Первая жертва моего пистолета лежит рядом и по-прежнему визжит от боли, а я кричу ему, чтобы заткнулся, его голос раздражает меня. Я подтягиваю пухлого неудачника и увожу прочь, спрашивая, где тот живет. В пути его трясет мелкая дрожь, я помогаю ему, стряхиваю налипший снег, а он пытается вытащить снег из-под куртки. До его дома нужно пройти всего два двора, и мы почти не разговариваем. Только подойдя к его подъезду, я ― идиот несчастный ― замечаю, что пистолет еще в моей руке (!), и поспешно прячу его в карман. Где-то вдалеке за шуршащей пеленой начавшегося снегопада еще слышится писк-визг того засранца, посмевшего напасть на меня первым. Парень рядом уже почти успокоился, я ему советую забыть стаю, найти настоящих друзей, а он благодарит меня и семенит домой. Его робкое трясущееся «спасибо» преследует меня до квартиры, отскакивает эхом по каждой пройденной мною ступеньке. Потом я принимаю душ, тщательно натирая мочалкой все тело, помыв голову дважды. В постели я вновь вспоминаю того пухлого олуха и засыпая, почувствовал катящиеся по щекам слезы.
***
Во время завтрака я решил развлечь себя, включив утренние новости, надеясь увидеть знакомую телеведущую и вновь почувствовать себя мужчиной при виде глубокого декольте. Прихлюпывая капучино, огорченно смотрю в гладковыбритое лицо телеведущего-мужчину и с хохотом замечаю следы крема под глазами, которым ему безуспешно пытались замазать мешки беспробудного пьянства и недосыпа. При этом он явно тренируется, и я пытаюсь понять размер его бицепса, больше ли у меня, но бросаю эту затею, потому что замечаю у него намек на брюшко, которое слегка выпячивает из-под стола. И я аккуратно ставлю чашку с кофе, подпрыгиваю, скорее-скорее расстегиваю рубашку и показываю всей квартире и себе в зеркало идеальный брюшной пресс. Мои пляски тщеславия прерывает экстренная новость об убийстве, совершенном недалеко от моего дома: двое собутыльников порезали друг друга, при этом один зарезал другого и вырубился рядом с трупом прямо в снегу. Не застегнув рубашку, я вновь прыгаю по комнатам, громко гогоча, и думаю, почему эта новость такая экстренная (?), ведь намного экстреннее лучше было сообщить о новой модели смартфона.
Вероника не любила смартфоны, говорила, что люди проводят там больше времени, чем в реальной жизни, и носила с собой старый кнопочный мобильник. Иногда вечерами среди знакомых (ее) мы выпивали, и она поднимала эту тему, пугая всех прослушиванием разговоров, всеобщей слежкой, а остальные спрашивали, неужели есть что скрывать (?), и тогда я снимал напряжение или густой туман непонимания сарказмом насчет того, что Вероника слишком много читает книжек. По возвращении домой, меня, разумеется, ждал скандал на тему: «Почему ты не поддерживаешь меня, а насмехаешься со всеми?», а я говорил, что она слишком близко принимает к сердцу чушь и ерунду. К моему облегчению позднее она перестала закатывать такие истерики. А еще позднее мы разъехались.
Сегодня выходной, и я решил прокатиться в центр. Город жужжит в снегу. На мне мое дороге пальто и не менее дорогие ботинки. Я обошел пару торговых центров. Почти посмотрел новый фильм, громко чавкая попкорном под неодобрительный гул остальных зрителей и, чувствуя ребрами пистолет, уверенно выкрикнул, чтобы все заткнулись и не мешали смотреть. Не дожидаясь окончания фильма, я шумно вышел из кинотеатра, попутно наступая каждому сидевшему со мной в одном ряду на ноги, сминая ботинки и сапоги. И один мужчина даже вышел за мной следом, собираясь поговорить по-мужски, как он сам это определил, но был со стыдом возвращен назад, едва увидев пистолет за моим распахнутым пальто. Мне показалось, что кто-то позвал полицию, и я поспешил на улицу.
Снегопад скоро парализует город. Я танцую, кружусь под снегом, ловлю языком снежинки, и оказываюсь возле лавчонки с уличной едой, к которой тянется длинная очередь оголодавших потребителей, во главе которой стройная девушка с короткой стрижкой черных волос заказывает подобие гамбургера и стаканчика кофе. Подойдя к окошку выдачи-оплаты, громко спрашиваю, из собаки какой породы сделана котлета для этого гамбургера (?) и присутствует ли помет в кофе (?), заставив половину очереди засмеяться, а оставшуюся половину вместе с продавцами возмущаться. Я вижу улыбку девушки в начале очереди, и она замерла, держа пакет с заказом, а я предлагаю спасти ее от этой неизвестной пищи. Она соглашается, я выхватываю у нее пакет, бросаю подальше в сугроб, а к нему уже бегут несколько из очереди, катятся по льду, на ходу устраивая драку за бесплатную еду. Я беру девушку за руку, тяну с собой дальше по улице, быстрее, только бы не слышать больше эту вонь и негодование дураков.
Мы заходим в кафе, заказываем настоящий кофе, салаты и рыбу. Она говорит свое имя: Елена, а я почему-то называю себя Станиславом. Мы говорим о кино, потом о лыжах, уличных собаках, прочтенных ею книгах (скука!), не забываем поведать друг другу о своих профессиях и где работаем, и оказывается, что она учительница средних классов. Я спрашиваю ее мнение по поводу вечернего шоу и поднимающейся там темы подростковой жестокости и беременности. Она впервые за пару часов кривит рот, говорит, что в ее школе такого не бывает, главное, как воспитаешь ребенка, каким будешь для него примером, а во всем виноваты нерадивые родители, оставляющие детей без присмотра, вот такие и выходят на улицы за взрослыми развлечениями, не боятся никого, знают о безнаказанности. Но у нее в школе, подчеркивает она, такого не бывает. А я говорю, что в своей школе сталкивался с подобным, и вот совсем недавно спас подростка от избиения. Ее глаза широко раскрываются и рот немного приоткрыт. Она хочет подробностей, и я рассказываю, что расстрелял из травматического пистолета стаю вот таких же, будто с экрана, придурковатых засранцев, а потом проводил спасенного мною парня домой. Лена смотрит на меня с сомнением, а потом громко смеется, обращая на нас внимание официантов и посетителей. Мне приходится смеяться вместе с ней, а вокруг я замечаю взгляды, кто-то тоже смеется. Официант быстро направляется к нам, словно хочет заглушить истерический смех своим уважительным вопросом, не хотим ли мы чего-нибудь еще, пока он собирает наши пустые тарелки, но я, не спрашивая Лены, говорю, чтобы принесли счет, и вытаскиваю девушку на улицу.
На тротуаре она снова серьезна и молчалива. Мы гуляем некоторое время, частенько встречаясь взглядами в разговоре, держимся за руки, и остается только ждать появления сказочных животных, которые начнут петь волшебную романтическую песню, как бы подталкивая нас к первому невинному поцелую возле ее подъезда. Домой она меня, разумеется, не пригласит, потому что не прилично приглашать малознакомых мужчин на первом свидании, как учили родители, и как она будет учить своих дочерей. Поэтому мы чмокаемся, едва касаясь губ, и я улыбаюсь той разомлевшей счастливой улыбкой идиота, провожая Лену взглядом по подъезду, и каждый раз машу рукой, увидев ее в окне очередного по счету этажа.
Она совершенно не похожа на Веронику.
***
Утром на работе я захожу в туалет и замечаю в одной из кабинок на стене над унитазом надпись: мое имя и через дефис мое прозвище. Я даже узнаю почерк, потому как надписями с таким почерком усыпаны все мужские (и даже парочка женских) туалетных комнат в моей старой школе. Под надписью красуются нарисованные мужские гениталии, и мои имя с прозвищем как бы гарцуют на них. Я чувствую возникший внезапно жар в груди, мне нечем дышать, и руки преступно трусливо дрожат, словно при первом появлении Станислава в офисе. Появляется легкое головокружение, и я немного радуюсь одиночеству в этот момент среди десятка кабинок и писсуаров: никто не видит мой страх и нервное состояние, после обнаружения надписи, хотя возможно где-то установлена скрытая камера, и Стас в прямом эфире передает на мониторы компьютеров каждого сотрудника происходящее в туалете. Я умываюсь прохладной водой, потом снова, пока не чувствую себя достаточно спокойно и уверенно, чтобы выйти в коридор и наблюдать преследующие меня везде и всюду ухмылки и насмехающиеся взгляды сослуживцев и слушать долетающие со всех сторон смешки.
Следующую половину дня я как могу, выполняю работу, прячусь от всеобщего шума гогота за музыкой в наушниках и стараюсь не отвлекаться по сторонам. На задворках кабинета у меня нет доступа к картинам проспекта и проходящим мимо офиса девушкам, за которыми я теперь не могу наблюдать. С каждой минутой мне кажется, что у меня поднимается давление, температура, и привычный звук нажатия клавиш теперь стучит по моим вискам. У меня сначала болят, а потом слезятся глаза. Я сменяю музыку в наушниках, ищу что-то успокаивающее, обнадеживающее, но потом все бросаю и иду в кабинет начальника. Там он и Станислав сидят в мягких креслах, курят сигары и громко смеются, что-то обсуждают, а при моем появлении мгновенно замолкают, окутывая тяжелой тишиной. Начальник смотрит куда-то за окно (возможно на проходящих там девушек), спрашивает, что мне нужно, и тут сквозь его плотно сжатые губы просачивается выплеск смеха, но вот он снова полностью владеет собой, смотрит на улыбающегося Станислава и повторяет вопрос. Я прошу отпустить меня домой, срочно, там соседи звонят, что-то с канализацией, и нужно срочно, повторяю, срочно ехать и, кажется, у меня давление высокое, отлежаться бы пару дней. Отлежаться бы, пародирует меня начальник, конечно, Максим, езжай, а мне тут Станислав рассказывает про вашу школьную жизнь. При этих словах у меня чуть не подкашиваются ноги, и я чувствую дрожь во всем теле, но киваю с благодарностью и выхожу. На лестнице бегу, не застегнув пальто, и с развевающимся на ветру шарфом оказываюсь на тротуаре рядом с проспектом.
Шум проезжающих автомобилей, гвалт выхлопных газов. Тротуар заполнен людьми, хотя только середина дня, и видимо все безработные или подобно мне из-за плохого самочувствия ушли с работы, а может обманом заполучили еще один выходной день. Я протискиваюсь мимо и, кажется, сквозь толпу, думаю о том, что сейчас Станислав фотографирует надпись в туалетной кабинке, рассылает всем коллегам и бывшим одноклассникам, и все вместе в общем чате они обсуждают новые способы насмехаться надо мной, придумывают издевательства, даже избиение, и как бы больше опозорить меня. В полубессознательном состоянии я забываю сесть в трамвай и, оказавшись в полупустом парке, делаю попытки снова бежать, бежать быстрее и дальше, но валюсь с ног возле лысого кустарника, поскользнувшись на льду.
Замечаю смятую пачку из-под сигарет, крышку от бутылки пива, несколько окурков: от одного еще тянется серый витиеватый дымок. Снег холодит лицо и мне кажется, я замечаю каждую снежинку отдельно. Рассматриваю блестящий ледяной покров, свое отражение в нем: по-мальчишечьи розовощекое лицо без щетины и я, кажется, лежу напротив школы, меня только что окунули головой в сугроб. Станислав навалял кроссовками по заду, улюлюкая, а потом меня подняли, и он пару раз еще стукнул кулаком мне по лицу, и теперь я чувствую привкус крови во рту. Вскоре я разревусь по дороге домой, прикладывая снег к горящей щеке и углу рта.
В парке я усаживаюсь на лавочку, стряхивая снег, и поднимаю дымящийся окурок. Дрожь по всему тела исчезает также быстро, как и появилась. Я докуриваю сигарету, попеременно втягивая дым, пока она снова не загорается, и уезжаю домой.
В вечернем шоу сегодня обсуждают домашних питомцев каких-то полузабытых актеров, и поэтому я переключаю телеканалы, пока не нахожу местные новости. Потасканная жизнью телеведущая с распухшими губами еле мямлит о нападении неизвестного сумасшедшего на невинных подростков, гулявших вечером после школы. Нападавший расстрелял их из травматического пистолета, и несколько детей получили сильные ушибы, а один из них ― ученик десятого класса моей бывшей школы ― лишился глаза. За вечер я выпиваю половину бутылки коньяка и громко смеюсь, узнав, что неподалеку теперь живет шестнадцатилетний одноглазый пират. Прослушав новости, мне приходит одна очень интересная идея, которую я намереваюсь незамедлительно воплотить.
***
На следующий день у меня тоже отгул. Я отправляюсь за покупками и возвращаюсь домой с несколькими большими пакетами, купив все строго по плану и списку, составленному мною в процессе посещения туалета. Дождавшись вечера, я надеваю новую купленную парку, штаны для катания на лыжах, прячу по карманам остальной инвентарь, в том числе пистолет, и выхожу из дома за час до окончания рабочего дня у нас в офисе. На улице уже темно, мерцают редкие фонари и слепят желтизной и миганием новогодних украшений окна в жилых домах. В кармане звенит сообщением смартфон и я, спохватившись, вырубаю его, предварительно проверив письмо: Лена подмигивает смайликом, спрашивает, чем буду заниматься сегодня вечером, и я безумно хихикаю в черное отражение телефона, предвкушая. Пройдя несколько дворов, я сверяюсь по часам и захожу за стену гаража, ожидая в тени, постоянно крутя-вертя головой, только бы не пропустить, ведь я уже настроился.
И вот после получаса простаивания в снегу вижу: вдалеке появляется Станислав, при этом его держит под руку девушка, которая громко визгливо смеется, наверняка он рассказывает ей о моих мучениях в школе. На нем новенькое пальто, почти как у меня, видимо прикупил на повышенную-то оплату труда. Я натягиваю голосовой скремблер, поверх надеваю балаклаву и, держа пистолет в руке, прерываю этот убогий смех, выпрыгивая в пустующий двор и преграждая дорогу парочке. Девушка умолкает, поскальзывается от неожиданности, а Станислав тупо смотрит на дуло пистолета, начиная что-то мямлить. Изо рта у него падает огрызок сигареты. Я хриплю низким басом, говорю: «Выворачивай карманы, говнюк!», и он кидает в снег свой кошелек, снимает наручные часы, достает смартфон, а потом действительно выворачивает наизнанку все карманы в пальто и джинсах, как бы показывая, что нет больше ничего. Приказываю ему снять пальто, сесть на колени, а потом бью ботинком в лицо, ломаю нос, разбиваю губы, а девчонка визжит, оглушительно, раздражающе. И я приказываю ей вывернуть сумочку: в снег падают телефон, клатч, губная помада, пудреница, которая от удара раскрывается, показывает треснувшее зеркало, какая-то мелочь, что-то еще не нужное мне, не интересное. А девушка продолжает верещать, приговаривает, бубнит о пощаде, только не трогайте, забирайте все, пожалуйста! Я наотмашь шлепаю ей пощечину, лишь бы заткнулась.
Станислав валяется в снежно-грязевой каше, где ему и место: из носа и губ течет кровь, оставляет багровые кляксы на снегу, а я прыгаю и приземляюсь на него, потом бью его между ног, еще и еще, и под его вопль раззадориваюсь, ору: «Сегодня не позабавишься, сволочь!» и наношу финальный на сегодняшний вечер удар в его пах, продолжая размахивать пистолетом. Я почему-то не взял с собой нож, а у меня возникает острое желание порезать Стаса, оставить кровавый след на оставшуюся жизнь, возможно, свои инициалы (?), но скорее всего, это было бы слишком глупо. Я открываю их кошельки, сгребаю все мелочь и подхожу к Станиславу. Щелкаю его по носу, пинаю в ребра, пока он не очухивается и наконец-то не смотрит прямо мне в глаза. Наставляю на него пистолет и приказываю открыть рот, а потом швыряю ему в глотку монеты, говорю, чтобы глотал, давай, проглоти их все, засранец! Он давится, пытается проглотить, а я говорю, чтобы жевал снег, гад.
В этот момент я замечаю в арке между домами две фигуры, зашедшие во двор. В окнах темные силуэты, кто-то смотрит на нас, на меня, скорее всего уже вызвали полицию. Сгребаю в пакет все пожитки избитой мною парочки, закидываю на плечо пальто Стаса и бегу вновь дворами, даже не оглядываюсь, ища новые тени и безлюдье. Где-то на задворках, между гаражами я стягиваю и прячу балаклаву и скремблер, опустошаю подобранные кошельки и выкидываю их в мусорные баки. Туда же летят разломанные банковские карточки, поломанные смартфоны, с предварительно вынутыми и свернутыми сим-картами, и остальная бессмысленная утварь Станислава и его уродливой спутницы. Пальто оказывается не таким дорогим, как мое, дешевая подделка, которую он купил на уличном рынке. Я оставляю себе часы Стаса и беззаботно прогуливаюсь по парку, дорогу к которому мне неожиданно указал кот. Пальто и все найденные в кошельке деньги я бросаю нищему, безуспешно пытающемуся играть на балалайке в центре парка. И потом еще долго слушаю его слезные благодарности и пожелания здоровья всему моему роду. Почти шепотом я говорю, что никого больше не осталось.
Засыпая сегодня без включенного как обычно телевизора, я чувствую необъяснимый подъем сил и понимание правильности своего поступка.
***
В офисе Станислав красуется синяками под глазами, отеками, шрамами на губах, поломанным носом. Он едва ходит, поэтому почти не встает из-за своего стола, и больше незаметно ухмылки на его лице. Подкараулив его в туалете, я в соседней кабинке слушаю его стоны и вздохи напряжения, когда он с трудом мочится. Кстати, злосчастную надпись на стене закрасили.
Я ожидал всеобщего хохота над бедами Станислава, его рожей, теперь похожей на морду панды или енота, возможно, кто-то спросит, было ли снято видео. К моему удивлению все сочувствуют его избиению, ограблению, и что он лишился часов, которые его девушка подарила на годовщину.
В обеденный перерыв я незаметно подсыпаю слабительного в его кофе, и все недолгое время, что он хлюпает кипятком, я пристально наблюдаю за эмоциями Стаса. Потом, когда его лицо внезапно замерло, и на весь офис раздались бурлящие клокочущие звуки из его живота, будто в комедийном пародийном фильме, я едва смог сдержать звериный оскал и с бетонной физиономией втыкаюсь в экран компьютера. И вот Стас неуклюже бежит, точнее, ему кажется, что он бежит, в направлении туалетных кабинок, а я быстрым шагом направляюсь вслед за ним. В туалете я мигом включаю камеру, спеша скорее снять видео, и через экран смартфона мне предстает его скрюченное болью лицо. Звуки, жуткие звуки опорожнения кишечника, свистящие, булькающие, а запах… Я выдержал несколько секунд, а потом прячусь за дверцей кабинки, держа на вытянутой руке смартфон, записывая крупным планом лицо Станислава при его муках естественных процессов и бессмысленных угрозах найти незнакомца, который снимает (то есть меня).
Потом, не пойманный с поличным, я быстрым шагом ретируюсь, глубоко резко вдыхая свежий воздух в коридоре. Разумеется, совершенно случайно я оставляю дверь в туалет открытой, чтобы каждый сотрудник мог насладиться услышанным мною, и смиренно продолжаю работу.
С мокрым красным лицом Станислав возвращается в кабинет. В волосах капли воды и возможно пота, он грузно падает в кресло, а я тихонечко посмеиваюсь, прикрытый всеобщим гвалтом работы, рассматривая темное пятно на его спине. С удовольствием я замечаю улыбающиеся лица коллег, тычущих пальцами в Станислава, кто-то зажимает нос, машет ладонью перед лицом, отгоняя неприятный запах. Через несколько минут Стас вновь трещит коленями, охает-ахает по направлению к туалету. Он посещает его не меньше десяти раз, прежде чем начальник пытается громко выяснить, что стряслось, а потом вызывает ему такси и прогоняет лечиться домой.
Едва хлопает дверь за Станиславом, а в кабинете взрывается бомба смеха и улюлюканья. Андрей пародирует походку и ужимки Станислава, даже притворно бежит в туалет, откуда во весь голос изображает услышанные всеми звуки, а в него иронично бросаются комками бумаги и мусором. Кто-то распечатывает большой смайлик в виде коричневой горки с глазками и приклеивает к монитору Стаса. Это замечает начальник, срывает лист, приказывает всем заткнуться, прекратить издеваться, а я думаю, ведь надо мной ты позволял издеваться, тощий ублюдок, но сейчас тощий ублюдок всех наивно спрашивает, почему мы поступаем, как подростки с улицы. Андрей отвечает, что действительно наше общее поведение непозволительно, простите, исправимся, но даже мне видно издалека его притворство и плохо скрываемая ухмылка пустоголового наглеца. В конце рабочего дня первым уходит начальник, а мы вновь приклеиваем листок со смайликом на положенное место.
В трамвае я локтями отвоевываю себе кресло и с победным кличем плюхаюсь, даже не посмотрев на стоящих вокруг и рядом старух и, возможно, беременных девушек-женщин. Набираю сообщение Лене, что-то скабрезное, ставшее почти привычным в нашем общении, а потом пишу о том, что вскоре меня назначат заместителем начальника (!), сопроводив текст горой смайликов. Потом размышляю, почему эти пошлости в общении постоянно просачиваются среди разговора и сообщений, ведь мы знакомы недавно, да и к себе домой она меня так и не позвала до сих пор под предлогом чистоты ее/наших помыслов и воспитания. Но я быстро гоню ненужные мысли, заменяю их воспоминаниями побоев Станислава, очень надеюсь, что после случившегося девушка его бросила, да еще и со словами какой он никчемный, защитить ее не смог.
Вчера была первая часть вечернего шоу про женщин-телеведущих, их личную жизнь, и некоторые даже признались, что получили должность вовсе не из-за своей отличной учебы в университете. Сегодня будет вторая часть, и обещали пригласить мужей телеведущих и руководителей и столкнуть лбами, натравить, но, разумеется, напрямую было сказано другое.
Елена присылает в ответ мне тоже кучу смайликов и пошлые картинки с голыми девушками. В этот момент я слышу визг тормозов, крики, ужасно громкий стук-удар, трамвай покачивается и медленно переворачивается. На меня летят чьи-то сумки и пакеты, пассажиры оказываются сверху, теснят меня коленями, мордами, мне душно, почти нечем дышать. Меня придавили, а подниматься никто не спешит, только голосят и молят о помощи сверху. При ударе я влетел лбом в стекло, которое через мгновение лопнуло, и теперь чувствую горячую струйку, стекающую по виску на щеку и ухо. В глубине трамвая громко спрашивают, кто нас атакует. Наконец-то кому-то приходит в голову идея разбить верхние стекла, и постепенно давление на меня ослабевает, пассажиры выбираются наружу. Один грузный мужчина, визжащий в унисон с другими, в панике наступает ботинком на мое дорогое пальто, оставляя грязный отпечаток, а потом ступает мне на голову, и мой лоб снова погружается в россыпь осколков. Сначала я слышу свой стон, потом ругань, откровенную и грязную ругань, которой я пытаюсь достать этого трусливого ублюдка. Хватаюсь за его куртку и тяну вниз, не желая выпускать, и когда он снова падает на меня, из салона уже почти все выбрались, только самые медлительные и старые немощно пробираются сквозь дыры в окнах на вытянутых в помощь руках снаружи. Я подтаскиваю себя и оказываюсь сверху этого урода, ткнувшего меня своим ботинком, начинаю его колотить кулаком по носу, а он пищит, зовет на помощь. Его глаза слезятся, и он бестолково машет руками, пытаясь защититься, но я не умолим, ломаю его чертов нос, а потом окунаю щекой в кучу битого стекла, спрашивая глумливым шепотом, нравится ли ему. Он кричит, как резаная свинья, а я стягиваю с него ботинки, даже носки снимаю, удовлетворенно наблюдая его голые ноги и рассыпанные повсюду осколки стекла и чего-то еще, острого, ледяного, приговариваю угрожающе: «Будешь знать, как меня топтать, мудак!» и прыгаю из трамвая в окно, а мне помогают, вытаскивают.
Вокруг перевернутого на бок трамвая стоят любопытствующие зеваки, несколько автомобилей остановились, их водители и пассажиры помогают пострадавшим, мне протягивают взявшийся откуда-то стакан с кофе, беспокойно спрашивают о моем самочувствии, прикладывают салфетку ко лбу, пытаясь остановить кровь. Осматриваюсь, и замечаю в середине пухлого тела трамвая огромную вмятину и легковушку: лобовое стекло разбито, капот смят, на нем лежит водитель с головой в багровых трещинах особенно просматривающихся на залысине. Его ноги еще в салоне автомобиля, упираются в сиденье.
Слышатся сирены, подъезжают две машины «скорой помощи», медики распределяются равномерно среди столпившихся пострадавших, осматривают тело водителя, а потом кладут его на носилки, прикрыв мертвеца с головы до пят белой простыней, а я разочарованно мечтаю, чтобы на его месте был Станислав. Раны и порезы на моем лице обрабатывают чем-то вонючим, а боль такая, что слезы из глаз, но я терплю, сжимаю зубы и отказываюсь от госпитализации. Смотрю, как из глубин трамвая достают избитого мною идиота: он без сознания, поэтому, чтобы его достать потребовалась помощь четырех мужчин. Такси приезжает через пару минут и, облегченно вздохнув, я успеваю вовремя на вторую часть вечернего ток-шоу.
***
Утром я рассматриваю свое покореженное лицо в смарт-зеркало, купленное пару дней назад. Весь лоб и часть правой щеки покрывает сетка царапин, тонких и глубоких, а вокруг синяки и следы йода. Возле линии волос замечаю пластырь, а под ним небольшая рана, кожа стянута швами, при этом я не помню, когда меня зашивали. Я чуть не плачу, когда одевшись в старый костюм, в котором ходил первый год работы, только устроившись в компанию, рассматриваю свое дорогое пальто и замечаю на нем множество клякс и крупный след ботинка. И хотя я отомстил, меня по-прежнему наполняет чувство бесконечной утраты. Перед работой я заношу пальто в химчистку, надев старенькую куртку, и вновь чуть не плачу, услышав, что такое пятно, возможно, не получится свести, а я говорю, что готов отдать любые деньги, только помогите.
Возле офиса я поднимаю осколок кирпича, захожу за ларек с уличной едой, и бью себя в лицо, в скулу, а потом чищу лицо снегом и бреду медленным шагом на работу. Взгляды коллег такие, как я и ожидал: у всех широко раскрыты в удивлении глаза, кто-то даже прикрывает раскрывшийся рот ладонями. Раздаются охи и ахи, все спрашивают, что со мной произошло, а я спрашиваю, что же никто не смотрит новости (?), не читает газет (?), и вкратце рассказываю о случившемся, опустив, разумеется, события с моим пальто и лицом того гада. И вот оно – долгожданное сочувствие! Я превращаюсь в желанного гостя у каждого рабочего стола, в каждом кабинете офиса, все жаждут услышать от меня, как именно все произошло.
Во второй половине дня меня вызывает к себе начальник, приглашает присесть, наливает виски на половину стакана, протягивает сигару, одну из тех, которые они курили со Стасом. Моя история его потрясает, ведь я кое-что еще добавил от себя, к примеру, спасение маленькой девочки из-под груды тел сваленных при столкновении пассажиров, еще я пытался спасти водителя злополучной легковушки, и медики при этом меня даже оттаскивали от него. На этих словах я немного прикусил язык и у меня появились слезы, которые я небрежно смахнул, а сам думал, неужели поверит (?), а начальник и правда, скупо сжал кулаки и челюсть, а потом внезапно подошел и обнял меня, пролив виски на ламинат. Голосом, не терпящим возражений, он прогоняет меня в больничный отпуск, а я мужественно отказываюсь, но он настаивает, говорит, хотя бы на пару дней, отлежаться, отдохнуть, почистить мысли… за счет компании. Не веря собственным глазам, я получаю конверт с деньгами. Все коллеги скинулись, как он выразился, «на лечение», а я бормочу невнятно, потом чуть громче, что не надо было…, но конверт прячется в моей куртке, а дома я вижу в нем несколько крупных купюр и надеюсь, этого хватит заплатить по счету химчистки.
Делаю фотографию своего разбитого, но мужественного лица, и отправляю Лене. Потягивая оставшуюся половину бутылки коньяка, я смотрю на черный экран смартфона и, не проходит и двух минут, как раздается звонок от Лены, и я слышу ее обеспокоенный звонкий голос. Она тараторит, возмущается, почему я не в больнице, за мной нужен уход. На фоне слышны детские крики, визг, я притворяюсь, что хочу спать, нужна тишина, и мы договариваемся о встрече сегодня вечером у меня.
В ближайшем магазине я беру пару бутылок вина, фрукты, разные виды сыров, все необходимое для романтического вечера, по примеру одного из любовных фильмов, которые давным-давно мы смотрели вместе с Вероникой. Тогда она прижималась ко мне под пледом зимним вечером в съемном на выходные загородном доме, вздыхала и хлюпала носом, когда главные герои фильма то расставались, то встречались и вновь любили.
Я вклинился в длинную вереницу очереди на кассу, рассматривая покупателей, их тупых капризных детей, заполненные под завязку продуктами корзины и тележки. Бутылки молока, пиво, кефир, пласты сыров, штабели бытовой химии, водка и водка и коньяк, колбасы, соусы, чипсы, шоколад и мешки с конфетами. Представил, как массивная женщина, стоящая впереди меня, едва толкающая переполненную тележку, вливает в себя одновременно молоко и очиститель для канализационных труб из двух бутылок. Вся эта смесь течет по ее оплывшей шее, складкам под кофтой, и она потом еще смачно отрыгивает и игриво подмигивает. Я почувствовал подкатывающую тошноту, тело согнуло в конвульсиях. Из-за побоев на лице почти все постоянно пялятся на меня по всему супермаркету, но теперь каждый презрительно и надменно посмотрел на мои муки и, вероятно подумал, что я местный алкаш, один из моих дядьев. А я продолжил звучно отхаркиваться, усиленно проглатывать слюну, только бы не проблеваться, и перешел подальше на крайнюю кассу. Всем наблюдателям и любопытным идиотам я смотрю прямо в глаза, пока они не отворачиваются.
Оплачивая покупки, я спрашиваю у молоденькой кассирши, что она думает про снятие запрета на продажу контрацепции несовершеннолетним и, не дожидаясь ответа, прошу рассказать, когда у нее был первый секс. Под всеобщее возмущение, я выхожу из магазина, а на входе сгорбившаяся старушка просит милостыню. Я отдаю ей гроздь бананов и сыплю сверху в протянутые ладони мелочь со сдачи.
Лена приезжает через несколько часов, при этом на ней стильное синее платье в обтяжку, и я думаю, она заехала домой переодеться. Она осматривает мои порезы и ссадины, повторно промазывает их йодом, сменяет пластырь (все привезла с собой, а еще пакет фруктов, словно больному в палату), а потом мы двадцать раз чокаемся бокалами с вином, закусывая сыром и дольками яблок. Ей я тоже рассказываю всю историю с аварией, не забывая добавить придуманные факты моего героического поведения. Она обещает рассказать обо всем своему классу, всей школе, а потом внезапно целует меня, почти упав картинно в мои объятия.
***
На следующий день я снова на работе, по-прежнему собираю сочувствующие взгляды и пожатия рук от коллег, а когда вижу Станислава, то он как-то неумело отворачивается, тяжело вздыхает, и я замечаю, что ни разу за большую часть дня он не был приглашен в кабинет друга-начальника. Он продолжает кособоко ходить, переваливаясь с ноги на ногу, рассматривая мир отекшими глазами. И тогда я подхожу к нему, интересуюсь разными пустяками, потом показываю какой-то документ, тычу в бумагу рукой, на которой часы, отобранные у Стаса. И он замечает их, громко спрашивает откуда они (?) и как похожи на его украденные, а я говорю, что он ошибается, это подарок Вероники. Стас вскакивает, кричит: «Какой-на-хрен Вероники, это мои часы!». Он хватает меня за грудки, пытается стянуть часы, но я сопротивляюсь, сначала притворно, игриво, будто считаю происходящее розыгрышем, прошу коллег образумить Стаса, но потом он стискивает мою руку сильнее, ударяет меня в живот, а когда я падаю, усаживается сверху и тянет, тянет ремешок часов. Над нами воздушные шары склонившихся голов сотрудников. Андрей оттаскивает брыкающегося Станислава, кричащего, чтобы я вернул часы, чертов вор (!), и потасовку прекращает зычный рык начальника после грохота открывшейся двери его кабинета. И нас подобно капризным школьникам удерживают на расстоянии, а я говорю, что ни в чем не виновен. Стас тычет пальцем в часы на моей руке, обвиняет в воровстве, говорит, тот преступник их украл у него. И все обращают на меня вопросительные взгляды, а я говорю, что все ложь, эти часы мне подарила бывшая невеста на годовщину. Снимаю часы, показываю на задней крышке гравировку «С любовью, от Вероники» и дату двухлетней давности, которую мне сделали в торговом центре вчера, но, разумеется, об этом молчок, никому не рассказываю. Станислав таращит глаза, его рот медленно открывается, а потом Стаса аккуратно подвигают ближе, он рассматривает часы, замечает (я уверен) пару царапин, сделанных мною, которых не было, потертости, замененный черный ремешок и как будто сдувается, обмякает и по кивку начальника его уводят в туалет, а потом на такси домой.
Pulsuz fraqment bitdi.