– Ты думаешь любовь или настоящую дружбу тоже можно купить за деньги? – спросил Философ.
– Не знаю, наверное, нет. У меня никогда не было много денег, чтобы проверить. Я пойду наверх, – сказал Трубочист и вышел из каморки.
Через некоторое время в камин из трубы посыпались куски черепицы, обломки кирпича и разный хлам, происхождение которого с первого взгляда определить было не возможно. Затем из камина выскочил котёнок, своим испуганным видом развеселивший Философа. «Так вот кто по ночам у нас поёт, иди сюда, мой друг, не бойся», – усмехнулся он, пытаясь поймать котёнка. Наконец, в камин пробился тяжёлый железный шар с жесткой щёткой и раздался весёлый крик Трубочиста.
– Эге-гей, как меня слышно?
– Замечательно слышно, – крикнул в камин Философ.
Через час Трубочист и Философ сидели у растопленного камина и пили горячее красное вино.
– Хочешь понять, что такое счастье, – не спеша вёл беседу Философ. Он полулежал в кресле расположив ноги на скамейке поближе к огню. Без парика и пледа он выглядел моложе. – Для разных людей счастье разное. Один рад, когда у него всё есть и ему не важно, что творится вокруг. Другой счастлив, когда его соседу плохо. Третий, когда делает добро другому. Есть люди, которые счастливы, когда занимаются любимым делом, например, путешествуют, или что-то строят. Художник счастлив если удалась картина, музыкант или артист, когда ему аплодируют. А у кого-то всё это вместе. Или вот представь, что у тебя всё есть, и деньги, и друзья, и любимая работа, а твой кот заболел и не хочет с тобой поиграть, – при этом он перевернул на спину котёнка, пристроившегося у него на коленях, и пощекотал ему животик. Котёнок взбрыкнулся и соскочил с коленок на пол. – И вот ты уже самый несчастный в мире человек, – улыбаясь просюсюкал в след котёнку Философ.
– Да, это так, и всё же, какое оно настоящее счастье, – задумчиво произнёс Трубочист. —Пускай счастье не в деньгах, но ведь и не в их отсутствии.
– Несомненно, человеку для жизни необходим некий достаток, будь то деньги или натуральные продукты и вещи, – продолжил Философ, – но существует определённая грань, за которой излишнее обогащение становится пороком, а то и смертным грехом. Впрочем, всё в мире относительно. Грешник относительно праведника – плохой человек, а относительно злодея – хороший.
– Это понятно, – сказал Трубочист, – все мы перед Богом грешники, даже праведники. А кто нам судья, – хорошие мы или плохие? Делаешь что-нибудь и думаешь – что люди скажут? А люди и так могут, и эдак, в зависимости от настроения.
– Да, мой друг, общественное мнение подвержено внешнему воздействию, и легко превращает грешника в праведника и наоборот. – Философ встал, подбросил в камин пару поленьев, затем налил себе и Трубочисту ещё вина и продолжил: – Я считаю, что всем нам главным судьёй является собственная совесть. Ты скажешь – а как же Бог? Отвечу, Бог и есть совесть.
– Так что такое совесть, она вообще существует? – спросил Трубочист.
– Ха-ха-ха, – рассмеялся Философ, не в бровь, а в глаз! Хороший, я бы сказал ключевой вопрос ты задал. Попробую объяснить. Наверное, ты не раз слышал, когда люди говорят друг другу – побойся Бога.
– Это когда что-то не так делается, – сказал Трубочист. – Я и сам так часто говорю.
– Вот видишь, ты считаешь, что человек, которому ты это говоришь в принципе боится Бога, потому что так его воспитали. Хорошо. А что ты скажешь про тех, кто творят зло, они бога боятся?
– Выходит, что нет.
– Вот именно! Они вообще, скорее всего, не верят в его существование, потому что их так воспитали. Внешне, они такие как все, посещают церковь, крестятся, а в душе безбожники. Для них Законы Божьи не важны. Для них кто сильнее тот и прав.
– Но ведь есть ещё справедливость.
– Справедливость, мой друг, это такое же понятие, как и совесть. Человечество веками вырабатывало критерии с помощью которых можно было жить сообща – то есть, как-то сосуществовать вместе, не истребляя друг друга. Справедливо то, что соответствует этим критериям. У разных народов они, эти критерии, разные. У кого-то всё ещё справедливо «око за око» и они истребляют друг друга. А кто-то полагается на Божий суд.
– Ты хочешь сказать, что это люди придумали Бога?
– Я так не говорю. Как бы то ни было, люди, с Божьей помощью или сами, стали жить по определённым правилам, называемыми моралью. Эти правила они с детских лет прививают своим детям. Не все одинаково.
– Это заметно, – улыбнулся Трубочист.
– Так вот, стремление соблюдать то, что человек усвоил из этого воспитания, да ещё всё то, что он впитал, идя по жизни потом, я и называю совестью.
– По-твоему совесть, это набор правил?
– Нет, мой друг, совесть – это стремление соблюдать правила, это чувство, а не вещь. Она, совесть, в твоей душе. Собственная совесть и есть наш судья, она определяет грань между хорошим и плохим. А поскольку совесть у всех разная, и зависит от среды, в которой воспитан человек, то и грань между хорошим и плохим у всех разная. Ты со мной согласен? – спросил Философ.
– Это понятно, с этим трудно не согласиться, – вздохнул Трубочист.
– Вот так и со счастьем, – продолжил Философ, – у всех оно разное. Но если отбросить всё материальное, ну, скажем, для бедняка это может быть новая рубаха, для героя победа в схватке с врагом, для богача найденный клад, то счастье – это такое состояние души, когда человеку особенно хорошо.
– Я, когда досыта поем сразу чувствую, что мне хорошо, – сказал Трубочист.
– Значит ты просто обжора, – рассмеялся Философ, – давай я тебе ещё вина налью.
– Налей, – Трубочист протянул свой бокал, – а разве ты не любишь вкусно поесть?
– Люблю, но я пытаюсь тебе объяснить, что счастье – это особенно сильное ощущение. Вот ты покопайся в себе, припомни, когда тебе было особенно хорошо, и что при этом происходило?
Они замолчали, с наслаждением попивая вино. «Девочка, да, та самая девочка, похожая на тростинку, которая грустно пела простую песенку в нише под аркой, – вдруг вспомнил Трубочист, – похоже ей тогда было намного хуже, чем мне. У меня в кулаке был медный грош, на который можно было поесть в трактире. А у девочки только безысходная печаль в глазах. Наверное, из жалости и сочувствия отдал я девочке свою монетку. Но как приятно кольнуло сердце, когда искорки неподдельной, искренней радости сверкнули в её глазах, а тихое – «спасибо» прозвучало громче колокола башенных часов». А ещё он припомнил, что с этого момента жизнь его круто поменялась в лучшую сторону. И вот он уже сидит в гостях у Философа, пьёт с ним горячее красное вино, а в кармане у него золотая монета – настоящее богатство.
– Вижу по твоему лицу, что ты уже припомнил что-то хорошее, – вывел его из задумчивости Философ, – вот и действуй в этом направлении, только не забывай – для разных людей счастье тоже разное.
Долго ещё беседовали Трубочист и Философ у жаркого камина, не спеша попивая красное вино. В конце концов Философ предложил Трубочисту переночевать у него и вообще, приходить к нему, когда тому захочется.
…
На следующий день Трубочист, тщательно отмыв себя, одежду и инструменты, на попутной крестьянской колымаге отправился в город с надеждой отыскать Девочку-тростинку, как он её уже окрестил. Пока лошадка не спеша тащила телегу от замка к городу, Трубочист успел сочинить нехитрый стишок:
Девочка-тростинка, где тебя найти,
Где лежат тропинки твоего пути?
Там не зная горя ручеёк бежит
Свежий ветер с моря голову кружит.
Может тихим вечером там, где волн прибой,
Мне судьбой намечено встретиться с тобой.
Ничего больше в голову не приходило, и он продолжал повторять одно и то же: «Девочка-тростинка где тебя найти… А в самом деле, где искать девочку, что если её нет в городе? – подумал он. – Ведь я про неё ничего не знаю, только то, что она сирота и зовут Луиза». Город был уже совсем рядом и размышления Трубочиста прервал бой часов. Подъезжали. Было пять по полудни.
В нише под аркой девочки не оказалось. Трубочист обошёл всю базарную площадь, но никто сегодня девочку не видел. Наконец, одна торговка вспомнила, что встречала Луизу за городской стеной в поле и махнула рукой в направлении старого замка.
«Девочка-тростинка, где тебя найти, – напевал Трубочист, бодро шагая по той же дороге по которой приехал. – Где лежат тропинки твоего пути?» – мелодия как-то сама образовалась в его голове и теперь уже казалась неистребимой. Городские ворота остались позади, и трубочист вышел на дорогу к замку. По бокам дороги росли яблони и груши. Он уже сорвал несколько груш, их он любил больше, чем яблоки. «Му-муму-му-муму, ручеёк бежит, – огрызок груши полетел в сторону, – Му-муму-му муму, голову кружит». – Трубочист потянулся в карман за следующей грушей, но тут из далека послышался тонкий мелодичный звук не то свирели, не то дудочки. «Она!» – почему-то сразу решил Трубочист и свернул с дороги на полевую тропинку.
– Здравствуй, Луиза! – ещё издалека радостно крикнул Трубочист.
– Здравствуй Трубочист, – весело ответила девочка, когда тот подошёл поближе.
– Вот ты где обитаешь, что ты тут делаешь?
– Я пасу Умейку и учусь играть на дудочке. Умейка – Умейка …
«Умме-е-е», – донеслось до Трубочиста блеяние козы, которая паслась неподалёку.
– Хочешь грушу? – спросил Трубочист, доставая из кармана пару груш.
– Хочу, если вкусная, – сказала Луиза и протянула за грушей руку.
– Вкусная, вкусная, бери. Как ты живёшь совсем одна?
– А я не одна. Мы с Умейкой живём. Вон там наш дом, – Луиза махнула в сторону городской стены. Вдоль дороги, ведущей к замку, виднелись небольшие домики.
– А куда подевались твои родители, почему их нет? – спросил Трубочист.
– Я их не помню. Дедушка рассказывал, что нашёл меня вон в том лесу, – она показала на синюю полоску на горизонте. – Он ходил за орехами, а вернулся со мной.
– А что ты ещё помнишь? – продолжил Трубочист.
– Я была совсем маленькая, когда потерялась. Первое, что я помню, это уже у Дедушки. У дома стояла огромная скамейка, а на скамейке большая миска, а в ней большие красные ягоды. Я тянусь рукой за ягодами и никак не могу достать. Затем подошёл Дедушка, сел на скамейку, а меня посадил себе на колени и дал в руки миску с ягодами. Это были вишни, я до сих пор помню, какие они были вкусные. А теперь, когда я вижу эту скамейку, она мне не кажется большой, и я понимаю какой маленькой я тогда была.
– Ну а что было потом? – поинтересовался Трубочист.
– Потом мы просто жили с Дедушкой в доме. Он ходил на работу в город.
– А что он там делал? – поинтересовался Трубочист.
– Он работал дворником на базарной площади.
– Ну понятно, – перебил Трубочист, – трудился целый день за один грош. Я знал твоего дедушку, мы каждый день с ним встречались у Бургомистра. То-то я подумал, куда это наш дворник пропал? Хороший был человек, только не разговорчивый. Как же вы с ним жили на один грош?
– Нам на жизнь хватало, – продолжила девочка, – у нас ведь была Умейка, а это и молоко, и шерсть. Ещё мы собирали в лесу орехи, ягоды и грибы.
Близился вечер. Трубочист задумчиво смотрел куда то в даль.
– Нам пора домой, – сказала Луиза, – хочешь посмотреть, как мы живём?
– Да, конечно, – оживился Трубочист. – ему и правда хотелось посмотреть, как же девочка теперь живёт одна.
– Умейка-Умейка, домой, – позвала козу девочка.
– Умеее, – откликнулась коза и послушно поплелась в сторону дома, пощипывая по пути особо приглянувшуюся травку.
…
Домик не выглядел развалюхой. «Маленький, ухоженный, соломенная крыша в порядке, печная труба цела», – отмечал про себя Трубочист. Вокруг дома росло несколько фруктовых деревьев, за домом огородик, перед входом в дом небольшая скамейка.
– Та самая? – кивнул в сторону скамейки Трубочист.
– Да, – ответила девочка и отворила дверь, – заходи, а я пойду подою Умейку.
– Умейка-Умейка, молока налей ко, – пошутил Трубочист и вошёл в дом.
«Самый что ни на есть обыкновенный домик, – думал про себя Трубочист, осматриваясь вокруг. – Всё на своих привычных местах. Вот печка, вот полка с посудой, стол, пара скамеек, прялка у окна, большой сундук, кровать в углу». Под потолком висели пучки разной травы, у печки гирлянды сушёных фруктов. Трубочист искал взглядом что-нибудь такое, без чего не могут обходиться дети, и вскоре нашёл. На кровати он увидел простенькую тряпичную куклу, любовно уложенную как бы поспать.
– Будешь молоко, – услышал он сзади голос Луизы. Она была немного смущена, увидев, что Трубочист разглядывает её куклу. Девочка чувствовала себя повзрослевшей, с тех пор как не стало Дедушки. Она поставила на стол глиняный горшок с молоком и достала с полки две чашки.
– Спасибо Луиза, с удовольствием, – ответил Трубочист присаживаясь к столу на стоявшую рядом скамью.
– Вот скажи мне Луиза, ты счастлива или тебе чего-то не хватает? – спросил девочку Трубочист, допив молоко.
– Мне много чего не хватает, Дедушки, например, но я не хочу жаловаться. То, что мне необходимо, у меня есть. Дедушка меня всему научил. Когда у меня есть время, я хожу в город к ратуше петь песни. Я их сама сочиняю. Мне нравится петь для людей. Иногда они дают мне немного денег. Я счастлива, что живу так как мне хочется, ведь многие люди не имеют и этого.
На улице совсем стемнело. Луиза растопила печку и теперь комнату освещали только красные угольки, просыпавшиеся в поддувало.
– Ну а есть у тебя какое-нибудь особое желание или мечта? – спросил Трубочист.
– Пожалуй да, – сказала задумчиво Луиза. – Мне кажется, когда я пою там, возле ратуши, люди меня не замечают. Тогда я думаю, вот если бы у меня было красивое платье, никто бы мимо меня просто так не прошёл, всем бы захотелось посмотреть на меня и послушать, как я пою.
– А скажи Луиза, если тебе так нравится петь для людей, почему, когда я увидел тебя первый раз у ратуши, у тебя в глазах были слёзы, и голос иногда подрагивал, – спросил Трубочист.
– Дедушку было жалко, он только что умер, и я ещё не знала толком, как буду жить дальше, без него и совсем без денег. А ты подошёл ко мне и дал монетку. Я поняла, что есть добрые люди, и я смогу жить среди них.
«Ладно, решено, – подумал про себя Трубочист, – пусть это будет платье».
– А какое платье ты бы хотела иметь, как ты его себе представляешь? – спросил Трубочист.
– Такое розовое, длинное, – мечтательно заговорила Луиза, – я столько раз его рисовала. Хочешь покажу?
– Конечно, давай посмотрим, – оживился Трубочист.
Луиза открыла сундук и достала кусочек бумаги с нарисованным платьем. Трубочист взял листик, подсел ближе к печке и открыл дверцу топки. Яркое пламя осветило рисунок. Внимательно рассмотрев старательно нарисованную девочкой картинку, Трубочист положил листик себе в карман.
– Отдай, – жалобно вскрикнула Луиза, – зачем ты так?
Трубочист подошёл к девочке, и обнял за плечи.
– Успокойся Луиза, завтра мы идём шить тебе розовое платье.
– А где я возьму столько денег? – всё ещё жалобно, но уже тихо спросила девочка.
– А вот, – и трубочист достал золотую монету, которая сверкнула в его руке как нечто волшебное и сверхъестественное.
– Ой, никогда не видела, дай посмотреть, а этого хватит?
– У меня тоже никогда не было таких денег, но я знаю точно, что хватит.
Луиза взяла монету и долго с интересом её разглядывала.
– Трубочист, почему ты мне помогаешь? – тихо спросила она.
– Знаешь Луиза, я хочу понять, что такое настоящее счастье. Я тебе уже один раз помог и тебе стало лучше, но и моя жизнь изменилась в лучшую сторону. Я ничуть не пожалел тогда, что отдал тебе свой единственный грош. И вот у меня уже целый золотой.
Спать не хотелось, и они ещё долго разговаривали при мерцающем свете печки.
…
– Фу, какая замухрышка, ты чего сюда с ней припёрся, Трубочист?
Дородная дама, хозяйка швейной мастерской, презрительно смотрела на неожиданных, ранних гостей.
– Попридержи свой злой язык, сказал Трубочист и показал даме золотую монету.
– Ах, ах, какая милая девочка, здравствуйте дорогие гости, что вам угодно, – залебезила дама при виде золота.
«Откуда у этого нищеброда такие деньжищи?» – гадала она с завистью.
– Нам нужно новое платье, – сказал даме Трубочист.
– Ну, тогда проходите.
Трубочист и Луиза вошли внутрь, и тут же вся мастерская пришла в движение. Забегали мастера и подмастерья, зашелестел шёлк.
– Вот этот, – сказала Луиза, когда увидела нужный цвет.
Тут же шёлковая ткань розового цвета пошла в дело.
Трубочист ходил, позёвывая от недосыпа, и думал, глядя на суетливых портняжек: «Если у человека есть любимая работа, и за неё хорошо платят, можно ли это считать счастьем?» Он присел на стул и задремал. «Твой котёнок заболел и вот ты уже самый… – кто-то из портных подмастерьев прошмыгнул рядом, оборвав голос Философа в его голове на полуслове. – Для разных людей и счастье разное, но самое главное…»
Боммм, пробил колокол башенных часов. Трубочист очнулся от сна, потянулся, зевнул и посмотрел в окно: «Неужели полдень?»
Тем временем работа подходила к концу. Луиза стояла в платье у большого зеркала, на ногах были новые туфельки и чулочки в тон платья.
– Давай примерим эту шляпку, – хлопотала хозяйка мастерской.
– Мне больше нравится вон та с розовой ленточкой, —Луиза показала на приглянувшуюся ей шляпку.
Наконец и шляпка была подобрана. Девочка светилась счастьем. Она уже представляла себя поющей у стен ратуши, и все-все пришли на неё посмотреть и послушать.
Трубочист осмотрел девочку и платье. Придраться было не к чему.
– Мастера! – удовлетворённо бросил он в сторону хозяйки. В жизни не видел он такого потрясающего сочетания красивой девочки и великолепного платья. Удовлетворённый, он наконец достал свою золотую монету и протянул хозяйке.
– Ах, как вы щедры, это так много за наш скромный труд!
– Тогда дайте нам ещё вон ту шубку с капюшоном, – он отдёрнул руку с монетой, – у нас зима на носу, а девочке прикрыться нечем.
«Чёрт бы побрал меня за мой язык», – подумала жадная хозяйка, но всё же принесла приглянувшуюся Трубочисту шубку. Денег всё равно хватало с избытком.
…
Трубочист не спеша шёл по дороге к замку. Моросил осенний грибной дождик. Под ногами шуршали опавшие листья. Он испытывал потребность поделиться своими мыслями и уже обдумывал, с чего начать беседу с Философом: «Можно ли считать счастьем то, несомненно приятное чувство, которое испытываешь, делая счастливыми других, а точнее, где та грань, за которой важнее беспокоиться о собственном благополучии? Если человек осознано жертвует своей жизнью ради благополучия других, то что это? Ради чего эта жертва – ради людской памяти? На миру и смерть красна! А если никто не знает о твоей жертве – тогда как? Ради собственной души? А что есть душа – это совесть или что-то материальное?»
Философа в замке не оказалось. В каморке на столе Трубочист обнаружил записку, в которой говорилось: «Мой друг, помни, что счастья трудно добиться, но легко потерять. Меня сегодня не жди, будь как дома». На столе так же стояла большая бутылка вина и кое-какая еда. Трубочист растопил камин, развесил сушиться промокшую одежду, подогрел вино, пододвинул кресло поближе к огню и сделал большой глоток. Приятное тепло растеклось по телу. Мысли полетели куда то в даль: «Что будет, если все на свете люди будут счастливы, если каждый человек будет стараться сделать счастливыми других». Ему очень хотелось поделиться своими мыслями с Философом, который так не к стати отсутствовал.
– Чёрт меня побери! – вслух проговорил он, – да это же будет Рай на земле!
В камине что-то заискрилось, треснуло и оттуда прямо из пламени выскочило что-то чёрное. «Я и сам из камина часто вылезаю, но что бы через огонь…» – удивился он.
– Ты кто? – спросил огорошенный Трубочист.
– Меня звали, я пришёл.
– Кто звал?
– Ты звал! Хватит препираться, я тут и тебе не отвертеться. Что ты так смотришь, как будто Чёрта никогда не видел?
Трубочист видел Чёрта только на стене старой городской церкви, где на фреске изображалась сцена мучений за грехи. «Надо же, – подумал он, – точь-в-точь, как там!»
– Не надо удивляться, я всегда предстаю таким, каким меня представляют, – сказал Чёрт.
Трубочист потянулся было за бутылкой с вином, в надежде, что оно поможет ему избавиться от наваждения, но та оказалась пустой.
– Хочешь ещё выпить? Пей, – сказал Чёрт, – и бутылка снова наполнилась вином под самое горлышко.
Трубочист схватил бутылку, зажмурился, сделал несколько глотков и открыл глаза. Чёрт никуда не исчез.
– Что это ты там про счастье фантазировал? – спросил Чёрт, – думаешь все люди на свете только и думают, как осчастливить других? Разве не говорил тебе Философ, что есть такие, которые строят своё счастье на несчастиях других? А некоторые и вовсе рады лишь тогда, когда кому-нибудь нагадят. Впрочем, вот тебе шанс убедиться в этом самому. – С этими словами Чёрт водрузил на стол довольно большой, тяжёлый мешок и тут же бесследно исчез. Трубочист заглянул в мешок, он был полон золотых монет.
«Это что, сон такой? – спросил он сам себя. – Тогда это хороший сон. Пожалуй, я не буду себя щипать, а выпью ка ещё этого прекрасного вина».
Трубочист, отхлебнул из бутылки, затем ещё, и плюхнулся в кровать.
Утром его разбудил звон колокольчиков проходившего мимо замка стада коров. «Что за дурацкий сон мне приснился? Кажется, я вчера слишком много выпил», – подумал он, с трудом вставая с кровати. Пытаясь смыть остатки сна и сновидения, Трубочист плеснул себе в лицо холодной воды из тазика, стоявшего на лавке у окна. Он хорошенько растёр лицо полотенцем и выглянул в окно. Стадо коров, звеня колокольчиками удалялось в сторону реки. «Что у нас осталось поесть?» – Трубочист подошёл к столу. На столе стоял солидный мешок с золотыми монетами, и бутылка с вином. «Так это не сон. Тогда что за чертовщина?» – подумал про себя Трубочист, боясь сказать это вслух. Он взял бутылку и отпил вина, хотя не имел привычки пить с утра, но случай был исключительным. И тут он с удивлением заметил, что вина в бутылке не убавилось. Он приложился к бутылке ещё раз, и опять бутылка осталась полна. «Ну и что мне теперь делать с этим богатством?» – спросил он сам себя, и посмотрел на мешок с золотом.
…
Утренняя жизнь базарной площади шла своим чередом. Кругом шла бойкая торговля щедрыми дарами урожайной осени. Прилавки торговцев овощами ломились от обилия разнообразных корнеплодов. Капуста, как обычная круглая, белая, которую можно квасить, так и цветная, сирийская, громоздились кучами прямо на земле. Засолка капусты считалась одной из основных зимних задач. Её приправляли ягодами можжевельника, бузиной, укропом, шалфеем, чабром, фенхелем, кервелем, петрушкой, хреном. Всё это красовалось тут же на прилавках, а ещё – вязанки лука и чеснока, тыквы большие и маленькие, пучки моркови и редиса, груши и яблоки, орехи, разнообразные грибы, мешки с сушёным горохом, бобами и чечевицей. Репа, куда без неё, она была любима всеми за то, что хороша и свежая, и пареная, и сушёная ломтиками – уже как сладкое лакомство для детей. А вот травы для приправ – шалфей, мята, укроп, петрушка, базилик, майоран. Они хороши для густых мясных супов, где мяса мало, а вот соуса – много.
Мясо, говядина и свинина, было не каждому по карману. Кролик стоил дешевле, но всё же не в той цене, чтобы ежедневно присутствовать на столе простолюдинов. Баранина занимала на рынке самое почетное место и по цене гораздо превышала стоимость свинины. Жареная ножка барана, заправленная чесноком и приготовленная с добавлением корицы, шафрана, лимонного сока и айвы считалась высшим кулинарным шедевром. Кто победнее, тот довольствовался овощным рагу и хлебом, а обычной трапезой простолюдина был грубый хлеб с сыром.
Рыбы на рынке было много. Тут вам и осетры, и лососи, что ловились в море, угри, сомы, щуки из рек и озёр. Самой дешёвой рыбой была селёдка. Она была доступна даже бедняку. Что же касается богачей, то у них рыбные блюда считались низкой кухней, так как рыба – это «то, что едят в пост вместо мяса». Но мы то с вами хорошо знаем, что это не так. Даже селёдка, будь её в здешних краях не так много, вполне достойна считаться дорогим и изысканным кушаньем.
Городские жители, если не имели огорода, всецело зависели от рынка, куда из близлежащих деревень крестьяне привозили на продажу фрукты, овощи, птицу, мелкий рогатый скот. Подобная зависимость особенно остро проявлялась в неурожайные годы, поскольку в отличие от сельского населения далеко не все горожане владели земельным наделом, с которого худо-бедно, но все-таки можно было кормиться. Счастливые обладатели собственного сада могли сами пополнять запасы овощей и фруктов, поэтому сады в городе имели особую ценность и передавались по наследству от отца к сыну как самый надёжный источник для пропитания. Для остальных горожан оставалась возможность поискать себе еду в лесу, в поле, на берегу реки или же просто на поросшем зеленью соседском заборе. Но, главным образом, еду покупали на рынке.
Если раньше почти все блюда готовились на открытом огне, будь то костёр во дворе, камин или открытый очаг в помещении, (на огне, как таковом, в подвешенном котле можно варить, парить и тушить), то с появлением печи-голландки стали использовать специальные чугунные плиты и встроенные духовки. Впрочем, аристократы по-прежнему в огромном камине могли на вертеле зажарить быка, нафаршированного бараном, а того нафаршировать гусями, а гуся чем-нибудь ещё. Аристократ с достаточно изысканными и специфичными вкусами мог кушать хоть крокодилов, фаршированных осьминогами.
Зажиточные горожане любили готовить пюре из гороха или бобов на молоке, похлебку с петрушкой, в которую добавляли холодное мясо. Нередко готовили жаркое, рагу из птицы. Рыбу жарили, коптили, варили, запекали, добавляли в пироги и делали рыбное желе. Сладости, сухофрукты, выпечка предназначались для праздничных дней.
Ели много зелени, в особенности крестьяне, у которых она росла на огородах, а то и просто на лужайке за домом. Использовались лиственная свекла, водяной кресс, пастернак, чеснок, лук-порей. Травы – шалфей, петрушка, майоран, мята, розмарин, чабер, тимьян, мелисса, базилик, кориандр, сельдерей, тмин, укроп, анис, употреблялись постоянно. Иногда собирали также лебеду, полынь, пижму, крапиву. Кроме этого, в рационе был шпинат, редис, брюква, морковь, огурцы, разнообразные грибы и так далее.
Что же касается бедняков, то не все они имели дома очаг с кухонной утварью, не говоря уже о запасе таких основных продуктов как сало, сушёный горох и овощи. Поэтому им приходилось довольствоваться в основном водой и чёрствым хлебом с кусочком сыра, или луковицей. А чаще всего отправляться за едой к торговцам готовыми блюдами, колбасникам и поварам, либо в трактир, где утром и вечером подавали овощной суп. Пару раз в неделю его дополняли жаренным или вареным мясом, или клецками. И только в декабре в качестве рождественского подарка было особое лакомство – вареная свиная требуха.
Если бы у нашего Трубочиста была возможность заглянуть на кухню самого Герцога, то он бы увидел там что-нибудь типа жареных язычков канареек, пятки одногорбого верблюда, мозги фламинго, молоки мурен, впрочем, вы и сами можете продолжить этот перечень, если у вас есть хоть немного фантазии.
…
– Эй, Трубочист, купи раков, – выкрикнул по привычке торговец-раколов, увидев своего приятеля, идущего по мостовой. – Таких крупных ты ещё не пробовал.
– Что мне твои раки, я и тебя могу купить, с потрохами, – улыбнулся ему Трубочист.
– Неужто на работе у нашего Герцога разбогател? – удивился Раколов, заметив бутылку вина в руке приятеля. – Я вижу, ты с утра уже на веселе, может угостишь вином.
– Конечно, – Трубочист протянул бутылку.
Всё происходящее не укрылось от зорких глаз любопытных горожан, начавших потихоньку окружать выпивающих с утра приятелей. Среди них нашлись и такие, кто был не прочь к ним присоединиться. Вскоре на площади образовалось необычное скопление людей около прилавка торговца раками.
Увидев это столпотворение, Трактирщик, заведение которого было неподалёку, решил разузнать, что же там такое происходит?
– Эй, бездельники, сбегайте посмотрите, что там на площади творится, – он подозвал двух своих здоровенных сыновей и показал на то место товарной площади, где собралось необыкновенно много людей. Через несколько минут оба сына вернулись, сияя счастливыми лицами.
– Ну, не тяните, – сурово прикрикнул на них отец.
– Там Трубочист раздаёт всем золотые монеты. Вот! – и они показали каждый по монете.
– Да не может такого быть, ну-ка дай посмотрю, – Трактирщик, взяв монету, попробовал её на зуб. – Кажется и впрямь настоящее золото. Чего же я тут стою? А ну бегом со мной к Трубочисту.
– Нам больше не достанется, он только по одной монете каждому даёт.
– Тогда переоденьтесь, что бы он вас не узнал.
Трубочист стоял уже в центре базарной площади и раздавал людям из мешка золотые монеты. «Люди добрые, подходите, я сделаю вас счастливыми. Каждому достанется по золотой монете», – выкрикивал он, время от времени прикладываясь к бутылке с вином. Люди толпились вокруг, ещё толком не веря в то что происходит, но в то же время боясь, что сейчас всё закончится и им ничего не достанется. Трубочист почти всех знал поимённо и пресекал попытки получить монету дважды.
– Привет Трактирщик, я знаю, хоть ты человек не бедный, но может это золото поможет тебе стать счастливее, – Трубочист протянул Трактирщику золотую монету.
«Откуда у него столько денег, и что он с ними делает? Разве можно просто так раздавать такое богатство. Почему не мне судьба послала столько золота, уж я то знаю, как им распорядиться. Где эти лентяи, чего так долго переодеваются?»
– Эй Трактирщик, – вывел его из жадного ступора голос Трубочиста. – А давай закатим сегодня пир.
Трубочист забрался на стоящую рядом телегу и крикнул:
– Граждане города! Наш трактирщик приглашает всех на пир в свой замечательный трактир.
Толпа на площади пришла в неистовый восторг.
– Накрывай столы и выкладывай всё наилучшее, что у тебя есть, не жалей ни пива, ни мяса, ни самых дорогих запасов, – слезая с телеги сказал Трубочист Трактирщику, потряхивая звенящим мешком, тем самым давая понять, что щедро оплатит все расходы.
…
Пиршество было в разгаре, когда трактирщик вдруг забеспокоился. Он привык брать плату вперёд, но звон золота в мешке Трубочиста притупил его бдительность, и он забыл про всякую осторожность. Теперь, когда уже было столько потрачено лучших его запасов, он подумал, что будет спокойнее, если деньги будут лежать у него в кармане. Твёрдо решив забрать положенные ему деньги, Трактирщик пошёл к Трубочисту. Тот сидел за дальним столом и клевал носом в тарелку. Перед ним стояла пустая бутылка из-под вина.
Pulsuz fraqment bitdi.