Раз мне надо выбирать
Твердо вам могу сказать
Без увёрток и вранья
Мальчик я, да мальчик я
За весь мир, за все дары
Не сниму свои штаны
Без увёрток и вранья
Мальчик, да мальчик я
Эмма Вурхисс, «Без обмана» (перевод)
В общежитии я занимала одинарный бокс, который так и назывался, «холостой», а Дженни с Лиз уже давно переселились в двойной, так называемый коттедж. У них было довольно много удобств: ванна с паровой баней, комбинированная стиральная машина (я ей пользуюсь, чтобы не ходить в общественную стиралку, которая, как и все помещения, где собираются во внеучебное время студенты, моментально превращается в клуб знакомств), собственный балкон, а, главное, кухню! Самое смешное, что ни Дженни, ни Лиз не умеют готовить. Вообще, в наше время этим талантом мало кто может похвастаться; а зачем, если есть готовый фаст-фуд, приготовленный рабочими или кафе, где работают кулинары-специалисты? Но на кафе нужны довольно большие деньги, а фаст-фуд мне лично не то, чтобы в горло не лезет, но, если есть выбор, я лучше сама чего-то приготовлю. Это дерьмо из планктона, водорослей, гидропонного риса и прочих хай-тек продуктов, с моей точки зрения, есть может только очень голодный человек. Тем не менее, абсолютное большинство студентов, да и не только, питаются именно фаст-фудом.
Так что на их кухне хозяйничаю я, ухитряясь наготовить на нас троих. И это при том, что кулинарной специализации у меня, естественно, нет. Чудеса, да и только. Возможно, все дело в моем первом воспитателе: моя кураторша была родом из маленького городка у самого Ледника; она не только сама прекрасно готовила, но и нас, пятерых тачи научила. Впрочем, она научила нас многому из того, чего не учили других гендернераспределенных.
Когда я ее вспоминаю, я чувствую какое-то странное, щемящее ощущение – не горечь, не тоску, а что-то одновременно радостное и грустное. В одной книге (мы называем этим архаичным словом файлы, не адаптированные для прямого восприятия мозгом; их читают, как текс) я нашла слово «ностальгия». Объяснение этого слова, как водится, ничего не объяснило («рудиментарное чувство тоски по месту или обществу, к которому привязан») и я решила, что это именно она.
Моя кураторша часто говорила нам о Холоде. Именно так, Холоде с большой буквы. Она рассказывала нам, что у Ледяной стены по-другому воспринимаешь мир. Этот мир, а, особенно, жизнь человека становятся хрупкими, как промерзшие насквозь ветки деревьев, как вымороженные пальцы (на ее левой руке не хватало трех пальцев; два ампутировали, третий она сама отломала, затерявшись в пурге и едва не замерзнув; странно, что в наше время такое еще случается среди полноценных людей).
А еще она же говорила вещи совершенно крамольные в нашем мире, хотя мы, юные гендерораспределенные, не воспринимали это как крамолу, скорее, как сказку. Она говорила о том, что в мире есть Кто-то неизвестный, для кого жизнь каждого человека очень дорога. Тот, кто ведет через пургу, как она выражалась. О нем говорят полулюди, из тех, кто может говорить; о нем шепотом рассказывают друг другу северяне. Когда все вокруг совсем – совсем плохо, когда разум не находит больше никакой надежды, говорила моя наставница, приходит Он, и выводит тебя обратно, к теплу, к людям, к жизни. Ты не слышишь и не видишь его, но твердо знаешь – Он рядом, он ведет тебя, и с тобой все будет так, как надо.
У меня хватило ума никому не рассказывать о том, чему учила нас магистр Мартен, но я очень боюсь, что моя первая кураторша недолго сможет воспитывать молодое поколение. Социопсихологи очень настырные люди; рано или поздно кто-то из ее воспитанниц расскажет об этих уроках, и моей наставнице несдобровать. А жаль, ведь она научила нас бороться, не сдаваться, надеяться до последнего. И я долго не понимала, зачем мне все это в уютном, теплом Гарше. Но внимательно слушала и запоминала.
А еще она пекла нам блинчики! В конце февраля – начале марта мы выходили на окраину Гарша, где росли клены. Острыми металлическими лезвиями мы наносили на их стволах глубокие борозды. Через какое-то время борозда становилась коричневой. Магистр Мартен брала пальцем коричневый сок и проводила каждой из нас по губам. Это была первая наша сладость после Дня Феминизма, и она всегда казалась такой… необыкновенной!
Странно, ведь наш мир дает нам возможность получить практически любое удовольствие. Неаппетитная масса из планктона с помощью вкусовых добавок превращается в любое известное в истории яство. Пусть мы потеряли девяносто процентов биосферы, но вкус блюд из давным-давно исчезнувших растений, животных и грибов нам доступен, стоит лишь захотеть. Но сладость того кленового сиропа, взятого пальцем из ранки на стволе живого дерева, почему-то совершенно иная, какая-то… не от мира сего. И я могу вспоминать ее спустя годы, а вкус даже ресторанного деликатеса забуду уже через несколько дней.
Мы собирали патоку, а через несколько месяцев, в обычный, на первый взгляд, день, магистр Мартен вечером (это всегда было именно вечером) звала нас к себе в коттедж.
Летнее солнце играло золотыми пятнами по стенам; пахло медом, патокой, пшеницей (эти запахи можно было найти в общественной ароматеке) и чем-то таким, что мы не могли понять тогда. Но я сразу подумала, что именно так должно пахнуть в Форпосте, том последнем поселении людей у стены ледника, о котором рассказывала нам магистр Мартен. В городе, где дома построены из ледяных глыб, но сохраняют тепло, где люди ходят круглый год в меховой одежде и термобелье, и у многих отморожены пальцы и уши. Иногда я задавалась вопросом – зачем люди вообще живут в подобном месте, и лишь намного позже поняла, что совсем не по своей воле.
Лепешки магистра Мартен казались чем-то не от мира сего, они были сладостью, воплощенным наслаждением. Они словно таяли во рту, превращаясь в чистое удовольствие. Как разительно отличались они от всего, пробованного нами раньше! Это была более, чем пища, кроме насыщения и удовольствия вкуса она приносила что-то еще, непонятное, какое-то ощущение покоя, подобного которому я никак не могла найти впоследствии.
«Стася, ты слишком много размышляешь, Стася, ты слишком много вспоминаешь…» – тихонько напевала я, принимая душ. Душ, кстати – одна из немногих вещей, которые мне не нравились в Гарше. У тебя есть семьсот двадцать секунд на то, чтобы вымыться; следующий душ будет доступен через семьсот двадцать минут… Конечно, понятно, очистка воды от различных загрязнений – занятие недешевое, и бездумно тратить драгоценную жидкость нельзя, но меня не покидало ощущение, что в таком режиме есть какой-то совершенно иной смысл, поскольку вступившие в союз или просто достигшие определенного статуса и живущие в коттеджах могли принимать ванну.
Ванна совсем другое дело; здесь режима никакого нет, только наполнение – валяйся хоть целые сутки, освежая себя гидромассажем… Но холостякам ванны не полагалось, только парам (угадайте, чем еще я пользовалась в гостях у моих подружек?)
Приняв душ, я завалилась на койку и включила стационарный терминал в режим ай-ти. Проигнорировав личного секретаря, которая сразу же пустилась напоминать мне все, что мне предстоит, от очередной сдачи яйцеклетки до защиты диплома, я глянула новости, сначала университетские, затем городской канал. В общем-то, просмотр новостей тоже, в некотором роде, социальный атавизм, но, почему-то, культивируемый обществом. Три раза в сутки каждый житель нашей страны смотрит новостной канал, даже если живет в маленьком городке, где ничего не происходит и ничего не может произойти в принципе.
Но Гарш – мегаполис, и событий в нем хватает, пусть даже рутинных. Так что свои пятнадцать минут разнополая пара ведущих (либо сэмэ и неко, либо укэ и тачи, всегда только так) отрабатывает на все сто процентов.
Ох ты… Передо мной появилось лицо мужчины. Очень красивое: правильные, сильные черты, выразительные скулы, высокий лоб, прямой нос, твердая линия губ и волевой подбородок – все говорило о силе, а большие, синие глаза показались мне печальными. Я «поплыла» – так я называю странное чувство, когда все внутри становится ватным и тебе кажется, что ты летишь; оно бывает редко, и я не совсем понимаю, отчего так происходит… может быть, это просто естественная реакция на физическое совершенство человека, которого я вижу? Во всяком случае, тот, кто исправлял код этого сэмэ, был, наверное, гением.
Не сразу я поняла, какой текст сопровождал это видение, а когда поняла, мне неожиданно стало холодно и страшно. «Составлен фоторобот подозреваемого… шесть изнасилований за два месяца… последнее случилось вчера, в городском парке. Изнасилована тачи Герда Грамм, лаборант биотехнологического комплекса „Гарш-2“. Жертва вновь не запомнила нападавшего, фоторобот составлен со слов очевидца, который, вероятно, спугнул насильника. Этот фоторобот точь-в-точь похож на фоторобот беглого солдата из Форта Шарлотты.»
На этом месте я, как ни странно, нервно рассмеялась. Они там, на каналах, совсем с ума посходили, или теперь в новостные службы берут только неучей? Мужчина походил на солдата примерно так же, как скальпель нейрохирурга на винтовку гаусса. Я могла поклясться, что передо мной был стопроцентный сэмэ, и для этого мне не нужен был образец его генетического кода. Физическое совершенство присуще только полноценным людям, солдаты же, зачастую, имеют гротескно-устрашающую внешность. Правда, я очень редко видела живых солдат, в основном – либо в учебных материалах, либо в лабораториях в виде трупов, но…
Это однозначно был сэмэ, пусть и сумасшедший, но сэмэ. Солдаты полулюди, их коэффициент интеллекта достаточен лишь для того, чтобы убивать. Правда, солдаты действительно могут пойти на изнасилование, так как, в процессе «чистки» их генома половая функция не убирается, а, наоборот, активизируется, поскольку тестостерон и эстроген влияют на агрессивность, и даже более того – без мужского полового гормона вообще невозможно добиться агрессивности у особи. О том, что творится в казармах, ходят страшные истории. Но беглый солдат так далеко в глубине страны – это просто нонсенс! И потом, я же пренатальный терапевт, что я, солдата от сэмэ не отличу?
Но, как говорил Почтенный Магистр Грегори, полулегендарный родитель-основатель, негласно считающийся покровителем медицины, все лгут, а на каналах и подавно. Диктор предостерегал, что насильник не удовлетворил желания и может быть опасен, но я слушала его в пол-уха. Вместо этого я, не отключая новостной канал, заказала себе перекусить из единственного сносного в округе фаста, а затем один билет на сегодняшний экстази-дансинг.
Собственно, это и есть моя тайна, и Дженни с Лиз, наверняка, ужаснулись, или, по крайней мере, сильно удивились бы, узнай они, что насквозь правильная заучка Стася посещает такие места. Конечно, это развлечение не сильно высокого пошиба, и это еще очень мягко сказано. Такие тачи, как я, не ходят на подобные мероприятия.
Экстази-дансинг – это клуб, где в полутьме тусуются закинувшиеся легализой хулиганистые сэмэ, слащаво-жеманные укэ и наиболее непутевые тачи и неко. Но полутьма и полуэкстаз партнера как раз именно то, что мне было нужно для моих целей.
Еще одно преимущество тачи состоит в ее относительно вольном стиле одежды. Сэмэ, неко и даже укэ имеют свой негласный дресс-код, а вот тачи может одеваться почти как угодно, ну, разве что, под неко косить у нас не принято, и то не всегда. Фигура тачи мало чем отличается от фигуры укэ, разве что небольшая грудь и большее изящество черт лица может выдать нас. Но это поправимо: грудь затягиваем широким эластичным бинтом, в узкие джинсы суем скрученный в узел платок, чтобы получилась небольшая выпуклость, и, voila, тачи превращается в укэ.
Я знаю, что это может показаться аморальным, омерзительным, просто ужасным. Но это как наркотик, и даже сильнее, чем наркотик, хотя я сознательно отказалась от употребления легализы, и максимально, что позволяю себе – это экстра-тоник. Мне это не нужно, мои развлечения сильнее, чем кайф от легализы. Сильнее, чем секс, по крайней мере, я от этого получаю куда большее удовольствие, может быть, не столь физиологическое, но от того не менее сильное. От простого прикосновения анонимного партнера, лица которого я на завтра не смогу вспомнить, земля, буквально, уходит из-под ног…
Это игра, запретная, неприличная игра, но она никогда не перерастет во что-то большее, по крайней мере, у меня, твердила я себе, хотя слыхала, что такое случается. О клубах ходили пугающие слухи, а меня все равно тянуло туда, как бабочку к пламени свечи. К анонимности, к запретным касаниям, к игре, которая никогда не будет иметь продолжения, но и не прекратится никогда. Я просто не смогу от этого отказаться.
А что до насильника, то я его не боялась. Потому что у меня, спасибо магистру Мартен, есть чем защититься, я постоянно ношу с собой списанный хирургический лазерный скальпель, который сама довела до ума по рекомендациям моей бывшей кураторши. В случае чего им можно нанести серьезную рану, можно даже убить (правда, убивать я никого не планировала). Так что Ковалевска-тачи была опасна, как оса с жалом.
Мне даже было интересно посмотреть на этого человека. Конечно, это ужасная психическая патология, но почему-то это казалось мне таким… загадочным, необычным, волнующим! Столь совершенный сэмэ, который решается на столь ужасающие преступления! Одно не вязалось с другим – как мог его пренатальный терапевт, создав столь прекрасный физиологический объект, допустить возможность подобной патологии, как сексуальное влечение к противоположному полу?! И ведь что обидно, его генетический материал навсегда исчезнет, даже если его поймают. Мое пренатально-терапевтическое сознание считало это просто чудовищным варварством.
Тем временем, принесли заказанную мной еду, порцию роллов и салат, не Бог весть что, конечно, но есть можно, и на том спасибо. Всяко лучше, чем гамбургеры с соевым мясом. Быстро расправившись с едой, я сбросила халат на кровать и, оставшись абсолютно обнаженной, принялась рассматривать себя в зеркало. Определенно, у меня действительно гипертрофирована фантазия: не знаю, почему, но мне представилось, что дверь моего бокса открывается, и за моей спиной появляется он – высокий, беловолосый, коротко стриженый сэмэ в плаще. Его горячее дыхание касается моей обнаженной шеи, его сильные руки ложатся на мою маленькую грудь, он прижимает меня к себе, и…
Боже мой! Мое дыхание участилось, кожа порозовела, я полуприкрыла глаза… я почти чувствовала его прикосновения, его обжигающее дыхание, его сильные пальцы, осторожно касающиеся моих сосков. Я покраснела до корней волос. Какой позор! Хорошо, что мыслей пока не читают. Схватив бинт, я стала поспешно затягивать свою грудь, словно она была виновата в том, какие запретные мечтания посещают ее хозяйку. Это, кстати, было не очень-то приятно – соски терлись о бинт, особенно во время танца, грудь ныла, причем ныла несколько дней после этого.
Зачем все это? Что я ищу на этих танцполах? Я никогда не смогу удовлетворить сжигающую меня страсть. И не потому, что я чего-то боюсь, хотя я знаю, как проходит акт у сэмэ и укэ, и знаю, что буду мгновенно раскрыта, если дело дойдет до того, что я так часто и с долей зависти наблюдаю в укромных местах клуба. Но дело даже не в этом, а в том, что я сама не смогу переступить рубеж. Это не трусость, это… не знаю, как и назвать, воспитание, наверное. Это сильней меня, сильнее каждого из нас.
Я ненавижу терапевта, которому в руки попалась яйцеклетка моей матери. Что ему стоило использовать другой сперматозоид, с неполной хромосомной парой? Нет, этот халтурщик поленился исследовать посторонние цепочки, а, может, просто спешил куда-то, и оплодотворил эту яйцеклетку сперматозоидом с ХХ хромосомой. Я могла быть укэ, я даже сэмэ могла быть, а теперь привет, я тачи, и могу только облизываться на висящие вокруг запретные плоды.
Я натянула узкие джинсы, почти с отвращением затолкала в них платок, надела кожаный жилет на шнуровке, обула коричневые ботинки… нет, без обмана, я сейчас очень походила на укэ, о том, что у меня женский биологический пол ничего особенно не свидетельствовало. Давно прошли те времена, когда у биологических полов были характерные, ясно видимые отличия; пренатальная терапия сблизила между собой фемининный мужской и маскулинный женский пол настолько, что в темноте дансинга точно не отличишь.
На одну руку вешаю минитерминал, на другую – тот самый скальпель; идентификационную карту опустила в один нагрудный карман (еще один элемент камуфляжа), портативный реанимационный комплект в другой (без этого комплекта ни один уважающий себя медик из дому не выйдет, эмкашник он или терапевт, не важно), и вот я готова выйти из дому навстречу приключениям.
Хотя вряд ли этот бокс можно назвать домом, по крайней мере, в моем понимании. Сама я всегда жила именно в таких боксах, но я помню рассказы магистра Мартен о домах у Ледника. О просторных помещениях из кирпича или ледяных блоков, где горел очаг, отапливающий, освещающий и готовящий еду, где пахло дымом и вкусной снедью, где жили люди, и куда хотелось возвращаться каждый вечер…
Пусть даже жизнь там – совсем не сахар. Пусть вместо душа – лохань с едва теплой водой, пусть даже дома приходится ходить в термобелье, а при дыхани изо рта вырываются клубы пара. Пусть с утра до ночи ты занят тяжелым трудом, а выход на улицу порой можно сравнить с пыткой. И уж совсем страшно оказаться далеко от родных стен, когда температура опускается до двадцати – тридцати градусов ниже нуля7, или даже ниже, а отмороженные пальцы можно отломать, как сухие ветви, даже не почувствовав боли.
Где пурга за ночь наметает сугробы, способные полностью засыпать выход, и его надо откапывать; где вместе с этой пургой часто приходят мутанты – полулюди – полузвери, питающиеся человеческим мясом и очень живучие. Где, кажется, сама смерть обретает пугающую плоть, и по ночам люди рассказывают друг другу страшные сказки…
Таких, как Дженни и Лиззи даже этот коротенький рассказ, наверно, отпугнул бы. Нам кажется отвратительной и ужасающей сама возможность жить без привычного комфорта и наслаждений. Хотя наши бледные наслаждения – ничто, они безвкусны, как планктонная масса в сравнении со сладостью весенней патоки.
Может, было бы лучше, если бы я вовсе не знала бы этого мира? Возможно, но сомневаюсь. Что-то другое все равно бы разбудило во мне тот пытливый дух, который зовут ныне Ковалевска-тачи. От себя не убежишь. И я, конечно, такая же конформистка, как Дженни и Лиззи. Я люблю теплую ванну и мечтаю о тепленьком местечке в центре имени Эйхмана.
Но мне бы очень хотелось также, чтобы у меня был дом, в который приятно возвращаться, и тот человек, к которому хотелось бы вернуться. Пока я не нашла ни того, ни другого. Бокс, в котором я живу, не стал мне родным; в него совсем не хочется возвращаться и его не жалко покинуть. Почему? Я не знаю.
Будущее мое определил неведомый мне пренатальный терапевт. И никуда от этого будущего, скажем честно, мне не деться. Скорее всего, реальность окажется компромиссом между фантазиями Ковалевской-бунтарки и Ковалевской- конформистки. Но мне иногда так хочется убежать далеко-далеко, где нет стерильных стен и правильных линий Гарша, где в архаичных домах из природного камня стоит теплый очаг, в котором горит огонь, где пахнет дымом, сухой травой и еще чем-то неизвестным, и…
И где никто, никакой закон не запрещает любить того, кто тебе нравится.
Грубый сплав амальгам
В смертельном танце кружит нас
Тяжелый страх, словно яд
Не даст забвенья ни на час…
Меж нами латекса слой
Преграда thin, but very strong8
И каждый раз – это бой
Сражение скрещеньем ног
О сердца дрожь
Любви безумной мечты
Утратив блеск
Смешон мой стресс от любви
О сердца дрожь
Обмана, боли хочу
В наш век измен
Когда любовь – каучук.
Алекс Вурхисс «Сердца дрожь» (литературный перевод)
Погода на улице ухудшилась. Все-таки, Гарш находится слишком близко к Леднику, и в мае здесь порой бывают заморозки. В самом городе температуру регулирует энергоцентраль, но всепроникающий ветер не останавливает ничто, и он холодным потоком несется между небоскребами Гарша, принося с собой, то мерзкий ледяной дождь, то похожий на мелкую крупу снег. А вот нормальных снегопадов, с мягкими снежными хлопьями, в Гарше не бывает, по крайней мере, на моей памяти не было.
В тот день о заморозке, конечно, речь не шла, но северный ветер был пронзительным и влажным, к тому же нес с собой не предвещающие ничего хорошего тучи. Закат окрасил верхние этажи небоскребов алым, словно многочисленные окна отражали далекий пожар. Я находила это зрелище завораживающим, хотя многие его боялись. А если бы еще ночью была гроза…
«Дура», – ласково обратилась я к себе, – «если будет гроза, как ты с танцпола-то вернешься?»
Тем не менее, я не воспользовалась электрокаром, а пошла пешком, хотя до клуба, по меркам Гарша, было далековато. Еще одна человеческая привычка, ставшая анахронизмом, но я люблю ходить пешком, не слишком быстро, чтобы можно было оглядеться по сторонам. И пусть все вокруг давным-давно знакомо, но я умею найти нечто новое в тысячу раз виденных пейзажах. Люблю смотреть на немногочисленных прохожих, на тонированные стекла электрокаров, на свои отражения в многочисленных витринах.
В Гарше, как и в любом другом городе, очень много магазинов. Кажется, покупать что-то – такая же неотъемлемая обязанность современного человека как, например, работать. Впрочем, зачем еще нужны деньги? Не любоваться же циферками на электронном кошельке, правильно? Правда, говорят, до Великой войны некоторые так и делали. Честное слово, иногда, да нет, практически всегда мне кажется, что тот, старый мир был безнадежно болен.
Что же тогда так волнует, так привлекает в нем меня?
Клуб располагался в старинном подземном сооружении с высокими сводчатыми потолками. Сооружение это находилось почти у самого окружного шоссе, за которым возвышалась высокая, в два человеческих роста, бетонная стена с колючей проволокой поверх нее. Для того, чтобы войти в этот клуб, сначала надо было спуститься в мрачного вида подземный переход под окружным шоссе. Вторым выходом из перехода пользовались редко, в основном, только рабочие, обслуживающие стену и шоссе, так что в этом переходе непосвященные почти не появлялись. Здесь не было даже системы видеонаблюдения, за исключением совсем старинного фиксированного элемента, потому посетители в переход проходили бочком, минуя поле зрения этого древнего стража.
В переходе тускло мерцали забранные решеткой старинные люминесцентные лампы, а на подозрительного вида разношерстых скамеечках, неизвестно кем принесенных неизвестно откуда, сидели столь же подозрительного вида люди. Ближе к выходу было несколько парочек, на одной скамейке громко храпел торчок. Две соседние скамейки заняла стайка укэ и неко, возможно, нелицензированные проститутки-любители или просто из тех, кто готов отдаться за порцию легализы, а еще возле двух толпились непонятные личности – то ли наркоторговцы, то ли игроки, а может и просто шпана. Откровенно говоря, у меня не было ни малейшего желания подходить и выяснять. К счастью, политика клуба заключалась в том, чтобы не привлекать к себе особого внимания, а, значит, никаких конфликтов в пределах своей «зоны ответственности», они не допустят, потому в переходе мне, несмотря на обилие фриков и опасных личностей, совершенно ничего не угрожало.
У самой двери мне предложили «потянуть кальян». Я, понятно, отказалась; мне незачем дурманить свою голову, острых ощущений мне и без того хватит. Вообще не понимаю торчков и даже любителей легализы – что хорошего, когда не можешь контролировать свое состояние? Конечно, я, как и все, пробовала доступные удовольствия, это не только не запрещалось, но и, практически, поощрялось, но в подобного рода утехах не нашла для себя ничего приятного. Наоборот, когда меня охватывала эйфория, я пугалась, и как раз потому, что никак не управляла процессом. Оттого и не втянулась в это, и прекрасно, ведь моя голова – это мое богатство. И мое оружие.
На проходе, как всегда, стоял сэмэ-охранник, он же вышибала; конструировавший его терапевт постарался на славу, ростом сэмэ был свыше семи футов, а кулаки у него были размером с мою голову. В маленьких глазах-щелочках особого интеллекта не наблюдалось, зато рожа с характерной небритостью имела ожидаемо-устрашающее выражение. Имелся даже ассиметричный, но (для меня, пренатального терапевта это было очевидно) заложенный в план внутриутробного развития, шрам на левой щеке.
«Надо было добавить легкий тик», – лениво подумала я, протягивая ему идентификатор. Сэмэ провел им по считывателю и вернул мне после сигнала:
– Боюсь, сегодня Вам светит одиночество, тачи, – сказал он гулким голосом, забавно растягивая слова. – Неко еще ни одной нет, кроме той швали на лавочках, и, боюсь, не будет – все по блокам сидят, насильника боятся. Да и тачи тоже, Вы сегодня первая.
– Тогда я буду танцевать с укэ, – сказала я, дерзко глядя ему прямо в глаза. Он заржал, наверно, подумал, что я шучу. Я тоже улыбнулась, чтобы не разрушать впечатление.
И, правда, обычной толчеи не было. Оркестр (на дансинге была живая музыка в виде двух престарелых укэ, один из которых насиловал синтезатор, другой строил из себя ди-джея) предсказуемо играл что-то невнятное, но новомодное; на танцполе выделывалось несколько пар, явно пришедших сюда вместе. Несколько не менее унылых сэмэ за этим наблюдали, попивая коктейли или легализу. Я подошла к бару в дальнем углу и тоже заказала коктейль, «Синтетик-87», некрепкий и с каким-то лекарственным привкусом. Укэ никогда не проявляют инициативу сами, как и неко, остается ждать, когда градус эйфории у сэмэ поднимется до нужных мне пределов.
Интересно… нам говорили, что четырехполая система сделала людей не более свободными, такими закомплексованными, но когда было только два пола, человек, независимо от половой принадлежности, сам мог выбирать, каким ему быть. Даже если общество было активно против этого, можно было быть ренегатом, декадентом и плыть против течения.
Конечно, тех, кто поступал «не как все», «неестественно», преследовали, притесняли, порой даже превращали в изгоев и отщепенцев. Но, может быть, оно того стоило? Пусть такая жизнь была опасной, но не та ли это цена, которую следовало заплатить, чтобы получить вожделенное? Может быть, именно наличие этой цены и делало подобное поведение столь привлекательным? А что теперь? Теперь сэмэ генетически обречены любить укэ, а тачи – неко, и никак иначе! А как можно по-другому? Гетеросексуальность предполагает риск неконтролируемого размножения, а человеческий геном без контроля – это вероятность мутаций. Что такое мутации, известно не понаслышке: на границах нашей страны существуют некогда превращенные в руины города, населенные одними мутантами. Гротескно-уродливые, несчастные из-за своей физической ущербности и агрессивно-опасные по психофизическим причинам, ведь телесное уродство, кроме всего прочего, всегда травмирует психику, мутанты – живое напоминание о том, к чему приводит «естественное размножение».
Но, получается, мы все равно не избавились от контроля и предопределенности. Так стали ли мы свободными? И можно ли вообще стать свободным? Иногда мне казалось, что это утопия, но я, при этом, никак не могла понять, почему об этом не следует говорить никому, даже социопсихологам. Последние, наоборот, постоянно твердят о «внутренней свободе, дарованной нам системой пренатального вмешательства». В этом, на мой взгляд, чувствуется какая-то фальшь, и я это знаю, пожалуй, лучше других.
* * *
Мелодии сменялись, а я все так же сидела и скучала у стойки. Народу было непривычно мало, а тачи и неко практически не было вовсе. Неужели же все действительно так боятся этого насильника? Нам говорили, что одним из недостатков общества прошлого была жизнь в постоянном страхе, и что в нашем обществе мы этого лишены. Выходит, одного сбрендившего сэмэ достаточно, чтобы карточный домик нашей защищенности рухнул? Тогда зачем мы производим столько солдат, раз они не гарантируют нашу безопасность?
Я чувствовала досаду и раздражение – градус эйфории все не хотел подниматься до нужного мне накала. Наконец, когда я совсем, было, собралась уходить, ко мне, все-таки, подошел сэмэ. Этот типчик мне сразу не понравился. Немолодой, на висках пробивалась седина; с резкими, грубыми чертами лица и мясистым носом, к тому же он был капитально «на колесах», даже глаза покраснели, а я к торчкам отношусь со смесью недоверия и брезгливости. Легализа, конечно, дозволена к употреблению, но от этого она не становится безвреднее ни для здоровья, ни для психики. В другое время я бы даже заговаривать с ним не стала, но сейчас я понимала, что в этот вечер второго шанса может не случиться, и вскоре оказалась рядом с ним на танцполе.
И все изменилось. Танцпол действовал на меня просто магически, и я не могла этого объяснить себе, несмотря на то, что проштудировала всю доступную литературу по психологии, включая забытые и никому не нужные тома до-пренатального периода. Какое-то время я, доверяя метрам вроде Почтенного Магистра Сигизмунда, искала корни этого извращения в чем-то, связанном с детством или юностью…
Вот только наше детство и юность (вполне в согласии с заветами самих Почтенных Магистров) были полностью стерилизованы. Между гендернераспределенными никогда не было никакой психологической, социальной и поведенческой разницы, а биологическая разница была скрыта от нас удачным распределением по группам. Потом, на этапе градации личности, мы сначала выбирали то, чем нам хотелось заниматься. В тот год был великий хаос, я переходила из группы в группу, сменяя пейзаж за окном чуть ли не раз в семидневку; как-то незаметно на этом фоне прошло мое вступление во взрослую жизнь. Я до сих пор не понимаю, зачем это было нужно, но через это прошли все. Это было тревожное время, когда ты просыпаешься и не знаешь, где ляжешь спать, в каком из общежитий Гарша, а может, и вообще в вагоне монорельса, несущегося по направлению к Весту…
Так что я была рада, когда все это закончилось. Меня даже не испугало то, как это произошло. Однажды, рано утром, тридцать первого числа второго осеннего месяца меня разбудил голос наставницы Френсис:
– Вставай, – тихо сказала она, и добавила вслух, – Ну-ка встала, быстро!
Pulsuz fraqment bitdi.