Попрощались. Обнялись.
Такси уехало из двора.
Мы ехали домой в отцовской Ниве, я сидел сзади, в горле застрял ком. Ни выплакать, ни выхаркать.
Очень хотелось кому-то пожаловаться – но я не мог сформулировать и понять, на что именно.
Я чувствовал себя бесконечно несчастным. Будто весь мир устремился куда-то, в трудное, но благородное дело. Словно все вступили в какой-то новый клуб, а меня туда не взяли.
Они отзвонились скоро из Германии – доехали хорошо.
Потом отзвонились через несколько месяцев – трудно, конечно, но устроились – учат язык, Боря влился в школьный коллектив, возобновил занятия по карате. Тётя Наташа, благо что фармацевт, даже нашла работу по специальности.
Потом звонили через год.
Мать слушала, но новости приходили как сквозь вату – новости о другой, совершенно непредставимой жизни, в уже произошедшем погружении в другие реалии.
Нашли на помойке мебель – стенку, которая у нас в Киеве была бы верхом мечтаний за большие деньги.
А мать тщетно ездила по городу, пытаясь найти, где «выбросили» сыр.
Тётя Наташа с дядей Мишей развелись – оказывается, кроме общей цели переезда их мало что связывало, а Боря уже большой. Уже чёрный пояс, какой-то там дан получил. Выучил немецкий на уровне носителя языка. Не забыл английский и готовится поступать в Лондоне.
А нам это казалось диковатым – время наступило суровое, легче было выживать скопом.
Они оставили телефон, и иногда родители даже честно порывались им позвонить, но всегда что-то мешало. Не хотелось навязываться – ну что мы их будем, в их новообретённой Земле Обетованной, грузить какими-то нелепыми мещанскими проблемами?
Они, наверное, тоже теми же мыслями маялись.
Наша Гондвана разошлась. Новые континенты было не склеить.
Когда однажды, прошло внезапно несколько беспокойных лет, родители таки набрали их номер, выяснилось, что они давно съехали – там жила какая-то другая, тоже русскоязычная, семья.
Съехали, и новых координат не оставили.
Я до сих пор мучаюсь незакрытым переживанием – обиделся ли Борька на «папу жида»?
Крайне маловероятно, но неисповедимы пути Господни – если ты это вдруг прочтёшь, Боря, знай, это правда было совершенно дурацкое недоразумение. Я не хотел тебя обижать. Ещё раз извини.
Когда уезжали Кролики, Аня мне тогда сказала: «Прощай».
А я ничего не ответил, и, как оказалось, до сих пор всех вас несу в сердце, не отпустив.
Я попросил у Бори прощения за тот случай, это максимум, что я могу сделать, и больше мне незачем нести в себе этот груз.
Я отпускаю вас. Прощайте.
Хутор поделён надвое железнодорожной веткой – мы знаем наизусть расписание всех пассажирских.
Больше всего нам нравится бакинский – он проходит нашу станцию, Кумылгу, в 22.57.
На нём иноземные надписи, он весь какой-то другой, непривычный, посланник иного мира.
В сельпо продаётся ситро и мороженое.
Пахнет степью и навозом. Изредка протарахтит мотороллер.
В чёрной ночи поют цикады. Я люблю смотреть в окно, в освещённое жёлтое пятно под фонарём.
Или лежать на диване, читать детективы, с их уютом викторианской Англии.
Хорошо в деревне.
На лавочке сидим мы, пацаны, ведём светские беседы. Грызём семечки, гладим Тузика.
«Пацаны, айда в волейбол!» – кто-то кидает клич.
Остаёмся только я и Дрюша. Нам лениво. Кроме того, мы старше остальных на целых два года, оттого ведём себя элитарно – то есть надменно. Негоже нам просто подрываться и бежать буцать мячик с какими-то деревенскими простолюдинами.
Субординацию блюсти надобноть. Продолжаем степенно сидеть.
Простые хуторские удовольствия приелись. А ведь впереди ещё полтора месяца – и тогда уезжать от бабушек в большие города. Школа, поступления в институты, нелакомые образы взрослой жизни.
Поэтому мы просто сидим на лавочке и мечтаем о чём-то простом, незамутнённом, о чём можно мечтать только в светлой (как потом окажется) молодости – например, о том, как мы станем владыками мира и как переделим наш скромный земной шарик.
Нас несколько раз зовут в игру. Мы гордо отказываемся, сославшись на то, что не царское это дело.
На нас в итоге машут рукой.
«Аристократы мы с тобой», – подытоживает Дрюша.
«Да уж, – соглашаюсь я. – Негоже аристократам играть в какой-то там волейбол. У аристократов свои игры – гольф там, например».
В моём сознании гольф – это самое тупое, но статусное, что вообще можно выдумать. Ходят какие-то кичливые люди, полчаса готовятся к удару, секунду бьют, потом ещё полчаса идут до мячика, потом ещё полчаса готовятся. На голове шапочка с помпоном.
Посмотришь на всё это, на каждого участника в отдельности – сразу видать, по меньшей мере наследный монакский принц.
«Эх, у нас тут и в гольф не сыграешь! – сетует Дрюша. – Ни клюшек, ни шарика».
Но тут мы бросаем взгляд на ещё один мяч, запасной – лежит под лавкой.
Он драный, с него висят лохмотья. Где он только не побывал за свою карьеру – то в лужу улетит, то в собачье говно.
На шарик для гольфа не похож совершенно, но в деревне спрос другой. Можно на многое, даже потомственным аристократам в первом поколении, закрыть глаза.
Так, теперь нужно найти клюшку.
В качестве чего-то хотя бы условно подходящего для клюшки нашлась только непонятного назначения арматурина, со сбитой краской, загнутая кочергой.
Мы попробовали сыграть в гольф – назначили лункой яму у столба и решили бить кочергой мяч по очереди. Кто загонит – того и тапки, ну то бишь выигрыш.
Бу-у-уц! Драный мячик, получив от Дрюши кочергой, поскакал по вытоптанной гусями лужайке.
Бу-у-уц! Мячик улетел мимо столба – это уже косорукий я вступил в игру.
Вдруг разом открылась прелесть этой игры – оказывается, весь смысл в процессе. Именно вот в этой аристократической неторопливости, сопряжённой с гордым осознанием собственной значимости для человечества.
Не прерывая светской беседы, подойти, прицелиться, ещё поговорить, ещё прицелиться – и только потом – бу-у-уц!
Совершенно неважно, кто выиграет. Главное – само действо, общение двух джентльменов.
Мы, два пацана, троюродные братья в дурацких шортах, гоняли мяч кочергой по лужайке, периодически удовлетворённо друг другу кивая: «гольф – игра аристократов».
Компания волейболистов нас сперва высмеивала. Мы же гордо продолжали свою царственную игру, не удостаивая взглядом.
Потом высмеивать перестали. Потом прекратился и волейбол.
Робко попросились к нам. Мы отказали.
Гольф – игра аристократов. Компания важнее спортивного результата.
На следующий день мы вышли на лавочку. В дальнем краю улицы компания упоённо гоняла грязный мяч кочергой.
Кажется, мы стали деревенским культурным авангардом.
В детстве я писал продолжение трилогии про Незнайку. Называлась она «Стрига хочет отомстить».
Там, собственно, Стрига, чувак, с которым Незнайка повздорил на Луне в каталажке, вознамерился найти Незнайку и убить, дабы поквитаться с ним за утерянные сантики, на которые картошки накупили.
Он сумел долететь до Земли, разыскать Незнайку, который таки тяжело заболел и гадил под себя в психиатрической лечебнице, хотел его оттуда выкрасть, но у него не получилось, и вместо всего задуманного там на много листов детальное описание драки – кто откуда прибежал, кто кого бил и чем.
Да, я понимаю, сюжетец натянут как гандон на глобус, но главное ведь экшн, писательское исполнение, верно? Во-от.
А ещё, точно помню, там был персонаж, альтернативный доктору Пилюлькину – доктор Клизма.
Рядом с нами, в нашем маленьком шахтёрском городке с видом на копры, жила баба Надя. Она была худой, неожиданно высокой старухой, словно годы не гнули её в клюку, а распрямляли, как сухой стебель, дабы однажды перешибить жарким августом.
Велосипед роговых очков на носу, шаткая походка, надтреснутый, почти кроткий голос.
Неладное выдавала лишь расплывшаяся синяя татуировка на левой кисти. Она когда-то где-то сидела, но за что, при каких обстоятельствах – этого никто не знал. И спросить об этом – не спросишь, хотя и было страшно любопытно.
Но как себе это представить? – «Баба Надя, а за что вы срок мотали?». Невежливо, право. У нас там много кто сидел, не по понятиям в былое лезть.
Баба Надя иногда напивалась в дымину. Речь становилась неразборчивой – она бесцельно ходила по улице, тонкая и страшная, качаясь в такт ветру, изрыгала клокочущие, торжествующие тирады.
Глаза слезились под очками, она по-детски тёрла глаз кулаком.
Смотреть на неё было жутко и завораживающе.
Походив, как умертвие, на рассвете, она неверной походкой удалялась в свой дом, такой же жутковатый, как и она сама.
Дом был неожиданно большой – заметно, что строился изначально на большую семью. Но, помимо самой бабы Нади, там жил лишь её сын, Леонид. И иногда оставался внук, Сашка.
Дядя Лёня был хромой. Он ходил, шаркающе выворачивая ногу. Летом всегда без рубашки, обнажив нестарое, но запущенное тело. У него были русые кудри, прямо как в русских сказках у Ивана – дурака иль царевича.
Говорили, что ещё в детстве он откуда-то свалился, а сама баба Надя была пьяна и несколько суток даже не замечала, что он покалечился. А ещё что она так часто пила, что не могла кормить его во младенчестве молоком – кормящая соседка, годующая своего сына, Лёни ровесника, приходила кормить излишками из жалости.
Большой, не по семье, дом был запущенным. Бедность – шаром покати; всё, что можно было пропить – всё пропито. Голые неровные стены с сырой известью, трухлявый пол, под которым резвились крысы.
Спали на полу, на тряпье. Трещину в стене скрывал старый ковёр. На ковре фотографии – давно ушедший муж, о котором никто не знал абсолютно ничего. Сама баба Надя, кажется, не слишком уж могла припомнить, кто он и откуда взялся. Невестка – мать Сашки, красивая женщина, с чуть выпученными от испуга глазами. Асимметричное лицо, непослушные чёрные волосы – умерла, отравившись денатуратом.
И ещё Алексей, второй сын. Полная противоположность Лёньке – смуглый, черноволосый; орлиный нос, пронзительный, злой взгляд. Красивый, как демон.
Алексей был единственным непьющим из семьи. И единственным здоровым.
Его призвали в Афганистан, изредка он слал скупые письма из-под Кандагара, бледной пастой на тетрадном листке, царапающим почерком, а потом пропал без вести. О чём выслали короткую справку, напечатанную на печатной машинке.
Баба Надя погоревала день, но уже к вечеру напилась, а утром уже не слишком помнила, что когда-то у неё было два сына, а не один.
Зла соседям они не делали. Добра тоже.
Хотя дядя Лёня был мягким, как юродивый, и нежадным. Хороший рыбак – как-то выловил огромную щуку, так икру пожарил да просто так нам, пацанам во дворе раздал – вкусно!
Мы, злые дети, даже никогда не подначивали его за хромоту. Бабу Надю – бывало, издевались над ней. А дядю Лёню – нет.
Сашка, Лёнькин сын, рос беспризорником – по мелочи воровал, ходил в рванье, в школе двоечник. Но в отца – весёлый, беззаботная такая нищая детская радость, когда нечего терять – и всё на свете тогда мило.
Мы как-то детской компанией рассказывали друг другу, кто сегодня что ел, чем родители да бабушки кормили – борщ, пироги, каша. А Мазила, ну, Сашка то есть, погоняло от фамилии, когда до него очередь дошла, просто так ответил, подперев подбородок худой рукой: «А я сегодня воду ел».
И даже нам как-то стало неуютно. А он ничего, безродное счастье, сорный корень, степная полынь, улыбается. Мы его семечками угостили, ими и пообедал.
В чём у этой семьи, в их большом, пустом доме, душа держится – совершенно было неясно. И откуда денег стабильно напиться находят, тоже неясно.
Баба Надя всё истончалась, вытягивалась, становилась похожей на штакетину.
Однажды внезапно вернулся из Афганистана Алексей. Худой, орлиный нос, тело, загорелое до черноты.
Кого война губит, а в него словно наоборот силы влило. Стройный, гибкий, злой. И – другой.
Ясное дело, что до войны и после один человек – это уже другой человек. Но тут было что-то совершенно иное – это не было человеком. Мы, дети, это чувствовали. Ни одна кошка, ни одна собака к нему близко не подходила, тоже чувствуя.
Когда слышишь по нашей деревенской улице безумный вой посаженных на цепь псов – можно было не сомневаться: Алексей идёт.
Вернулся не он. Вернулся какой-то восточный, пустынный демон, Иблис во плоти, шайтан Гиндукуша, джинн, принявший обличье Алексея.
Он мало что помнил из своей прошлой жизни. Не узнал никого из прежних дворовых друзей, которые, раз с ним поговорив, трусливо начали его избегать – дюжие мужики, шахтёры без предрассудков.
Баба Надя была пьяна и возвращение Алексея восприняла спокойно – ей в то время, кажется, уже совершенно не принципиально было, кто рядом – живые, мёртвые или демоны.
Показала Алексею справку о том, что он без вести пропал – тот криво ухмыльнулся, молча скомкал справку и выбросил в печь.
Никто не спросил его, что с ним было. Кто-то на улице попытался, впрочем, но он так посмотрел, что попыток не повторяли.
Алексей зажил вместе с ними в проклятом доме.
Ни с кем не общался. По ночам куда-то уходил.
Несколько раз мы пробовали за ним проследить, хоронясь в кустах, и каждый раз он словно растворялся, как дым, на ночной улице. Чтобы утром, как дым, материализоваться уже заходящим в дом.
Внезапно женился – Женю, его жену, никто доселе не знал. Она откуда-то с Гродовки, родителей похоронила. Переехали туда, в её маленький дом, и с тех пор в доме бабы Нади он появлялся редко.
Родился сын. А через два года пришла весть – погорели. Женя и сын сгинули в огне. А Алексей не ночевал – остался невредим.
Было дело, расследовали обстоятельства пожара. Но время было трудное – конец 80-х, начало 90-х. Не до расследований. Списали на несчастный случай, хотя следователей и смущало, что на пожарище стояла серно-аммиачная вонь, такая, словно химический склад сожгли, а не дом с летней кухней.
Алексей вернулся в дом бабы Нади. Не говорил ни слова. Лишь всё так же уходил по ночам, сопровождаемый воем собак.
Однажды бабе Наде принесли письмо, справка о смерти её сына Алексея, который пробыл в душманском плену много лет, случайно был найден и освобождён, но уже в госпитале скончался от какого-то хронического недуга, коим болел в плену, не получая медицинской помощи.
Тело его в цинковом гробу везли на Родину.
Баба Надя тупо вчитывалась в строки справки и сопроводительного письма, смысл которых упорно не доходил сквозь опьянение, когда пришёл Алексей. Вырвал из её рук письмо, пробежал его глазами, разозлился и также отправил в печь.
Ночью он ушёл, растворился, как обычно, в ночной улице, в неверном свете единственного фонаря, а утром не вернулся, и больше его не видел никто, нигде и никогда.
Могила его жены и сына оставалась нетронутой много лет, зарастая бурьяном. А потом кладбище переносили, строили рядом дорогу, и их останки перезахоронили в общую могилу.
Баба Надя очередное исчезновение сына восприняла спокойно. И быстро привыкла, что из детей у нее вновь только Лёнька.
Наступили 90-е, в наш городок пришла наркомания.
По огородам ходили люди, рвали датуру и мак. Когда мака не осталось на огородах, начали воровать из церковных дворов, где его была привычка по южной, донбасской традиции выращивать.
Убили попа, пытавшегося выгнать ночью из церковной ограды воров.
От ширева люди пошли вымирать десятками.
Я стоял на улице, смотрел, как в дом бабы Нади идёт торчок. Его глаза были стеклянные, у него было худое, измождённое и почти интеллигентное лицо.
Не видя дороги, он ударился лбом об бетонный блок, к которому жёсткой металлической проволочной обмоткой был прикручен деревянный столб с проводом через всю деревню.
Проволока вошла в лоб, по лбу струями потекла алая кровь.
Он отошёл, вновь насадился лбом на проволоку. Потом снова, не в силах преодолеть невидимую преграду. Скрипя зубами, начал толкать столб головой. Кровь лилась ручьём, превратив лицо в красную маску.
Затем он сел на землю и бессильно заплакал.
Я стоял и смотрел на его худое – чем-то похожее на моего родного брата – тело. Он уронил голову в окровавленные руки и плакал. А я стоял и смотрел.
Баба Надя сдала дом в аренду наркоманам – они ей наливали чарочку, а сами варили на печи какое-то варево, опосля им ширялись и расходились по улицам страшными коричневыми тенями, оставив дверь незатворённой.
Лёня с Сашкой куда-то съехали, к дальним родственникам. Баба Надя доживала свой век одна.
В одну из ночей в доме кого-то убивали. Долго и кроваво. Кажется, кого-то резали, и он уже не в состоянии был убежать – мог только кричать, переходя в безумие при чавкающих звуках ударов.
Телефон на всей улице был только в одном доме. Звонили в милицию.
Сонный голос на том конце трубки отвечал, что наряд милиции не приедет – нет бензина.
Это было начало девяностых. Шахта закрылась, работы не стало, и даже сигнальные красные огни на копрах потухли. На чёрной улице угадывались лишь силуэты.
Утром приехала «Скорая» – у милиции бензина так и не нашлось. Из дома вытащили трупы двух скончавшихся от кровопотери, после многочисленных ножевых, и двух, кто не очнулся после мака. Остальные, вестимо, успели разбежаться.
Баба Надя спала в своей каморке. Проснувшись, не слишком понимала, что происходит и кто все эти люди. Её, не слишком спрашивая, увезли в дом престарелых, и она лишь покорно кивала, когда её под руки вели к карете, сухую и ломкую, как ноябрьский стебель.
Наркоманское паломничество в дом прекратилось – вымерли все, кто мог ходить к джинну на поклон. Дядя Лёня появлялся там лишь изредка. Пока не умер от запущенного туберкулёза, о котором не догадывался до самых последних дней, плюясь кровью.
А Сашка Мазила жив и по сей день.
Смотрел в соцсетях недавно его фотографии – всё такой же узнаваемый, маленький, проворный. И эти вольные, цыганские бродячие глаза, которым всё нипочём.
Владимир был для нас, 15-летних пацанов, авторитет.
Мы только-только подсели на металл-музыку, обзавелись страшными футболками, хотя ещё и не обзавелись хайрами. Прокололи старые джинсовки заклёпками. Поверх надписи «Лимпопо» на детской кепке мама пристрочила нашивку с черепами и костями.
А он – под сорок лет, древний старик, но в металле рубил фишку. Угощал нас кассетами, «Napalm Death» там всякий, «Carcass», «Kreator».
Cам он такой, не сказать, что внушительный – подтянутый, но мужик как мужик, лысеющий, рыжеватый, очки, свитер. Рабочий где-то на киевском Химволокне.
Ну, разве что прищур молодой и озорной.
Мы знали, что он сам играет в группе – правда, только и исключительно с его слов.
Спросили, с придыханием, как называется его группа и кто он там.
Он призадумался секунду, посмотрел влево и вверх и сказал, что «Оккупация». И что он там играет на гитаре, и на вокале голосит ещё иногда.
Гитары у него дома, правда, не было. Да и руки без характерных мозолей.
Да и вокала у него, если так разобраться, не было.
Говорю – мужик как мужик. Химволокно оно и есть Химволокно.
Но мы ушли от него в полном восторге. Всем хвастались, что знакомы с гитаристом и вокалистом «Оккупации». Той самой «Оккупации» – про которую, как выяснилось, никто ничего не слышал, конечно, но это, напротив, добавляло таинственности и ощущения причастности к чему-то секретному, для избранных.
Вскоре мы, правда, засомневались – а не разводят ли нас? Может, и нет никакой «Оккупации», а гитару Вова в жизни в руках не держал. И к микрофону не знает с какой стороны подходить, да и с соковыжималкой его невзначай небось спутает.
И мы ему в какой-то очередной визит, кассетами поменяться, как-то и обозначили – а дай нам послушать что-нибудь из «Оккупации».
Мы уже склонялись к тому, что Вова шарлатан, но он внезапно легко согласился – да давайте, поставлю.
Встал, порылся в кассетах, нашёл какую-то тысячу раз писанную-переписанную, вставил в оклеенный разными машинками и футболистами магнитофон, хрустнул кнопкой.
Из колонок повалил музон – глухой, хриплый, хреново записанный – но очень крутой.
Слышалось, что запись не из мажорных студий – вокал излишне гулкий, гитары чуть западают, да и вообще – слышно, что исполняется, может, и не сильно профессионально, но с душой и яростью.
Сыро, зло, на надрыв, буйно.
Мы замерли в восторге и ловили каждый звук.
Вова сидел в кресле, нога на ногу, скрестив руки, ностальгически улыбался и иногда что-то комментировал.
«Вот, про войну песня – её наш басист написал, он по-английски хорошо шпарит, спецшкола языковая, все дела. А пел я. Половину не знаю, как поётся – оттого слова некоторые глотаю».
И правда – вокал яростный, но порой сумбурный, мало что разберёшь. Слышно, что по-английски, но как на неродном.
«Мне Стас, ну, басист наш, собственно, говорит – Вовыч, ты, главное, на припев все силы собери и просто кричи – Wa-a-a-ar! Ну, война, то бишь. Ну я и кричал».
И правда, гитары захлебнулись, динамики пробил безумный крик. Война-а-а!
Нам уже было невыразимо стыдно за то, что мы в одних только мыслях, но в Вове усомнились.
Он, кажется, догадался о природе терзаний, но великодушно на нас не обижался.
«А вот на записи этой вещи вообще прикол был – мы значит такие короче пишемся, а за пультом Миша сидит – ну, звукач наш. Сидит и бутерброд жрёт, пока мы там валим. А я припев спел, дай думаю прикольнусь, и в микрофон – кушай, Миша!».
И правда, святые небеса – голос из динамиков отрывисто проорал – «Ку-шай, Ми-ша!».
Ваще! Мы ржать. Вова тоже позубоскалил.
«Ну а там мне Миша дальше уже башкой кивает, бутербродом машет – ну, Вовыч, ты типа продолжай, классная фишка вышла. Ну так мы вещь с припевом „кушай, Миша“ и записали».
Восторг! Мы шли заснеженной улицей, в неверном свете через одного битых фонарей, и срывающимися подростковыми голосами пели «кушай, Миша».
Снег ложился на лавочки и плечи. Надо мной было чёрное небо. Я ещё чувствовал себя по-детски счастливым, верил в прекрасное далёко.
Жизнь вскоре это поправит.
Я не помню, в связи с чем, но как-то мы с Вовой потом потерялись.
То ли он уволился или переехал, то ли просто – 15-летние пацаны и 40-летний дядька в квартире, где в другой комнате мать-старуха в маразме – странное знакомство.
Однажды я добыл пару альбомов «Сепультуры». Самые первые и до сих пор самые любимые – «Bestial Devastation» и «Morbid Visions».
Слушаю, влюбляюсь на всю жизнь, но отчего-то не могу отделаться от ощущения, что мне это знакомо.
И вдруг – «Wa-a-a-ar!».
До меня разом всё доходит.
А что же «кушай, Миша!»?
Слушаю следующую вещь. «Crucifixion». Распятие, то бишь.
Вот и припев. «Cru-ci-fi-xion».
Хы-хы-хы!
Не, ну теперь-то слышно. Но и правда ведь на «кушай, Миша» похоже.
На Вову я не в обиде. В конце концов – весело вышло.
А то, что в Киеве никто никогда не слышал про группу «Оккупация», даже самые олдовые городские херы, как и про самого Владимира – ну и что с того?
Хотя, может, про Владимира что и ведают – но как я спрошу? Я ведь даже фамилии его не знаю. Да и на что она мне?
Pulsuz fraqment bitdi.