Я учусь в медицинском колледже и подрабатываю санитаром в экстренной операционной, где, кроме самих операций, мы с дежурной медсестрой выполняем и другую работу. В нашем городе нет травмпункта, и потому всех пострадавших везут к нам: обработать рану, наложить гипс. На втором этаже находится реанимационное отделение.
Работаю я по вечерам после учебы, а в выходные дни иногда беру суточные дежурства.
В один из дней в седьмом часу вечера нас позвали в реанимацию. Зачем, и что случилось, мы узнали, лишь зайдя в отделение. Там царила небольшая суматоха. Вокруг одной из кроватей толпилась пятая часть всей хирургии: анестезиолог, медсестра реанимации и санитарка, травматолог, анестезистка из нашей бригады операционников, как нас все называют. Когда я подошел ближе, то мое дыхание на секунду остановилось, а на глаза чуть не навернулись слезы.
На кровати, совсем без движения лежал годовалый ребенок. Его одежда была мокрой и грязной, и кое-где проступали бурые пятна крови.
Травматолог сказал, что надо зашивать голову и дежурная медсестра побежала вниз за укладкой с инструментами. Я бросился следом за ней, только сейчас замечая яркие капли крови на полу. Они вились дорожкой от кровати с малышом до первого этажа перевязочной, куда ребенка, наверно, изначально доставили. Мы быстро схватили укладку, и бутылки с растворами, и бегом поднялись обратно в реанимацию.
Там уже была рентген-лаборант. Ей нужно было сделать снимок черепа ребенка. Но она, как и мы, так и не приступила к своим обязанностям.
Я взглянул на маленькую головку, и все мое тело похолодело, а по спине пробежал противный рой мурашек, затряслись руки, а дыхание сбилось. На скальпированной поверхности кожи лежало серое вещество.
– И как мы это будем шить? – с дрожью в голосе спросил я.
Анестезиолог качала через маску в легкие ребенка воздух, и, то и дело, поглядывала на его зрачки, раздвигая пальцами веки.
– Режьте же кто-нибудь на нем одежду! – сказала она.
Я взял со столика у кровати ножницы и попытался резать ими ткань, но тупые лезвия просто жевали края. Откинув их в сторону, попросил у своей медсестры нормальные ножницы из стерильной укладки, и начал разрезать кофту и майку на маленьком тельце. Полностью освободил торс, снял штаны и памперс.
Загудел аппарат для искусственной вентиляции легких, и анестезиолог вставила клинок ларингоскопа в рот малыша, и сразу провела в трахею интубационную трубку. Быстро подключила его к аппарату и набрала на нем необходимую частоту дыхания.
– Галя, – ищи у него вены, сказала она анестезистке.
Я глянул на его белые ручки, вены давно спались от низкого давления, и найти их практически невозможно. Но это надо было сделать.
Вены практически не прощупывались, и катетер упорно не желал попадать в русло.
– Черт, придется ставить ему подключичку, – выдохнула анестезиолог. – Всегда было сложно ставить ее детям.
Она вымыла руки, надела перчатки и начала обрабатывать кожу над правой ключицей.
– Я боюсь ставить подклюк, – Анестезиолог обработала поле и взяла шприц с длинной иглой. – Надо как Козлов, шутить шутки, когда сильно волнуешься. Но ничего в голову не лезет.
Помню, что-то хотело сорваться с моих губ, что-то вроде анекдота, но я его лишь проглотил.
– Господи, помоги нам, пожалуйста, – и она начала искать подключичную вену.
Нашла, отсоединила шприц и начала вводить проводник, но он не шел, все время во что-то упираясь.
– Господи, ты будешь нам помогать?!
– Нашли вену, – раздался чей-то голос.
Катетер был вставлен в вену на правой ступне.
– Есть Рео-поликглюкин? – спросила анестезиолог, все еще пытаясь ввести проводник.
Я сразу оказался возле шкафа с растворами и нужный там находился. Медсестра реанимации взяла двухсотграммовый флакон и наладила капельницу.
– Лена, дай мне другой проводник, только пластиковый, тонкий… где-то у нас должен быть.
Перерыли несколько тумбочек, нашли.
Наконец проводник вошел. Анестезиолог вытащила иглу и ввела по проводнику катетер. Сразу же наладили вторую капельницу. Рео-поликглюкин перевели на подключичный катетер, а в вену начали капать что-то другое.
Пришел невропатолог, но врач сказала, что ему здесь нечего делать, у ребенка полная атония, и проверять какие-либо рефлексы просто бесполезно.
Мы стояли в стороне, совершенно не зная, что делать и чем мы можем помочь.
Анестезиолог отдавала команды медсестре, и она быстро набирала в шприцы указанные лекарства и вводила их по катетеру в подключичную вену. Уже были налажены датчики мониторинга кровяного давления, пульса и кислорода в крови.
Давление было низким – 60 на 40.
В ход пошли сильнодействующие препараты: атропин, кордиамин и бог знает, что еще.
– Что же мне это не нравиться? – говорила анестезиолог. – Лена, нужны электроды и провода. Где они лежат?
По каким-то немыслимым законам, очень долго искали разрозненные по всему отделению провода и электроды. Второпях, почему-то запомнил, оторвали дверцу одного из шкафчиков.
Нашли. Тут же наклеили электроды на четыре основные точки на груди малыша и подсоединили провода. Пошел мониторинг сердечных импульсов, но линия была уже практически прямой.
Анестезиолог начала делать тремя пальцами (чтобы не поломать ребра) искусственный массаж сердца. Линия на мониторе начала дергаться и пошла зубчиками, число сердечных сокращений стало 100.
– Ноль-два миллилитра адреналина и атропина, – скомандовала врач. – И понажимай на грудь, пока я налажу дифибрилятор.
Когда медсестра заменила ее, она побежала к шкафчику с сорванной дверцей и вытащила оттуда чемодан. Подбежала с ним к кровати, открыла, достала провод, что-то выдернула из розетки и подключила вилку дифибрилятора.
– Господи, какие же они большие, – проговорила она, глядя на два круглых «утюжка» в своих руках. Раздался писк о накопившемся заряде. – Отключите монитор.
Лена нажала на кнопку, пропала снова выпрямившаяся линия, и погас экран.
– Отойдите все! – скомандовала доктор и приставила электроды к груди ребенка. Последовал разряд.
Я впервые видел проводимую реанимацию дифибрилятором, и поэтому ждал, что, как и в фильмах, тело ребенка подскочит на кровати. Но этого не произошло. Если он и дернулся, то это было почти незаметно.
Анестезиолог снова начала ритмично надавливать на грудную клетку малыша. Включили монитор. Линия ничуть не менялась.
– Черт! Еще по ноль-два адреналина и атропина.
Лена набрала лекарства, развела физраствором и ввела в подключичную вену.
– Понажимай, пожалуйста, на грудную клетку, – сказала ей доктор, заряжая дифибрилятор, – Можно чаще, не бойся, – проговорила она, глядя на медсестру. – Так, выключай монитор. И все отходите!
Еще один разряд. И снова та же линия.
– Я опоздала, – выдавила врач. – Если бы я начала пораньше. Лена, еще адреналин. Кто-нибудь, делайте ему массаж.
Рядом стоял я. Не колеблясь, подошел и начал ритмично надавливать на грудную клетку.
– Осторожно, тремя пальчиками, – сказала мне анестезиолог.
– Атропин надо? – спросила Лена.
– Нет. Уже достаточно.
Ввели лекарственное вещество. Вновь отключили монитор. Все отошли.
Разряд.
Снова массаж, и линия на экране, дающая зазубрины только при надавливании на грудь.
Тяжелый вздох, и так сокрушающее:
– Все… – Анестезиолог перестала нажимать на грудь малыша и отсоединила аппарат ИВЛ от эндо-трахеальной трубки, подержала ладонь над трубкой, проверяя, задышит он сам или нет. – Что ж, пускай полежит по правилам два часа. – И трясясь, вышла из палаты.
В реанимационном отделении воцарилось молчание. Гнетущая и вязкая тишина, продираемая одним лишь писком датчиков.
А я все смотрел на монитор, надеясь, что прямая линия вот-вот пойдет зубцами. Молил бога. Надеялся. Меня всего трясло. Хотелось сказать: Еще раз, давайте еще адреналин и еще один разряд. Хотелось снова начать делать ему искусственный массаж сердца.
Хотелось плакать.
Я ощущал свое бессилие, свою вину, которой не должно было быть, ведь я все равно ничего не мог поделать. Меня трясло, сердце, казалось, отбивало ритм за двоих: меня, и уже биологически мертвого ребенка. Ноги были ватными, а дыхание задерживалось тихими рыданиями, которым я не мог позволить вырваться наружу. Пробирал озноб, в глазах стояла влага.
Заглох писк датчиков. И я, дрожащими руками, помогал снимать с маленького тельца электроды. Его ручки и ножки были белы, как бумага. Но я не мог поверить, что все уже кончено, что он мертв.
Хотелось обнять его, хоть как-то вдохнуть в него жизнь.
Хотелось кричать: Господи, почему?!
Жутко хотелось курить…
День, который я не могу забыть. День, когда я впервые увидел смерть, и проиграл ей. Хотя, не мне было решать, и я ничего не мог сделать…
Много снега. Он падает с неба большими хлопьями.
Хренова куча снега. Его так много, что ехать приходиться медленно и осторожно. А еще эта тупая занавесь из хлопьев – ничего не видно. И там еще жутко холодно. Но здесь в машине хорошо, здесь тепло.
Хренова куча снега. Там ночь, горят фонари. Там красиво.
А у меня проблемы с одним идиотом редактором, который вдруг решил, что мои романы ему уже не подходят!
И скоро новый год, черт бы его побрал. Я смотрю на часы.
Хренова куча снега. А новый год уже через час.
Нет, я не буду его встречать. Черт, да я просто не успею это сделать!
Хочется одного: напиться и заснуть. И никогда не просыпаться больше…
Хренова куча снега. Мне даже нескем встретить этот новый год. Да я и не хочу его встречать. Еще один скучный и одинокий год. И кто знает, сколько еще у меня будет проблем в этом году, да и с этим редактором.
Поехал к нему сегодня, думал, все улажу. Но не тут-то было, после трех часов разговора он опять…
Боковым зрением, неподалеку от дороги, замечаю падающую в сугроб тень.
Как это еще заметил? Но еду дальше.
Нет, я так не могу. Останавливаюсь и сдаю назад. В поле действительно что-то лежит, но снеговая занавесь не дает разобрать, что именно.
– Черт подери, не уже ли я собираюсь ради, не знаю чего, выйти в такой мороз и буквально плыть по этому чертову снегу, что бы узнать, что там такое?
А вдруг там человек?
Надеваю куртку, беру фонарик и выхожу. От первого же порыва ветра мое лицо пронзают сотни игл. Хочется плюнуть на все и поехать дальше. Но я хлопаю дверцей и, перепрыгивая сугробы, направляюсь к черному пятну посреди белоснежного поля.
«Черт подери, какого хрена ты здесь делаешь?» – думаю я, смотря на лежащего в снегу человека.
Я беру его за плечи и усаживаю лицом к себе.
– Эй, ты в порядке?! – кричу я. Глупо, сам понимаю, но ничего более не приходит на ум. Вглядываюсь в лицо и цепенею: передо мною, почти на грани жизни и смерти, в ледяном снегу сидит девушка и что-то шепчет себе под нос.
«Красивая, милая, – думаю я. – Так какого же хрена ты здесь делаешь?!!»
Главное – жива.
В машине тепло, хорошо, машина нас быстро домчит до ближайшей больницы. Но ехать все равно надо осторожно.
Хренова куча снега.
Девушка что-то бормочет. Из всего можно разобрать только: Я мертва?
Смотрю на часы, почти половина двенадцатого. В больнице мне рады не будут. Но я постараюсь им это компенсировать. Пытаюсь вспомнить, сколько у меня с собой денег и что лежит в багажнике.
На заднем сидении стало тихо. Я сбавил скорость и обернулся. Спит, или?..
Без пятнадцати до нового года я вошел в здание хирургии, неся хрупкое тельце на своих руках. Ее дыхание было почти не заметно, но она все же была жива.
Надо отдать должное нашим врачам и медсестрам, никаких лишних взглядов, никаких лишних слов. Девушку положили в первую палату, наладили ей капельницу, сделали какие-то уколы, тепло закутали в одеяла. Слава богу, все обошлось, никаких осложнений, ей просто нужны сон и тепло.
Рассказывать все как было, я не стал; даже не знаю почему. Наверное, хотел защитить эту девушку от лишних расспросов и от милиции. По виду ей было около восемнадцати, и я смело сказал, что она моя девушка, зовут ее Викой и ей девятнадцать лет. А почему я ее нашел на улице в сугробе, об этом мы ее спросим, когда она проснется.
Когда совсем разобрались, я сбегал к своей машине, достал из багажника ящик шампанского, целый пакет мандаринов и еще бог знает чего, купленного без разбору в супермаркете.
До нового года оставалось две минуты и недолго думая, медперсонал не стал тратить время на отказы и принял гостинцы. Они отправились в ординаторскую, встречать новый год, а я зашел в первую палату и присел возле кровати милой девушки, которую теперь зовут Вика.
Через пятнадцать минут в палату зашла медсестра, удивленно взглянула на меня, но ничего не сказав, просто поменяла капельницу Вике.
Когда дверь за ней закрылась, я осторожно, будто боясь нарушить сон девушки, прикоснулся рукой к ее лицу. Ее кожа была холодной.
– Что же ты все-таки там делала, дурочка? Неужели хотела умереть?
Смотрю в окно, а там все та же хренова куча снега и огромные, как будто в замедленном действии, падающие хлопья.
Снова смотрю на девушку и думаю: «Еще одна причина, что бы ненавидеть снег…»
Мои глаза закрываются, и я…
…как и всегда, когда на улице эта хренова куча снега, я вижу один и тот же сон. Сон, который сложен и переписан из моих воспоминаний…
За окном темно, падает редкий снег, подсвеченный фонарем в моем дворе. Я открываю окно, высовываюсь наружу и вижу, что это уже не мой двор. Нет, он ничуть не изменился, я просто знаю, что он не мой. Оглядываюсь на комнату, в ней другие обои, другая мебель – она то же уже не моя.
Смотрю на себя, я одет в теплую куртку, но руки, выглядывающие из рукавов, не мои. Это руки десятилетнего ребенка. Но сколько же мне? Мне десять. Но тело все равно как будто не мое.
Я выпрыгиваю из окна на улицу и погружаюсь с головой в сугроб, а когда, отплевывая снег, выбираюсь из него, то вижу вокруг себя лес. Темный и страшный лес. И единственная мысль в моей голове:
«Где мои мама и папа?»
Мне страшно. Я замерз. Но бреду вперед, утопая по колено в снегу, я почти не чувствую ног. Хочется упасть, зарыться в эту хрустящую холодную перину.
Тут я понимаю, что уже не могу двигаться. Я не чувствую своего тела, а перед моими глазами черное небо и протыкающие его макушки дремучих елей. Я лежу, меня заметает снегом, и приходит понимание, что я умираю.
Мне удается повернуть голову на бок (мне надоел этот падающий в лицо снег). Мое дыхание замирает. Рядом со мной, почти прикрытые белоснежной периной, лежат мои мама и папа.
Я им кричу, но они смотрят вверх и не слышат меня.
Вот я уже откидываю занемевшими голыми руками снег со своих родителей, я плачу, но слезы застывают у меня на щеках и мне больно от режущих мое лицо льдинок. Я продолжаю откидывать снег, но его ничуть не становиться меньше и тела мамы и папы все также лежат под сугробами.
«Тела!» – в ужасе проноситься в моей голове.
«Они…»
– Вы кто? И как я здесь оказалась?
Ее голос вытащил меня из мира моего вечного кошмара.
За окном еще темно, я смотрю на часы и отмечаю, что проспал примерно четыре часа. Я не проснулся, когда медсестра снимала у Вики капельницу.
– Я… – запинаюсь, не знаю что сказать. Ладно, хотя бы имя назову: – Я… Андрей.
Девушка пытается присесть, но сил на это у нее не хватает, и она лишь забирается на подушку чуть повыше.
Я молчу, не знаю что говорить. Она смотрит на меня красивыми карими глазами. Боже, я только сейчас замечаю, какие у нее замечательные каштановые волосы, длиной до плеч. Она уже не похожа на восемнадцатилетнюю, ей явно меньше.
Мне становиться стыдно, что я назвал ее своей девушкой.
– Как я сюда попала?
– Я нашел тебя в снегу, буквально за полчаса до нового года. Кстати, с Новым годом!
– Спасибо, – в ее глазах печаль и легкий стыд. – Но… Но, зачем вы меня нашли?
Я потерял дар речи.
«Зачем вы меня нашли?»
Да что с тобой такое. Хотела замерзнуть? Умереть? Почему ты это говоришь.
– Спасибо вам, – робко говорит она. – Но, я хотела…
Замолчала.
– Почему? – просто спрашиваю я.
Она молчит. На ее глаза наворачиваются слезы, дыхание становится сбивчивым – она вот-вот заплачет. Ее бледные губы сжаты и создается впечатление, что неумелый художник просто не смог их нарисовать и вместо рта начертил одну тонкую линию.
– Ты пропустила новый год, – говорю я. Но почему именно это? Я сам его не люблю, но зачем должен заставлять это делать кого-то другого?
– Я не люблю новый год, – ее слезы так и не пролились, она смогла себя сдержать. – Простите.
– За что? – удивляюсь я.
– Вы ведь, получается, из-за меня, его тоже пропустили.
– Пустяки, я бы все равно на него не успел, – с улыбкой отвечаю я. Но моя улыбка вянет, и я снова задаю главный вопрос: – Почему вы хотели умереть?
Ее глаза закрываются и из-под сомкнутых век все же пробиваются слезы. Она плачет, рыдания сотрясают ее тело, но она уже ничего не может с собой поделать.
Она плачет долго. Все это время я вспоминаю пятнадцатилетнее прошлое. Я пытаюсь не думать об этом, но слезы этой девочки так напоминают мои. Мои собственные, которые, как старый колодец, уже высохли за давностью времени. Я не плакал уже лет десять. Но каждой зимой мне плохо. Каждой зимой я забываюсь в вине. Каждой зимой из-под моего пера выходят печальные романы, которые почему-то больше всего нравятся моему читателю. Каждой зимой в моей голове постоянно вертятся три слова: «Хренова куча снега». И каждой зимой, когда я трагически заканчиваю свой новый роман, у меня появляются мысли о суициде…
Я смотрю на нее, и мне хочется плакать, но мой колодец пуст: он заполнен лишь хреновой кучей снега, которая никогда не тает.
– Я умерла в прошлый новый год, когда мне исполнилось шестнадцать, – просто произнесла она. Рыдания прекратились, но слезы остались.
– М?
– Я умерла за минуту до нового года. У моей матери случился инсульт, и она умерла, когда часы отбили одиннадцатую секунду. А через минуту меня вернули. Отец не простил мне этого, да он никогда и не был моим родным отцом.
«В новый год. В сам новый год. Умерла она, умерла ее мать. Но ее вернули, а маму – нет».
– Мы ехали с друзьями в машине, знаете, такая иномарка, гладкая, серебряная, красивая. Темка был за рулем, он был немного пьян. Представляете, он нам говорит: «А давайте по встречке поедем?». Я сама была пьяна. Мы согласились. У него была бредовая мысль. Но я любила его за это. – Она посмотрела на меня большими красными от слез глазами. – Я выжила одна. Представляете, ни одной царапины снаружи, зато внутри…
Она снова замолчала. Слез больше не было. Она смотрела на меня, я смотрел на нее.
И не выдержав молчания, я произнес:
– И что ты дальше собираешься делать?
Она закрыла глаза.
– Я теперь не могу тебя отпустить.
Ее удивленный взгляд. Я слегка улыбаюсь.
– Как тебя зовут?
– Вика.
Моя улыбка становится шире. Надо же, сказал врачам первое, пришедшее на ум имя, и попал в точку. Она не понимает моей улыбки, но я ей пока ничего не объясняю.
Я смотрю на нее и думаю, что и в правду, я не могу ее отпустить. Она красива, мила. И самое главное, она опять может попытаться наложить на себя руки.
«А разве это теперь самое главное? Подумай, – на моем лице усмешка, Вика смущается, потому что ничего не может понять. – Она ведь тебе нравится!»
– Вы сказали…
– Да, Вика. Ты поживешь пока у меня. Потому что я боюсь за тебя.
«Потому что я влюблен?»
– Но вы ведь меня совсем не знаете, – протестует она, но, – мне показалось? – в ее глазах была мольба. Ей нужен человек, который ее поддержит, который ее поймет. И она это знала, просто ей, наверное, еще никто похожий не встречался.
– Я тоже не сильно люблю новый год. – Начинаю говорить я. – Точнее я не люблю снег. Однажды, когда мне было десять лет, я убежал из дома. Это было за пару недель до нового года. Я очень сильно поссорился с родителями. По мелочи, я ведь был еще ребенком. Я страшно захотел себе одну игрушку, но они сказали, что не могут мне ее купить, по крайней мере, пока. Я страшно из-за этого разозлился. Глупо, но я всегда был таким не сносным ребенком. О чем сейчас жалею.
Я взглянул в окно.
Хренова куча снега.
Она первая, кому я сам расскажу…
– Я убежал в лес, мы тогда жили в деревне. Я убежал далеко-далеко. Отыскал свой небольшой шалаш, построенный еще летом, о котором не знал никто. Он был почти полностью погребен снегом. Я вырыл вход и забрался внутрь. Там было тепло и куча газет, которыми я накрылся и заплакал. А потом я заснул.
В моем колодце появилась вода? Эта хренова куча снега начала таять?
На моих щеках проложила дорожки соленая влага. Но я продолжил:
– Проснулся я посреди ночи оттого, что все-таки замерз. Я вылез и побрел домой. Но дома никого не оказалось, более того, он был открыт, и я пошел искать маму с папой.
Я заплакал, горько и навзрыд.
– Они искали меня. В ту ночь было очень холодно, шел снег и был сильный ветер. Через какое-то время меня нашли соседи, то же принимавшие участие в моих поисках. А родителей нашли только ближе к вечеру. Они были мертвы. Позднее, я узнал, что у моего отца случился инфаркт, до этого он перенес их уже три, а моя мама просто не смогла дотащить его до дома – она замерзла.
Я замолчал, сотрясаясь рыданиями, проклиная все на свете. А потом, немного успокоившись, произнес:
– Они искали меня. Я виноват… – Я вытер слезы. – Я никому и никогда этого не рассказывал. Более того, я старался никогда об этом не вспоминать.
«Но, я плакал, и, неужели, но ведь так оно и есть, мне стало немного легче. Не так ли?»
– И каждую зиму, я хочу умереть, но меня останавливает только то, что я ничего этим не докажу, и родителей этим не верну. Они бы хотели, чтобы я жил. И твоя мама, думаю, считала бы так же на счет тебя.
Вика снова заплакала, может от понимания бессмысленности своего поступка, может, опять вспомнила ту новогоднюю ночь, а может, было и еще что-то, о чем она мне не сказала.
Боже, как же это все банально: мы делимся своими печальными историями, плачем. Говорим о том, о чем никогда и никому не говорили: может, боялись, может, не хотели. И банальнее всего то, что встретились два одиночества, под новый год, с одинаковыми судьбами и одинаковыми раскаяниями. Как в сказке. Но сказок не бывает, потому что у этой вряд ли счастливый конец.
Спустя три дня, я забрал Вику к себе. Как я и думал, ее отчим ничуть не возражал, по-моему, она была для него абсолютно безразлична. Мне жалко ее, она жила с человеком, который ее просто не любил, хотя и был единственной близкой душой. Я все детство провел в детдоме, где не был нужен вообще никому, но я смог адаптироваться к этим условиям, и единственным спасением для меня был мой мир, в который я постоянно уходил с головой и писал, писал, писал.
Мы поженились через год, когда ей исполнилось восемнадцать, и прожили вместе десять лет. У нее больше не было суицидов, да и меня такие мысли более не посещали. Но каждый раз с наступлением зимы, я продолжал писать грустные романы, мне, хоть и на много реже, но продолжали сниться мои сны про ту зимнюю ночь. И я всегда переживал за Вику, когда наступал новый год. Но она изменилась. Мы больше никогда не говорили о нашем прошлом, и, я так думаю, свое она сумела похоронить в потаенных глубинах своей души. Но иногда я все же заставал ее плачущей, казалось, без причины. Но не от того ли ей было плохо, что она забыла, что она заставила себя не помнить. Прошлое можно забыть, но вот свою вину…
Мы впервые отпраздновали новый год, который оказался десятым по счету в нашей жизни, и последним.
Она умерла вскоре, не дожив до окончания зимы. Почечная кома – так назвали это врачи. Она не любила ходить в больницу и часто пыталась скрывать от меня свои болезни. Острая почечная недостаточность. Слишком рано для нее. Но здесь могло сыграть все, начиная с наследственности (ее бабушка умерла от хронической почечной недостаточности), кончая перенесенной в шестнадцать лет аварией, хорошенько ослабившей ее иммунитет, и частые вирусные и инфекционные заболевания. Она не любила больницы и не любила лечиться. Может, это и было ее суицидом.
Она умерла, но сказала, что была очень счастлива со мной.
После этого я долго не мог писать, и, поддавшийся все же мольбам в тот год, мой редактор, окончательно и на веки распрощался со мной.
Сейчас я опять пишу, но, как и в начале своей карьеры, мыкаюсь по разным издательствам и печатаюсь лишь под псевдонимами.
Я продолжаю жить, потому что она мне велела. Я живу ради памяти Вики. Я живу ради памяти своих родителей.
Нет, сказок все же не бывает.
Но, разве то, что мы прожили с Викой целых десять счастливых лет не сказка, разве наша встреча не похожа на сказочное событие?
Может быть, но у сказок всегда хороший конец…
Pulsuz fraqment bitdi.