Kitabı oxu: «Такова шпионская жизнь», səhifə 2
4
Ну, наконец-то! Мне показали «контору» и заседание Центра, на котором Высокие Руководители решали вопрос о сроках проведения операции. Мне этот сон не понравился, поэтому излагаю только самое главное, без чего не обойтись. Сразу с великим сожалением скажу, что начало, первая половина сна, потеряна и я до сих пор не знаю, о какой операции идет речь, потому что цели были окончательно определены до перерыва, а после перерыва решались практические вопросы. Единственное важное с моей точки зрения решение состояло в том, что лучший способ изолировать актера, чтобы он по незнанию не врубился в активную часть операции – дать ему, «шпиону»-любителю, параллельное по времени «особо ответственное задание», отрядив ему в помощники «наших», а в противники – «ваших». Меня очень смутил преклонный возраст большинства Руководителей и непрерывные воспоминания о прошлых победах и поражениях. Победы, конечно, свои, а вот поражения… Это напомнило мне два высказывания Черчиля: «Время – плохой союзник» и «Генералы всегда готовятся к прошлой войне». Нет, я понимаю, они все заслуженные люди, некоторые из них еще полны энергии и желания работать, а некоторые из некоторых… Господи, куда меня несет?! Бедные некоторые… А может быть я неправ и думать надо медленно и спокойно, чтобы потом работать быстро и спокойно?
Была, правда, в этом довольно длинном сне мелкая подробность, на которую я сначала не обратил внимания: несколько раз за время заседания в кабинет без предупреждения и приглашения входили совсем молодые мальчики и девочки, с кем-то из Высоких Руководителей шептались и выходили так же спокойно, как за минуту до того вошли. А один раз открылась дверь, вошла немолодая небрежно одетая женщина, громко сказала: «Янек вернулся!» – и улыбнулась сквозь слезы. Руководители вскочили, а один из них подошел к женщине и обнял её.
Утром я проснулся и подумал: спасибо, что не забыли про меня и показываете мне что-то интересное и последовательно связанное. А потом кое-что вспомнил и даже удивился и порадовался: мои фантазии достаточно логично укладываются в общее русло развития событий. Вот только цель дайте мне, цель! И сроки проведения операции. Стоп! А если я упрощаю и существуют параллельные потоки, и цель – не единственная, и кроме известных мне шпионов работают еще несколько, и «контора» Моссадовского типа работает с ЦРУ? Не американским, разумеется, а, например, той страны, где сейчас снимается Педрунчик? Ну что же, поживем – поспим, поспим – увидим. А пока самое время вводить в бой… простите, оговорился, – в действие «ваших». Это приглашенная команда профессионалов из дружественной страны, жизненно заинтересованной в успехе операции.
Не правда ли, забавно: они, действующие лица, «ваши» – знают, что за операция планируется, а я, автор – до сих пор ничего знаю.
В команде 5 человек: две миловидные женщины, скорее девушки лет 23–24 и трое мужчин среднего возраста. Их больше, чем «наших», потому что они выполняют два параллельных задания: игра с актером в «особо ответственное задание» и обеспечение безопасности «наших». По предварительному плану двое мужчин работают только с актером, не вступая в непосредственный контакт с «нашими», а лидер и две женщины прикрывают «наших». У женщин – это первое серьезное задание после трех лет подготовки. Мужчины, которые будут работать с актером, семейные и они уже давно обещали женам «бросить». Но не могут, разведка затягивает и не отпускает. Курить бросить легче. Лидеру 35 лет. Крестьянский сын, даже школу не окончил – надо было работать, помогать родителям вырастить семерых младших сестер и братьев. В разведку попал случайно. В соседней избе прятались бежавшие заключенные. Генрих, так зовут лидера, по собственной инициативе пошел в ним «в гости» с бутылью сливовицы и после 12-часовой попойки уговорил их сдаться. Был ему тогда 21 год и он ни до того, ни после не брал в рот спиртного. Отказался от награды и денег, но согласился пойти учиться «на шпиона». Выучился, начал работать. Он высокий, темно русый, пружинисто ловкий и «светлый». У него открытый, спокойный взгляд, негромкий басовитый голос и простая правильная крестьянская речь. Потрясающее даже для шпиона хладнокровие не помогает ему в общении с женщинами в обыденной жизни. Из-за чрезмерной стеснительности и непрерывной занятости «шпионажем» он в свои 35 лет все еще холостяк, хотя его крестьянская натура тянется к семье и детям.
5
И «наши» и «ваши» маются от безделья. Иногда старательно изображают праздношатающихся, а это непросто, потому что фильм, в котором главную роль играет Педрунчик, снимают в небольшом городке в центре Европы, не слишком привлекательном для туристов. Но сидеть целый день в гостинице скучно и утомительно. Лола Шук и Додик иногда вдвоем, иногда порознь гуляют по чистенькому ничем не знаменитому городу, читают в городском парке, заходят в немногочисленные кафе. Изображать влюбленных или семейную пару им даже в голову не приходит, такие они разные и «непарные». «Вашим» немного проще – их трое. И труднее, потому что очень уж Генрих своеобразен: огромные руки потомственного крестьянина и спокойный изучающий взгляд человека, которому интересно жить на этом свете. Он некрасивый, но это его украшает. Звучит странно? Поясню: некрасивый и невысокий Лев Толстой иногда представляется мне прекрасным сказочным богатырем.
По условиям игры, а шпионские игры – самые интересные на свете, Генрих знает Лолу и Додика в лицо, а они ничего о «ваших» не знают и не должны были бы знать. Но многоопытной Лоле Шук достаточно было пару раз увидеть Генриха, чтобы насторожиться и призадуматься:
– Додик! Возьми меня под руку и наклонись ко мне, да понежнее. Ты что, меня не любишь?
– Что случилось, Лола, дорогая?
– Посмотри на того крестьянского философа.
– У которого руки как лопаты…
– А глаза говорят: «я тебя знаю, но не вижу».
– Да я уже давно обратил на него внимание.
– Именно, Додик, именно! Я его третий раз за пару дней вижу.
– Лола, дорогая! Можно я тебя обниму? Так правдоподобнее будет. Давай подумаем. Нас тут никто не знает и никому мы тут не нужны. Ты замечательная женщина, но не красавица с журнальной обложки…
– Додик! Какой комплимент!
– А я – тростинка на ветру…
– Которую этот крестьянин…
– Н-да… Одним пальцем… любым… А теперь по делу: городок-то маленький. Может быть и случайность.
– Вот именно – очень маленький город и случайность маловероятна. Возьми меня под руку, пойдем потихоньку вперед и сядем вон на ту серенькую скамейку в тенёчке.
Генрих понял, улыбнулся: «Молодцы! С такими интереснее работать. Скоро всё узнают, но пока мы не знакомы,» – и спокойно пошел своей дорогой, простонародно глядя по сторонам. Лола и Додик сели на скамейку, больше не обнимаются, разговаривают. Генрих неторопливо прошел мимо них и удивился: «Тоненький мальчик – совсем не мальчик. Они – не любовники. А Лола… Лола…» – Генрих вздохнул и не продолжил свою мысль. А хотел он подумать: «Мне нравится».
– Прошел мимо, посмотрел на нас; скорее на тебя, Лола. И сейчас идет, не прячась, останавливается, смотрит по сторонам…Повернул направо, не оборачивается…
Лола спросила: – Дани когда прилетает, первым утренним? Попросим его глянуть со стороны… Странное предчувствие, не могу понять: то ли он видит, но не знает, то ли…
– Ты ему понравилась, Лола. И он всё понял про нас…
– Что мы вовсе не влюбленные, ты это хочешь сказать?
– Да. Ты ему понравилась, он обязательно появится…
– Пойдем выпьем кофе. Сама не знаю, почему насторожилась. Мы еще не начали работать, ничего еще не сделали, и врагов у нас тут нет, и задание нейтральное и несложное.
Через 20 минут Лола Шук и Додик спокойно пили кофе в крохотном кафе, а за соседним столиком две миловидные девушки, лет на пять-семь моложе Лолы, прихлебывали какао и о чем-то балабонили на каком-то славянском языке.
6
Актер и Дани летели из Мадрида одним рейсом. Пико не выглядел отдохнувшим. Он тяжело плюхнулся в кресло, пристегнулся и закрыл глаза. Отказался от еды и только пил минералку. Дани его не интересовал. «Одним больше, одним меньше – пусть делают, что хотят; когда их много, они только мешают друг другу… Умница, мама! Мне тоже хотелось бы выйти из игры, родить мальчика и девочку, перестать мотаться по свету и дергаться, как паяц на ниточках, в этом шумном, хвастливом, примитивном кинобизнесе…» Он приоткрыл глаза, увидел нарочито инертного Дани, идущего по проходу, закрыл глаза и улыбнулся: «Пусть делают, что хотят. И она пусть думает, что я ничего не знаю. Мне уже сорок пять, сыграю с ними последнюю партию и уйду на покой. Всё брошу, и кино тоже, напишу мемуары… Нет, лучше шпионский роман… Немножко, конечно, жалко. Веселая игра. Да и Мирке придется рассказать… Или не надо? Пожалуй, не надо. Напишу роман… или все-таки – мемуары… Так это же почти одно и то же, и придумывать ничего не надо. Чем проще и правдивее, тем меньше вероятности, что поверят… Посплю, пожалуй. Как прилечу, сразу съемки, потом эти развеселые моссадовские игры, а ведь ещё…Стоп! Об этом даже думать не смей!» – дорогостоящий актер рассмеялся совсем по-детски, заснул, как по команде, и проспал до приземления. Выйдя из сравнительно небольшого аэропорта, он нарочито усталой походкой пошел к стоянке такси. Дани никто не встречал и он довольно быстро испарился. Зато появились два среднего возраста крепыша, явно из другой команды, чем Дани. Пико присел на скамейку «завязать шнурки» и неторопливо огляделся. Крепыши разделились: один из них сел в микролитражку, которая почему-то стояла в ряду такси, второй сделал вид, что безуспешно что-то ищет. Потом сделал вид «наконец-то нашел» и бодрым шагом направился к мусорному бачку недалеко от скамейки, где Пико завязывал шнурки, и что-то выбросил. Пико перешел на другую сторону и жестом пригласил таксиста. Тот понял, развернул свой мерседес, подъехал. Пико очень медленно для постороннего глаза, но на самом деле достаточно быстро – всё-таки актер – сел в машину. А когда такси отъехало метров на 50, Пико вдруг сделал жест «забыл!» Машина остановилась, Пико немного повозился в багажнике, поднял голову и открыто рассмеялся – а чего ему бояться! – второй крепыш только что захлопнул дверь микролитражки, машина круто развернулась и теперь пришлось ехать вперед. Пико вернулся в такси и сказал шоферу «гони!» Спустя несколько минут уже на автобане актер посмотрел назад. Ну конечно, «погоня»: крепыши прыгали и скакали на автомобильчике, не рассчитанном на такую езду. Пико посмотрел на часы, ахнул и попросил: «Нельзя ли побыстрее?» Высокий молчаливый шофер с огромными крестьянскими руками молча кивнул головой и прибавил. Микролитражка испарилась.
7
– А куда ты торопишься? – спросила мама дона Педро Мерилин. – Оставайся, поживи недельку-другую у меня, погуляй по Мадриду. Не надо тащиться за Педрунчиком. Ему там, на съемках, будет не до тебя. Да ещё с этим ненормальным, с этим фанатиком, с этой знаменитостью. Хотя фильмы он хорошие делает… Оставайся, порадуй меня!
Мерилин задумалась, но ненадолго. У неё была уже давно назначена фотосессия. Чем, однако, Мадрид хуже давно надоевшей студии? Она позвонила фотографу – тому самому – и сказала, что не может прилететь к нему.
– Тогда я прилечу к тебе, красавица моя. Ты где?
– Я в Мадриде и пробуду тут дней десять, не меньше.
– Сможешь подарить мне несколько часов?
– Три дня, не больше.
Фотограф засмеялся: – Царский подарок. Лечу.
– Рони! Не забудь мои условия: никаких раздеваний и никаких помощников, только ты и я.
– Всё как всегда, моя дорогая. Только ты, я и камера. А студию…
– Никаких студий – Мадрид!
– Ах, какой подарок! Я и просить об этом не решался. Бегу…
– Рони! Тебе сколько лет? Успокойся. И вот ещё что: я тебя познакомлю с мамой Пико. Вот она – воистину красавица. Хорошо бы…
– Я всё понял, моя несравненная. И наряжусь, и губы накрашу…
– До свидания, мистер паяццо. Пойду предупрежу старушку.
В самолете фотограф заснул. Небольшой Боинг сильно трясло, он просыпался, снова задремывал, и ему снились обрывки странного сериала с участием Мирки и Пико. Сон был заболтанный и несвязный, но основную идею этого недоделанного и оборванного на полуслове сериала Рони с удивлением и недоверием понял, запомнил и сформулировал очень коротко: «Мы (т. е. актер и его возлюбленная) уходим в бессрочный семейный отпуск». В конце сна он взял камеру и закричал: «Погодите, не уходите! А как же…» – но остановился на полуслове с раскрытым ртом, подумал: «Что это я раскричался – это же не моя тайна,» – вздрогнул и проснулся. Стюардесса, наклонившись к самому его уху, просила пристегнуться, самолет шел на посадку.
Рони был суеверен. Он, так же как и я, верил, что сны – это неспроста. Но он, в отличие от меня, был профессиональный шпион. Поэтому всякое сообщение, тем более такое странное и неожиданное, всегда проверял и перепроверял. Но он был суеверен и никому – никогда – ничего не рассказывал и сам вел себя так, как будто ничего не случилось и он ничего не знает – вплоть до окончания проверки. До сих пор все оканчивалось благополучным вычеркиванием сна из памяти, что ничего не меняло, и всё равно каждое следующее подобное сообщение тщательно проверялось на достоверность.
Рони-фотограф искренне любил красавицу Мерилин, любил с ней работать и заранее радовался предстоящей фотосессии. Особенно потому, что Рони-шпион был на этот раз свободен и никаких указаний Центра относительно Мерилин-шпионки не получал. На другой день он позвонил, к телефону подошла мать Педрунчика, представилась и спросила:
– Вы говорите по-испански?
– Да, сеньора.
– Вот и хорошо. Мирка ненадолго вышла. Она просила вас приехать ко мне домой немножко покушать. Мы обе будем рады вас видеть. Если вам не терпиться начать работать, возьмите свои аппаратики. Только в любом случае – сначала обед. Да, Рони! Никаких подарков.
– Даже цветы?
– Цветы – не подарок. Мы ждем вас.
– В котором часу… – но старая испанка уже отключилась.
Рони не удержался и кроме нескольких длинноногих алых роз принес бутылку хорошего вина. Старая испанка представилась: «Ана», – обрадовалась розам, взяла бутылку двумя пальцами за горлышко и поставила около входной двери: «Уходя, не забудьте взять с собой».
Рони оторопело смотрел на Ану и молчал. А та, будто ничего не замечая, продолжала:
– Мирка скоро придет. Пойдемте в гостиную. Хотите пить? Или выпить? – Но тут старая женщина вдруг осознала, что гость ещё не вымолвил ни слова. – Что-нибудь случилось? Я вас обидела?
– Такая красавица, – прошептал Рони. Ана нахмурилась, удивленно посмотрела направо, налево, назад… А Рони опять прошептал: – Такая красавица.
И тогда Ана засмеялась: – Я уже забыла это слово и что такое комплимент. Спасибо.
– Это не комплимент. Это я, фотограф, фотохудожник, мужчина, близко видевший всех знаменитых красавиц, говорю вам правду, истинную правду и ничего, кроме правды.
Ана перестала смеяться:
– Спасибо, дорогой мой. И больше не надо об этом, а то я заплачу. А испанке, даже старой испанке, не пристало плакать перед незнакомым мужчиной.
– Можно мне…
– Да. Только без моего разрешения нигде не печатайте. И Педрунчику не говорите; я сама скажу и покажу. А вот и Мирка. Пошли обедать.
8
Генрих высадил актера у гостиницы, поблагодарил за щедрые чаевые, и поехал домой, где уже сидели с виноватым видом его помощнички, с которыми он работал первый раз. Генрих понимал, что ругаться бессмысленно, поэтому был деловит и краток:
– Слишком много ошибок, господа-товарищи. Вы решили, что раз актер, значит профан в разведке. А он посмеялся над вами, обвел вокруг пальца и теперь вам одна дорога…
– Домой поедем, – сказал тот, кто сидел за рулем микролитражки…
– На заслуженный отдых, – грустно отшутился тот, который выбрасывал мусор, а потом бежал к машине… – Жена будет довольна…
– Не мне решать, ребята. Но тут вам больше нечего делать. Однако нет худа без добра: актер куда как умнее и грамотнее, чем нам его описали. И работать с ним надо с полным уважением. Он – достойный противник… Или соперник… Или коллега.
На следующий день после приезда съемки продолжились в обычном бешеном темпе. Петр Никодимыч, как звали актёра в этом фильме, дремал в кресле, пока над ним колдовали гримеры. Пришел режиссер, посмотрел, остался недоволен и попросил сделать лицо «более усталым». Сделали, режиссеру понравилось, самому актеру – нет. Но о такой «мелочи» не стоило спорить. Пока устанавливали свет, он еще раз пробежался глазами по тексту. Подумал: «Не все так плохо с этим максималистом. Слава Богу, можно не зубрить и импровизировать.» Но одна реплика показалась ему обязательной, очень важной и как нельзя лучше объясняющей, почему он работает не только актером: «Несчастный русский народ почему-то думает, что живет в 21 веке». Прибежал помощник режиссера, стал уверять, что «давно пора, всё готово, поторопитесь, пожалуйста!». А когда Петр Никодимыч появился на площадке, режиссер замахал на него руками: «Иди отдыхай!» – и принялся материть оператора и осветителей. Педрунчик весело засмеялся: всё в порядке, всё, как обычно. Вернулся в гримерную и стал думать совсем о другом.
* * *
– Ну как, Дани? – спросила Лола, заканчивая бесхитростный утренний макияж.
– Ты для кого так стараешься? – удивленно спросил Дани.
– Отстань! Привычка. Сама не знаю. И отвечай на вопрос.
– А нечего рассказывать. Всё идет по плану.
– По какому плану: нашему… – Лола замолчала, причмокивая губами бесцветную помаду. – Или… – тут она плотно сжала губы и, чтобы не прерывалась мысль, показала глазами и бровями вверх.
– В Мадриде – по их плану. – Дани замолчал и хитро хмыкнул. – А в самолете – по нашему.
– Вот и хорошо. Дай-ка мне бюстгальтер… Да не этот. Вон тот, с прозрачными лямками. Спасибо. И не смотри на меня так. Не для себя наряжаюсь, для дела. Продолжай, покрутись в районе съемок, поглазей на него. Да попроще. И как только он тебя приметит, исчезай постепенно. Не переиграй, он умный и многоопытный. Это только наши начальнички там, – Лола показала головой за спину, – считают его простоватым дилетантом. А нам с тобой нельзя ошибаться. Слишком много поставлено на карту.
Дани наклонился и хотел поцеловать начальницу, но Лола слегка отклонилась:
– Не надо, дорогой, не время. Ступай, тебе пора. И не забудь: мы все собираемся сегодня…
– …в 8 вечера в кафе на рыночной площади. А я до сих пор не знаю, кто это «все».
– Вечером узнаешь. Только ничему не удивляйся, не радуйся, не огорчайся. Побудь немножко вежливым простачком. Никаких симпатий – антипатий. Мы все случайно встретились и отдыхаем после работы. И никакой аппаратуры: она мало что даст, а новичков и дилетантов не будет, очень легко засветиться. Да вот ещё что: первый не знакомься, выжидай, поглядывай – ты же простачок на роли второго плана.
Оба засмеялись. Дани наклонился, Лола чмокнула его в лоб. Рабочий день начался.
* * *
Ближе к вечеру Петр Никодимыч отработал две небольшие сцены и сидел в гримерной, изрядно усталый и недовольный. Ему казалось, что фильм не получается. Поначалу продюсер, сценарист и режиссер были едины во мнении сделать картину о сегодняшей России, какой её видит очень давно живущий на Западе русский интеллигент, его играет дон Педро, сохранивший язык, теплые детские воспоминания и неожиданные привязанности. Но в команде не было русских, фильм снимали на английском языке, массовка была местная – так проще и дешевле, а хороших, дорогих актеров собрали со всего мира, кроме самой России. Вот и получается фильм для массового зрителя о сегодняшней России, какой её видит западный интеллигент, русское происхождение которого озвучено, но по ходу фильма не просматривается. Всё давно забыто, остались только сантименты. У Педрунчика русских корней не было: мама – испанка, папа – мексиканец испанского происхождения. Он, Педрунчик, Петр Никодимыч, Пьер, Пинхас – в совершенстве знал европейские языки, но русский с трудом отличал от болгарского. Ему не нравилось. что фильм получался сладкий, сентиментальный и некритичный. Не было России Гоголя, Толстого, Булгакова, Бродского. Скорее это была Россия глазами Дюма, Иоганна Штрауса или, в крайнем случае, глазами миллионеров, удачно работающих на российском рынке. И всё бы ничего, не единожды нелогичный, неправдоподобный фильм получался интересным сам по себе и собирал огромную аудиторию. Так нет же, сработал инстинкт. Дон Педро в какой-то момент почувствовал, что кто-то на съемочной площадке изо дня в день наблюдает за ним и посмеивается над искренним желанием хорошего актера сделать то, что он не понимает и понимать не может. Посторонних не было и не могло быть, режиссер не выносил присутствия посторонних. В последних сценах массовки и актеров второго плана не было. Актеров, играющих главных героев, он хорошо знал и не мог ни в чем заподозрить. Значит, кто-то из вспомогательного персонала.
Пришел помощник режиссера и спросил, готов ли Петр Никодимыч продолжить и снять ночную сцену прогулки по городу. Педрунчик кивнул.
– Тогда надо переодеться и освежить грим. Рабочие готовят натуру, а «сам» отдыхает. У вас минимум 40 минут.
«Он?» – подумал Педрунчик. – «Не похоже. Он с первого дня рядом, а это наваждение началось совсем недавно и с каждым днем давит всё сильнее. И ведь что странно: люди вокруг меня меняются, а это дурное мироощущение всё время со мной и заставляет сомневаться. Ну какой я Петр Никодимыч? Я – испанец, я – голивудская звезда, я – человек мира, я – никто не слышит? – шпион понарошке, как «они» думают, и я – многоопытный контрразведчик, работающий не за страх, а за совесть. И вот теперь я превращаюсь в шизофреника, который не знает, кого и в чем заподозрить.»
* * *
И приснилось мне чудище о семи ногах и двух языках и было то чудище огромное и доброе. На одном языке оно говорило, на другом – молчало. Две ноги оказались, когда примотрелся, руками, одна – толстым хвостом, который подкладывался под попу, чтобы сидеть было удобнее. На четырех ногах чудище не торопясь передвигалось, на двух – бегало, но это бывало редко. Остальное было нормальное: два глаза, два носа, а не две дырочки в одном носу, рот – один, но из двух половинок. Уши – скорее как у жирафа, чем как у слона. Зато шеи почти нет, как у очень толстого бегемота. Из семи ног четыре делают свою работу на совесть, две передние ноги расположены у самой шеи и могут крутиться во все стороны, зато хвост – вечно чем-то вымазан и требует постоянного присмотра. Подошло это чудище к Лоле и спрашивает на лапландском языке: «А где Пико?» – А Лола удивляется и отвечает на кара-калпакском языке: «А кто это?» – Чудище не удивляется и говорит по-узбекски: «А это тот актеришко, который думает, что может Петра Никодимыча изобразить.» – «А-а-а, – говорит Лола по-испански. – Он только что вернулся от своей Мирки и играет в киноактера, но скоро переключится на контрразведку». Чудище подстелило седьмую ногу, село на неё, почесало первой ногой чуть пониже рта и спросило по-русски: «А на фига?» «Что: на фига?» – тоже по-русски переспросила Лола Шук. А чудище продолжает по-русски: «На фига ты мне об этом говоришь? Это секретная тайна и мне её знать не положено.» Тут Лола перешла на арабский: «Какая же это тайна, если о ней любой Моссад знает?» «Ну уж дудки, – отвечает чудище по-английски. – Не каждый Моссад знает про Мерилин, а это…»
«Действительно,» – подумал я на своем языке и проснулся, очень сердитый и расстроенный: затащили меня в такую запутанную трясину, из которой поди-ка выберись без потерь! А теперь еще издеваются: «Доброе чудище о семи ногах с двумя носами и двумя языками…» Я же не фентези пишу! И не детектив! Я пишу шпионский роман! Иронический, саркастический, патриотический, любовный – какой угодно, но прежде всего – шпионский!
Обиженный на всех и вся, я вышел из дому, сел на велосипед и поехал на озеро. Погода чудесная: безветренно, не жарко, солнышко изредка прячется за редкими облаками. И дышится легко и свободно. Будний день, на озере тихо и безлюдно. Пошел купаться. Наплавался вволю, стою на мелком месте и смотрю на воду. Бегают легкие золотистые гребешки, утки с утятами никуда не торопятся, между ног шныряют серебристые рыбки с два пальца длиной. Подплывают к берегу мужчина и женщина, выходят постепенно из воды и вдруг женщина – а она без купальника – здоровается со мной и поворачивает обратно на глубокое место. Промолчала бы – я бы её не узнал. Но она поздоровалась, я ответил и вспомнил: раньше я её встречал на другом пляже с мужем и детьми. А сейчас она голая и не с мужем, а с незнакомым голым мужчиной. Так на этом пляже почти все купаются голышом. Промолчала бы – я и внимания не обратил бы. А теперь могу черт знает что подумать – это ей так кажется. А мне-то всё равно, только она об этом не знает. И я засмеялся и подумал: «Петр Никодимыч! Пинхас! Педрунчик! Успокойся, кому ты нужен, в мире и без тебя хватает и секретов, и разведчиков. Живи спокойно, играй в свои самые разные игры, люби свою Мирку. А еще лучше – заведите вы с ней маленьких шпиончиков, как твоя мама просит.» И так мне стало хорошо и спокойно, что я сел на лавочку и задремал.
