Он открывает дверь в служебное помещение, оттуда на него изумленно смотрит тетенька, это офис.
–точно, у кафе же хозяин сменился, – вспоминает он, захлопывая дверь.
Распахивает дверь на кухню. Никто ему не мешает, ни официанты, ни бармены, но все смотрят. Мариян действует очень целеустремленно. Целеустремленность без цели его сильная черта.
– А где?.. – возмущенно начинает он на чешском.
– Мариян! – слышу я радостный возглас.
К нам выходит темнокожий мужчина. Он счастливо улыбается, пожимает руку Марияну, мне.
– Это русский, мой друг, – говорит Мариян.
Мы знакомимся. Мариян говорит, что мы проездом, что он едет в Германию, играть. Нам желают удачи, и мы выбегаем из кафе. Бежим дальше. У Марияна в Праге знакомый стоматолог. Нужно взять телефон. Беговая экскурсия продолжается.
– Вот тут я играл на улице, – пробегаем мы площадь.
Забегаем в офис.
– Мне нужна госпожа… Коварова, Овчарова, Ожирова, как-то так, – говорит Мариан девушке у стойки.
– Маркова? – уточняет девушка.
– Да, точно, – он вспыхивает ослепительной улыбкой, и девица невольно расцветает.
У меня очень красивый друг. Ему прощают эгоизм, надменность, некорректность и хамство. Мы все прощаем красоте. Лишь бы она была с нами. Не понимая, что, если ее не беречь, не заставлять ее постоянно подтверждать, что она красота, она исчезнет. Останется некрасивый хам.
– Вы хотите записаться к ней на прием? – спрашивает девушка.
– Нет, мне нужен ее телефон.
Девушка дает визитку.
– Госпожа Маркова работает по понеде…
– Спасибо! – перебивает ее Мариян, забирая карточку, вежливо кивает и выбегает из офиса.
– Извините, он у меня маленько не в себе, – улыбаюсь я девушке ярко и тепло, делая красноречивый жест, помахав ладонью у виска.
Она заговорщицки мне улыбается. Я выбегаю за ним. Этот спринтер уже на низком старте.
– Времени мало, бежим назад! Нужно еще купить билеты! – говорит он.
И мы бежим обратно.
На вокзале у туалета нет разменного автомата, можно кидать только определенные монетки, которые негде взять. Зато на улице стоит бетонный памятник толерантности и прогрессу. Открытый туалет для мужчин. Столбик с четырьмя раковинами по кругу. То есть можно вчетвером стоять лицом друг к другу и радоваться победам демократии.
Мне удалось порадоваться одному.
Вообще, для меня очень важно, чтобы городское пространство имело удобства для людей – общественные круглосуточные туалеты, краны с водой, лавочки на улицах и в торговых центрах, крытые помещения, где можно просто укрыться от дождя и ветра, посидеть, съесть булочку, которую принес с собой, провести встречу или урок, переодеться – на моей Родине, в Советском союзе такие были, – круглосуточные аптеки. Я из Красноярска, я разбалованный прогрессивностью этого Города. Европа для меня отсталая деревня. Москва тоже – я помню, как мы бродили по центру полночи, в поисках аптеки. В Красноярске просто не стоит такой вопрос – искать. Все рядом. Вся инфраструктура в любом районе. 24/7. Все, что не учитывает людей и не экономит их время, по мнению красноярцев не имеет права называться Городом. Если ты не для людей – ты случайное поселение, кучка бесцельно сбившихся людей, но не формация, не Город.
Про красоту Праги. Да как любой европейский город, декорация для советской сказки про средневековье. Миленько посмотреть, если ты потом вернешься в цивилизацию. Я, вообще, в своей жизни много ездил, испытывал страны на разных уровнях, жил с очень богатыми людьми, видел и трущобы многих стран. И всегда, откуда бы я ни возвращался в Красноярск, первым делом я выдыхал – цивилизация. Красноярск равнодушен, он разборчив в друзьях, он скорее – «быстро сказали, что надо и топайте отсюда», чем «добро пожаловать». Но если ты не эмоциональная попрошайка, если ты знаешь как жить, если у тебя есть вектор жизни, то тебе в нем будет очень удобно.
И точно Красноярск не тот Город, который будет отвечать на «ну– ну, что тут у вас, посмотрим, оценим». Он даже не фыркнет в твою сторону. Ты случайно занесенный ветром неживой мусор, уходи. Ему не до тебя. Ему до людей, которым не до тебя. Да, отвлекся, ну, Красноярск тот Город, на который имеет смысл отвлечься. Прага же, как осколок застывшего прошлого. Причем, ведь прошлое, это когда-то, на стреле времени было настоящим и даже будущим, а тут именно такое, Прошлое, с большой буквы, без настоящего, и без будущего.
ХХХХ
Мы наконец в Германии. Нам нужно пересесть в другой поезд. Юридически. То есть физически мы сидим, где сидели, но нам нужно заново купить билет, заплатить какие-то пошлины. Мариян идет разбираться. Он не знает немецкого, с ним подрывается Асен, хотя он тоже не знает немецкого. В компании немецкий знаю только я. Я пожимаю плечами, мол, нужно будет – прибежит.
Обсуждаем с Боженом Германию, он тут уже был, он рассказывает мне, куда бы он хотел сходить. Это мечты, потому что паутина его никуда не отпустит.
Так и вышло.
Я смотрю в окно, мы проезжаем несколько немецких городков. На зданиях и в небе, элементами декора, облаками и следами от самолетов – квантовое признание в любви, знак души моего аверче. У нас у всех свой есть. Просто мы с аверче знаем знаки друг друга.
Когда я искал его, встречая похожих на него людей, я так мучился, не понимая как проверить, он это или не он, я так боялся не узнать. Хотя надо было бояться, что не узнают меня, ведь я знал, что он не должен меня помнить (хотя есть группа веток в мультиверсе15, где и он меня помнит), но мне тогда это было неважно. И только когда я встретил Марияна, вероятно, так сильно мне стало важно узнать, он ли это, что я вспомнил очевидное – проверить этот «паспорт души». И ведь на месте, где он играл, был нарисован на дереве его знак, кем-то, не им, сложенные вещи и даже ножки стула изображали его знак.
Мы выходим из поезда. Нам нужно сегодня заселиться и забрать вещи, за которыми мы приехали, Мариян оставил их в Мюнхене у знакомых в прошлый раз. Собственно, мы за ними-то и приехали. Ну и, конечно, заработать миллионы. Потому что все знают, что в Германии все зарабатывают миллионы.
*16
Мы взяли комнату на сегодня и завтра, и, вероятно, поэтому решили не играть сегодня. Ну, потому что днем ждали пока вселимся (конечно, можно было оставить меня вселяться и пойти играть, но это бред какой-то, конечно. Оптимизация – зло, по мнению моего аверче), а потом устали и спали. А вечером нет смысла играть (как выяснилось позже, что еще как есть смысл! Самое главное время для игры вечером).
Но завтра будет все прекрасно, уверяет Мариян. Нас ждут миллионы, радость, творческая самореализация. И все то романтическое, что вы себе представляете, когда представляете тур с уличными музыкантами.
… Все это можно делать и в теплом Бургасе, если играть днем на людной площади, и вечером, там, где люди, то заработать можно столько же.
Но нет, конечно. Это бы тогда привело к ужасающим результатам, тогда бы ведь все могло получиться! Так и знаменитыми можно стать! Этого допустить мы никак не можем. Это разрушит нашу целостность. Нашу – это Марияна, конечно. Божен и Асен хотели бы, чтобы все получилось. Но если ты муха в паутине, то ты ничего не решаешь и твое мнение паука не интересует, поэтому ты только глубже и глубже проваливаешься в #безднищу. А вырваться вопрос не стоит. Паук очень уж миленький.
ХХХХ
И вот, я сижу, как полагается творческой личности, в баре, скоро Рождество, поэтому на окнах и на барной стойке огоньки, воет тихий унылый джаз. Мне нравится сама идея джаза, но никогда не нравится джаз. Вот это должно быть очень хорошо – выражение настроения в музыке. Но на деле, для меня всегда это уныло, дисгармонично и некрасиво. Может, мне просто не нравятся люди, которые выражают это настроение, мне неинтересно знать, что они чувствуют, может, они для меня некрасивые, поэтому слушать их душу мне неинтересно. Хотя, в целом, для меня нет ничего интереснее человека. Ни занятия, ни места, ни вещи, ничто неживое не восхищает меня, как могут это делать люди. Но, вероятно, люди, с которыми у меня один взгляд на то, что красиво, а что нет, не играют джаз. Их души поют рок, попсу да классику. Мимо пафосной стойки с огоньками пробегает крыска. Розетки работают через одну, вай– фай бесплатный, но плохой. Такой тут в Европах вай– вай, как партизан. В смысле прорывается к своим короткими перебежками.
Вид, конечно, инстаграмный. На фото же не видно, ни крысок, ни неработающих розеток, сидит некто с задумчивым лицом, рядом ноутбук, огоньки, все вот это вот. Ну, вот вам реальность за такими фото. Вообще, никогда не предпочитайте форму содержанию, она никогда не принесет вам радости. Живете-то вы не на фотографии, а как раз за ней.
Мне всегда было интересно, что дает бытовая эротомания людям. Вы можете сказать, что дело в том, что сейчас, в соцсетях, легче кем-то притвориться. Так не в этом же вопрос, вопрос-то в том, зачем притворяться? Я слышал ответы – люди просто хотят показать, что у них в жизни все лучше, чем есть. Это понятно, непонятно зачем. То есть психологический мотив понятен, зачем казаться лучше – чтобы привлечь в жизнь людей, которые тебе нравятся. Вот посмотрят они на образ, который ты создаешь и захотят к тебе в жизнь. Так это же не к тебе в жизнь, это в жизнь к образу. Ты и сам-то туда хочешь. Ну и человек туда же захочет. А не к тебе. Из– за вот такой лжи и набиваются в жизнь вечные не те люди. А твои люди проходят мимо, потому что тебя не видно. А образ им не нравится. А относительно проще или нет, да эта ложь существует столько, сколько существует человек. Всегда были люди, которые жили напоказ. Не надо далеко ходить, у меня мать не дожила до соцсетей, но ее пусканию конфетти в глаза позавидовала бы любая инстаграм– звезда. Мать я пытался, конечно, спрашивать, зачем она это делает? Чем проще ей, запуганной кошмарами, которые жили только у нее в голове, когда знакомые и соседи завидуют тому, как она устроила свою жизнь, если она все так же плачет ночами в подушку? Когда кому-то вдруг становится больно от какого-то моего поста в блоге, и они приходят ко мне, незнакомому человеку, доказывая, что у них все не так, что у них-то все хорошо, а не как я говорю, я спрашиваю, иногда, если я поверю, что им это даст. Ну, вот убедят они меня, что у них действительно все хорошо, и что? Ведь они-то знают, что это не так. Ну, оставим вопрос, что мне это видно. Мне от их жизни ни холодно, ни жарко. Им-то что с этого? А вам? Вот вы, когда убеждаете незнакомых людей в Интернете в какой-то заведомой неправде, какой вам с этого толк? Ответьте хотя бы себе, и, может, ваша жизнь на деле станет поближе к тому, что вы отстаиваете на словах.
И вот сижу я на зависть всем мимо проходящим. Некоторые немножко уже знают тут – группа уличных музыкантов и с ними писатель– переводчик. Так что мое задумчивое лицо и ноутбук тоже отсылают их в какую-то сладенькую ложь в их голове.
…А, может, это я их триггерю на этот унылый джаз? Может, они для меня его и включают, ну, для полноты картины?..
Ребята уехали за вещами.
К нашим неудобным сумкам и сломанному чемодану, будут еще три велосипеда. Они, правда, без резины, но это ничего, потому что резину мы привезли с собой. Правда, насос не привезли, чтоб ее накачать. Зато с велосипедами удобнее. Конечно, удобнее! Что может быть лучше пятнадцати баулов и трех ломаных велосипедов?
Где мы будем сегодня ночевать ребята еще не знают, потому что первые деньжищи мы должны были заработать до обеда. А с вещами обернуться за час. Но с утра что-то пошло не так, поэтому ребята пока где-то там. Бегают за Марияном по лестницам, я думаю. И некому их остановить, потому что я-то тут. А он там. Ищет.
ХХХХ
Вас когда-нибудь грабила немецкая полиция? Ребята вернулись на велосипедах, они даже смогли их починить, не пришлось тащить их кучей хлама. И насос им подарили, вероятно, как компенсацию за вещи. Обошлось. Но это отлично скомпенсировало то, что все их вещи забрала полиция. Потому что те люди, которым ребята оставили вещи (а ведь это вы еще не знаете, почему они там эти вещи оставили!), пустили в этот сарайчик кого-то пожить, а этот кто-то оказался наркоманом. И его повязала полиция. И конфисковала все вещи, которые были в сарайчике. Хозяева почему-то не стали говорить, что вещи не жильца. Асен очень расстроился, у него там были хорошие какие-то штуки. Божен со стойкостью философа принял неизбежное, он ведь брат брата своего, так сказать. Свыкся уже. Но Мариян не приуныл. Ну, немножко погрустил по сакам, это такие пластиковые мешки для вещей, которые цепляют к велосипедам. Секундочек десять погрустил, не дольше.
– Это ничего! Главное, что велосипед цел! – улыбается он мне.
Асен расстроено смотрит на него, но Мариян не замечает таких мелочей. Потому что – что? Потому что главное – это позитивное мышление.
Да. Позитивное мышление. Это еще один элемент фирменного стиля моего аверче. И доброта. Мариян безжалостный, недобрый человек. Ну, вот, как вам сказать. Все люди стремятся делать добро, потому что мы подсознательно понимаем, что это правильно. Это естественное состояние человека. Особенно, если это добро тебе ничего не стоит. У Марияна нет такой внутренней необходимости. То есть если его попросить помочь, он поможет, причем неважно, потребует это от него усилий или нет. Он поможет, сделает. Но самому сделать доброе дело, походя, у него вопрос не стоит. Зло должно мешать ему лично, чтобы он вмешался. Хотя, в минуты воодушевления, он может сделать что-то доброе. Ну как.
Когда мы были в Софии, ездили вместе за моей визой, он сделал доброе дело. Помните, в «О чем говорят мужчины?» ребята говорили, что перевести бабушку через дорогу всегда хорошо? Вот и аверче сделал доброе дело – перевел слепую девушку через дорогу.
Мы шли на вокзал, чтобы уехать в дом в деревеньке под Софией, чтобы переночевать, обсуждали экологическую обстановку в мире, Мариан говорил, что нам не нужны машины, что нужно ходить пешком и ездить на велосипедах. Я говорил, что серьезные и важные дела без машины не сделаешь. Например, в Красноярске без машины просто невозможно. Он хмыкнул и презрительно сказал:
– Но здесь-то ничего никто серьезного не делает! Могут задницу оторвать и ногами пошевелить.
И тут мы слышим:
– Извините, вы не подскажете, когда зеленый?
Трогательная тоненькая слепая девушка с тросточкой.
– Да, конечно! – Мариян подхватывает ее и волочет через дорогу.
Он в очень хорошем настроении. Мы вдвоем и будем вдвоем еще пару дней. Потом будет сложнее отрываться друг от друга, но пока это краткий момент передышки. Аверче оставляет девушку, воодушевленно машет руками, возвращаясь к разговору.
– Молодец, доброе дело сделал, перевел слепую девушку через дорогу, – хвалю я.
Он с ложной скромностью:
– Ну да, почему не помочь человеку.
– На красный свет, – добавляю я.
Он останавливается, выдыхает искристую улыбку, качает головой. Передо мной знакомое старое и такое дорогое мне создание. Аверче в один шаг оказывается рядом с ней:
– Это не был зеленый, это был красный, но все хорошо, я следил, – говорит он магнетично бархатно, как умеет, касаясь плеча девушки.
Она растеряно и испуганно улыбается, что-то мямлит.
Он возвращается ко мне.
– Правильно, надо было допугать человека, – хвалю я.
Он искристо смеется.
При этом он настаивает, что он сторонник позитивного мышления и доброты. Еще бы нет, разве можно так абсурдно выстраивать свою жизнь столько лет, и не приуныть при этом? Хотя, скорее всего, то, что я его нашел, порождает вредные иллюзии, что он все делал правильно. Не я, а он. Он делал, как делал, и вот куда это его привело. За спиной пожары, руины и незавершенные дела, но цель-то выполнена! А эта жизнь для него все равно ненастоящая. Мы говорили об этом, я сказал – жизнь-то не наша, но люди-то живые, настоящие. Поведение, наши выборы – это-то настоящее. А вот это уже непонятно. Равнодушно непонятно. Для него, все, кто здесь, в этом мире, не живые, и можно с ними делать что угодно. Они все равно не вырвутся в настоящую жизнь, и не смогут навредить своей болью, пока не избавятся от гадости внутри. Поэтому со зверьками в капкане можно по– всякому. То, что мы тоже в этом капкане, не аргумент – мы-то по делу. А остальные – потому что эмоциональные наркоманы. Вот и получают свои дозы, так что аверче не считает, что делает что-то плохое, приманивая, иссушая и выбрасывая. А если кто-то тут тоже по делу – нечего к нам лезть, считает он. Тут я не могу с ним не согласиться.
Как-то в поезде, в нашей очередной поездке, мы разговаривали, вагон был почти пустой, и на станции вошли люди, среди прочих, там была семья с детьми. Все прошли в другой вагон, а мальчишка, лет двенадцати, увидел нас, изумленно– восхищенно раскрыл рот, улыбнулся, сел через проход и начал пялиться. Мы для него архетипичная пара друзей из легенд. Темный и светлый. Тем более мы такие старые, что можем сливаться с самим архетипом. Для детского, еще правильного, еще реального, сознания мы как доказательство вечной жизни и правдивости сказок. Что мой аверче тут же и подтвердил.
– Чего ты пялишься? – зло спросил он, – давай, дуй к своим, нечего тут высматривать!
Мальчишку как ветром сдуло.
– Ну и что ты сделал? Чем тебе пацан помешал?
Он смущается.
– Ну, а чего он смотрит? Мы разговариваем, а он сел и пялится неотрывно.
– Я тоже на тебя пялюсь неотрывно.
– Это другое!
– Он не на тебя, кралица, смотрел, а на свою сказку, – я объясняю ему про паттерны, про важность эстетических настроек ребенка, про важность подтверждения архетипов.
Он кивает, соглашается, потом истерично.
– Он на тебя пялился!
Я смеюсь.
– Из нас ты красавчик, так что не начинай даже. Я просто тоже часть сказки.
– Нечего тут крутиться, – ворчит он, – пусть где-нибудь в другом месте подтверждает свои сказки!
Это были аргументы в пользу его заявлению, что он адепт доброты. А вот про позитивное мышление.
Уже запланировав поездку в Мюнхен, мы шли по Бургасу, домой, и Мариян шмыгал носом, выдались дождливые дни, но он упорно отказывался сидеть дома. Несколько часов сидения на холоде здоровья не прибавляют, поэтому, конечно, он приболел. Я предлагал ему поберечься, но он у нас не пьет таблетки – пьет только билков – травяной – чай. Это ужасное питье, как наши аптечные грудные сборы. Иногда добавляет туда мед, лимон и имбирь. Да, как и полагается в средневековье.
– Может, завтра посидишь дома? – говорю я и махаю рукой, – ай, ладно, получишь пневмонию, сдам тебя в больничку и накроется твой Мюнхен. Мне-то что?
– В больницу? Зачем в больницу? Я не хочу в больницу!
– А что останется?
– Но я же не заболел!
– Так заболеешь, если не будешь беречься!
– Не говори таких вещей! Я не хочу такое даже слышать! Надо просто мыслить позитивно! Тогда не заболеешь, а когда ты вот так говоришь, то программируешь меня, и я могу заболеть!
– А, – язвительно говорю я, – тут у нас сторонник позитивного мышления нарисовался, так я тебе сейчас расскажу историю про настоящих его адептов. Я как-то, в нежной юности, работал пару недель в магазине эзотерической литературы. И когда я в первый день пришел, мне стали показывать все, вот тут мы храним книжки, вот тут у нас документы, а вот коробочка с деньгами.
«Да, – говорю, – кстати, как вы деньги храните?», а они и отвечают: «Домой с собой выручку носим». Я изумился и говорю: «а если потеряете или нападет кто-нибудь?», а они отвечают, так бодро, главное: «Надо просто мыслить позитивно, тогда ничего и не случится». «Не, – говорю, – я не настолько духовно развит, чтобы если позитивизм не сработает, потом из зарплаты выручку выплачивать, так что либо сейф организовывайте, либо пусть менеджер каждый вечер забирает деньги».
На это Мариян, конечно, возмутился, какие они конченные придурки.
– А чего ты удивляешься, твое позитивное мышление никак не отличается от их.
Ничего не ответила рыбка, хвостиком махнула… то есть паучок, замолчал, сверкнул глазами, и пару дней дома сидел.
ХХХХ
И вот, мы наконец пошли играть. Да. Днем. В парк, в центр. Тут рождественский базар, люди, солнце. Гадость какая, подумал мой, поэтому мы нашли самое холодное и пустое место в Мюнхене. Бетонный туннель. Наверное, единственный в городе. Так вот, он наааааааш!!! Тут редко ходят люди, только иногда проезжают велосипедисты. Нормальные люди в парке играют, но нас так просто не возьмешь. Он же уличный музыкант. Поэтому нужно играть где-нибудь подальше от людей. О, как изящно Мариян умеет повернуться к лесу передом, к слушателям задом, когда они вдруг соберутся его послушать. И начинает заниматься любимым делом – перекладывать что-то в своих бесконечных пакетах. Пока человек не сдастся и не уйдет. Еще на моих глазах никому не удавалось его переждать. Правильно, люди-то идут по делам, а ему спешить некуда. Он же играет, не чтобы заработать, а чтобы я его нашел. Но так работает неосознанность. Я его уже нашел, но до сознания это еще не дошло, и ему нужно найти меня. Потому мы и носимся по улицам, городам и странам. Вместе. Ищем меня. Конечно, судя по всему, искать меня вместе со мной куда радостнее, чем когда он делал это один.
В туннеле мы знакомимся с Пламеном. Он играет на аккордеоне. Вернее, это я с ним знакомлюсь, они его хорошо знают. Пламен болгарин, который на полгода уезжает в Германию, играет на улице, почти ничего не тратит, живет в какой-то богадельне, типа приюта красного креста, с бесплатным питанием, ночлегом в комнате на десять-двенадцать человек, и бесплатным проездным на метро. Он старается покупать еду подешевле, пользуется, чем может бесплатным, чтобы привезти как можно больше денег семье. Он живет в маленьком болгарском городке Враца. Там нет работы. Пламен уже сильно в годах. У него диабет, ему надо есть по часам. У него жена и дочь-студентка. Которая любит дорогие телефоны, которые теряет или разбивает. Самка, которая за счет больного отца пытается занять место в иерархии молодой стаи. Жена не работает. Вот такая вот европейская жизнь. У него свой дом, две или три машины – в Германии их можно купить за триста пятьдесят евро. Мой тоже прикупил парочку.
В туннеле есть бетонный холодный выступ. Я только присел на него и тут же вскочил. Неприятно холодно.
Мой сидит на стульчике, остальные на бетоне, простату и придатки отмораживают. Не лезьте в паутину, еще раз вам говорю, не лезьте в чужую историю. Убийца– паук, обычно, выживательнее жертв.
Я осматриваюсь, думаю, как мне устроиться и только собираюсь взять у ребят один из стульев, – им все равно не надо, – как аверче достает складной табурет и ставит передо мной. Конечно.
Мариян умеет играть на всех струнных, играет он очень хорошо и очень хорошо поет, хотя, конечно, я бесстыже предвзят. И даже то, что я услышал его, когда еще не знал, что это он, ничего не меняет. Ведь душа уже знала. Мне красиво все, что он делает, именно поэтому мы вместе проводим вечность, именно поэтому он мой друг. И красиво мне все, что он делает, не потому что он мой друг, а он мой друг потому, что мне красиво все, что он делает. Есть разница, обращайте на нее внимание.
Самому Марияну нравится играть на басу. Поэтому в Мюнхене он играет на дарбуке17. А на басу играет Божен. Потому что у него голова от баса болит. Асен играет (очень хорошо, надо сказать) на бузуки18. По сути, главную мелодию играет он. Но люди, конечно, замечают только моего аверче.
Я отвлекся на что-то. Обычно-то я так сижу, чтобы нам с аверче было видно друг друга, ну, или, по крайней мере, мне его, а он чтобы меня чувствовал, а тут новое место, не устроились еще, и я сел хоть и рядом, но как-то так получилось, что нам друг друга не видно. Ну и на что мне тогда обращать внимание? Я и пошел котиков листать или переписываться с любимыми, оставшимися дома.
Конечно, если бы мы в Мюнхен приехали только за его вещами, то мы бы приехали все вместе, на машине, забрали вещи и уехали. Но мы же еще и «великие тыщи» приехали заработать. А на заработки этих «великих тыщ» у нас финансов не хватает. Мне становится зябко в этом туннеле, я начинаю раздражаться, пока только внутри. Если мы сейчас не выйдем на площадь, я думаю, что пойду погулять и погреться наружу.
Он не любит, когда я отвлекаюсь, даже на свои мысли, и тем более не любит, если я ухожу. Я возвращаюсь из своих раздумий, потому что слышу истеричные трели аверче. Поднимаю глаза, а он уже сестрам по серьгам раздает. А я же помню, что фон был ровный, ничего не случилось, никто ему ничего не говорил, просто мой взвился на пустом месте. Асен и Мариян ругаются. Вернее, как. Мариян атакует, а Асен, по молодой глупости, пытается огрызаться. Жалкая тщетная попытка. Он, конечно, огребает гораздо сильнее, чем если бы просто обтекал.
– Ты как себя с людьми ведешь?! Ты же соображай, хоть чуть– чуть! – опасно полушипит– полукричит мой.
Я заинтересован. Уж кто бы говорил.
– Я молодой! Я люблю шутить! Это же просто шутка! – отбивается Асен.
– А я серьезный человек! Я серьезно ко всему отношусь! Вообще, если вам что-то не нравится, я могу и без вас играть, один!
Это самая страшная угроза для ребят, я уже слышал ее. Видимо, Мариян привык говорить ее последним аргументом. После этого все замолкают, обычно. И соглашаются на его условия. Иногда Асен жалко говорил:
– Ну и пожалуйста, играй один! – но он никогда не имел сил подтвердить свои слова. И, наверное, никто не имел таких сил. Что сослужило плохую службу Марияну. Он перестал верить в слова. Но об этом сильно позже.
Божен пытается их помирить.
– Ребята, не надо так ругаться! Ну мы же вместе приехали, ну играем же! Мы же тут ради музыки.
Я понимаю, зачем Мариян затеял скандал, это попытка принести дракону голову принцессы. Дракон – это я, принцессы – это люди, запутавшиеся в его паутине. Да, вот так он видит романтику. Мариян чехвостит Асена, что тот недоразвитый и что так себя вести с людьми нельзя, иногда достается Божену. Гармошечник не отсвечивает, поэтому получает только когда звучит общая фраза. Мариян посматривает на меня. Несмотря на то, что он кажется очень эмоциональным сейчас, холодные глаза паука-убийцы, как часто, застывшие, неподвижные, словно неживые. Он умеет ими улыбаться, и тогда в них словно вспыхивает и играет солнце – мой тотем. В остальное же время, даже когда он улыбается, если закрыть ладонью его нижнюю часть лица, станет видно, что глаза остаются холодными и неподвижными. Ну и есть у него еще вот этот, настоящий, его взгляд, тяжелый и знакомый еще с вечности.
– Святослав, Святослав, сделай, чтобы они не ругались! – обращается ко мне Божен, неосознанно понимая, что я могу остановить Марияна.
Но тот соскучился, он хочет бросить все и уйти со мной. Я не могу отказать ему в этом порыве. Зачем еще нужны друзья, как не для того, чтобы знать, что ты никогда не останешься один? Мариян резко начинает собираться.
– Уходим, – бросает он мне.
Мне, как обычно, жалко Божена, я улыбаюсь ему.
– Не переживай, ему просто нужно выпустить пар, это ничего не значит, – надменнее, чем нужно, говорю я и улыбаюсь.
Мариян с болью смотрит на меня. Я знаю, что еще не время отрубать голову принцессе, она еще понадобится. Я знаю, что это было просто романтичное предложение, мол, «а хочешь, я все брошу? Я могу». Но меня нельзя об этом спрашивать напрямую. Потому что я отвечу «хочу». Мы оба это знаем.
Асен смотрит на меня с надеждой. Значит, это не конец! – радуется он.
Я помогаю Марияну собирать кучу неудобных штуковин, сматываю кабели, складываю микрофон. Божен разочарован, он знает, что я мог бы превратить конфликт в шутку. Но, по крайней мере, Мариян перестает кричать, он занят ритуалом: я подаю бесконечные мелочи, он их складывает по пакетам, пакеты по сумкам, сумки на ремарке – это тележка для велосипеда. Асен, Божен и Пламен, который, как говорили в 90-е, отхватил по бесплатке, вообще просто так, с опаской присоединяются, тоже складывают свои инструменты.
Мне складывать нечего. Всех дел – надеть рюкзак и сунуть планшет в карман. Рюкзак у меня боевой, в нем комплект выживания на меня и аверче, ну, чуть-чуть останется еще на кого-нибудь. Такая паранойя у меня с детства. Я с детства с собой ношу какой-нибудь рюкзак, который пополняется после прочитанной книжки. Читал я, как кого-нибудь похитили, или попал герой в какую-нибудь передрягу и рассуждает: почему же я не догадался взять с собой иголку? И правда, возмущался я, как же ты не догадался, и укладывал походный набор для шитья. Вот бы хоть самый маленький огрызок карандаша – молил герой. Действительно, думал я и укладывал карандаш. Вот бы клочок бумаги, мечтал герой, да, пригодилась бы сейчас, соглашался я и укладывал блокнот. Чем бы подцепить? – раздумывал герой и у меня в комплекте выживания появлялись шпильки и булавки. Но я не попадал на необитаемый остров, меня не похищали инопланетяне, я не проваливался в другой мир, хотя незаметно все эти вещи делали свое дело, потому что комплект приходилось пополнять периодически – спички, резинки, веревки кончались, что-то рвалось, использовалось. Но я рос в Советском Союзе, помимо моего детского комплекта, нас, детей, защищала вся страна. Собственно, комплект был нужен, чтобы обеспечить нам познание мира, а не выживание. Я вырос, вырос и комплект. Как оказалось, все, что я взял с собой в эту поездку, пригодилось. Удивительно, уличные музыканты должны бы быть лучше подготовлены к жизни на улице и где попало. Наверное, касаемо других уличных музыкантов так и есть, но в нашем случае это противоречило бы главному постулату нашей религии – чем дурнее, тем потешнее.
Мы идем на площадь. Конечно, просто сказать: «ребята, тут холодно и никого нет, идемте на площадь, к людям» – это не вариант Марияна. Поэтому вот так, после скандала. Ну как, мы идем, ребята плетутся следом. Мариян поглядывает на меня, я легко улыбаюсь. Немного благосклонно, немного недовольно. Мне мало, я кровожадный дракон, мне нужны головы невинных принцесс. С другой стороны, принцесс никто не держит, каждая вольна уйти в любой момент. Да, я повторяюсь, и, возможно, повторюсь еще не раз. Потому что я понимаю, как бывает жаль мух.
Мы устраиваемся на Одеонплатц, у самих ворот Хофгартена. Это место уличных музыкантов. В Мюнхене есть негласное правило этого места. Если ты там играешь дольше двух часов, то любой другой уличный музыкант, может попросить занять это место, тоже на два часа.
Мариян вынужден петь. В Мюнхене не будут подавать, если не будешь петь. Он бы, конечно, предпочел барабанить, перебирая в сознании ветки мультиверса и решая свою важную задачу, из– за которой мы здесь.
Pulsuz fraqment bitdi.