-то часть моих мемуаров, то уже знаете, что на этого довольно противного и бессовестного старикашку можно было положиться. Его сгорбленная фигура напоминала серп, а пил он больше, чем потомок викинга и казачки. Вместе со своими собутыльниками, которых он называл компаньонами, Перет обустроил крошечную мастерскую в районе Рибера, где они весело проводили время и, предположительно, даже иногда работали. Это было маленькое одноэтажное здание, полуразрушенное бомбардировками, но разве стоило надеяться на лучшее убежище? Даже снаружи была видна огромная дыра в крыше, и никому из мародеров не пришло бы в голову искать наживы в таком месте. Если бы в доме проживали четыре барселонские красавицы, по всей вероятности, солдаты кружились бы возле него, точно шмели, но здание охраняли дружки Перета – шайка старых пьянчужек, пропахших чесноком. Под потолком был устроен настил, какой делают обычно на сеновалах, и я постелил там мешок вместо кровати. Как бы то ни было, больших надежд на это укрытие я не возлагал: когда Джимми захочет, он меня обязательно найдет. Рано или поздно.

После полудня тринадцатого числа бурбонские войска вошли в город одновременно с трех сторон через открытые ворота. Возле городской верфи и на площади Палау, согласно нашему уговору, выросли горы всяческого оружия. Однако Джимми не появился. Он отложил свой приход до восемнадцатого числа! Почему ему так долго не хотелось пожать лавры победителя? Я бы сказал, что душа у него не лежала к такой победе, потому что «победить» для Джимми означало внушить любовь. А мог ли он рассчитывать на бурю восторга в покоренной Барселоне? Чтобы защитить этот город, даже друг бросил его. Как это ни странно, в глубине души он ревновал к Барселоне.

Наконец, восемнадцатого числа в пять часов вечера Джимми посетил город, но можно сказать, что сделал он это украдкой, почти инкогнито. Его экипаж миновал ворота Сант-Антони, над которыми оккупанты повесили обрамленный синим бархатом портрет ненавистного горожанам Филиппа Пятого. Все окна кареты были занавешены, кроме одного. Прямо в воротах экипаж остановился перед группой закованных в кандалы военачальников, отстаивавших права австрийской династии. Их заставили встать на колени и склонить голову, но Джимми даже не вышел из кареты, а отдал приказ ехать дальше, в городской собор. Там прошел благодарственный молебен, на котором присутствовала только жалкая горстка барселонцев, верных делу Филиппа, и на этом все кончилось. Бервик покинул город и никогда больше не возвращался, хотя и продолжал править Барселоной еще некоторое время, пока его не сменил губернатор, присланный из Мадрида. Джимми устроил себе резиденцию за пределами городских стен и за короткое время своего правления использовал все изощренные, хитроумные и порочные приемы властвования, освоенные им в Версале.

Ибо когда все – и друзья, и недруги – ожидали услышать приказ крушить и убивать, Джимми поступил как раз наоборот: он велел своим солдатам обращаться с барселонцами чрезвычайно уважительно. Это было неслыханно. Офицерам поручили следить за порядком, и, когда одна торговка пожаловалась, что французский солдат украл у нее яблоко, вора вздернули на виселицу. За яблоко! Таков был Джимми.

После этого стало ясно, что кровопролития не будет, и поэтому в следующие дни население оккупированного города испытывало не столько ужас, сколько недоумение и замешательство. Каким бы страшным ни было поражение, любой народ руководствуется прежде всего своим историческим опытом. Говорят, что древние римляне, когда был свергнут их последний император, не могли себе представить, что империи пришел конец. Они столько веков прожили под ее прикрытием, что были не в состоянии понять, что этот громадный политический институт умер. Нечто подобное случилось и с каталонцами в 1714 году. Они считали, что естественное состояние людей – или, по крайней мере, каталонцев – это жизнь во вполне сносных условиях своих Конституций и Свобод, и думали, что в любом случае этот порядок так или иначе не будет нарушен. Они глубоко ошибались.

Одна история, случившаяся практически сразу после взятия Барселоны, кажется мне чрезвычайно показательной. Не откладывая дела в долгий ящик, 14 сентября советники Женералитата облачились в свои пышные пурпурные накидки и отправились на аудиенцию к Джимми. Эти законопослушные особы считали, что долг побежденных заключается в том, чтобы предложить свои услуги победителю. Джимми их просто проигнорировал, и жалкие красные подстилки пришли в полное замешательство. И как они поступили? Вы мне не поверите: вернулись на следующий день! Джимми даже не удосужился вздернуть их на виселицу. Захватчик не мог нанести им большего оскорбления: он показал всем, что дерзость наших прежних правителей уязвляла его куда меньше, чем кража одного яблока³.

Нельзя отрицать, что в переходные периоды, когда новая власть еще не укрепилась, могут происходить совершенно невероятные события. Я воображал, что бурбонское командование немедленно прикажет повесить наших микелетов, en masse, всех этих бойцов, которые, с точки зрения сторонников Филиппа Пятого, были сущими мерзавцами, сухопутными пиратами, бандитами, осквернявшими церкви и соборы, наемными убийцами без стыда и совести. Бурбонские командиры собрали четыре сотни микелетов, построили их плотными рядами и вывели из города. Наблюдая эту картину из своего укрытия, я узнал некоторых пленных, и среди них были самые достойные люди из всех, кого мне довелось узнать за мою долгую жизнь. В колонне оказались даже двое или трое соратников Эстеве Бальестера, выживших после боев! Я был уверен, что в первом же лесу, который встретится им на пути, всех микелетов повесят.

Так вот, случилось невероятное: колонна остановилась не в лесу, а на первом попавшемся им лугу. И там их не стали убивать: вместо этого какой-то офицер, не сходя со своего коня, стал читать им нотации. Хотите верьте, хотите нет. Он укорил микелетов за дурное поведение и нежелание признать власть Филиппа Пятого, а потом предложил им завербоваться во французскую армию. Некоторые согласились, опасаясь, что в противном случае их повесят, но большинство просто смылось оттуда⁴.

Это нелепое поведение бурбонских властей очень легко объяснить. Как бы ни старались сторонники Филиппа оклеветать каталонских микелетов, Джимми знал, что это была самая лучшая в мире легкая пехота, ведь его войска убедились в этом на собственном опыте. А поскольку Бервик был человеком бессовестным, он завербовал желающих и просто распустил остальных. Его ничуть не волновало, куда они отправятся дальше: в горы, в Вену или на Луну. Война закончилась, и ему не терпелось вернуться во Францию, а до того, что случится в Испании после его отъезда, Джимми никакого дела не было.