Прикосновение – имитация полового акта. Представьте, что вы сидите в метро. Не знаю, известно ли вам, что такое метро, но раньше в больших городах был такой вид транспорта. Огромные яростные поезда, которые носятся под землей, как гигантские черви. Шуму от них было! До того как все накрылось медным тазом, эти земляные змеи перевозили миллионы людей во чреве своем. Люди набивались в них, как грешники в котел. На это стоило посмотреть: орды штурмуют узкие воротца, чтобы влиться внутрь и занять лучшие места – сидения. Когда-то народы, гонимые голодом и холодом, рвались так на плодородную почву. Да, народу раньше было – жуть. Весь этот чертов Приют уместился бы в метро, и еще осталась бы куча места. Но разговор не об этом – о прикосновении. Так вот, представь себя в метро: в этой бочке, забитой людьми. Холодно, все в уродливой плотной одежде, защищающей от мороза. Ты будто застрял в мамином шкафу, где на вешалках – одежда тебе не по размеру и все эти платья и кофты душат тебя, давят и забивают нос запахом затхлой теплоты. И вдруг ты видишь ее – самую красивую женщину, ту Единственную, что ждал всю жизнь. Хочется представить ее в легкой одежде, возможно, в красном платье – в противовес всем остальным. Изящную, тонкую, а не картофельно-круглую. Неважно, во что она одета; для тебя в этот чувственный миг есть только она – потом услужливое воображение дорисует детали. Она будет голой или в ярком обтягивающем коротком платье, или в пышном платье для бала, или в потертых джинсах и белой майке, или в элегантном пальто с загадкой наготы внутри, или в роскошных мехах и жемчужном ожерелье-петле… Фантазия украсит ее так, как тебе хочется. Эти несколько минут до того, как она сойдет с поезда, – ваше первое и последнее свидание. Дальше жадная толпа сожрет ее, и она вернется к своей жизни без тебя – к своему отцу, парню, мужу, чтобы он обнял ее, а не ты. Ты никогда не решишься подойти к ней, а если решишься, то толпа, сжимающая тебя со всех сторон, не пустит тебя, как если бы между вами была тюремная решетка. Все, что у тебя есть – одно мгновение, когда она протиснется сквозь человеческий лес к выходу, и твой палец, в который ты обратишься весь в отчаянном стремлении к ней. Твой палец – это твой изнывающий фалл, стрела Эрота, пущенная в молоко, дротик, устремившийся к пяте Ахиллеса. И когда ты коснешься ее своим пальцем – в этом кошмарном метро, в этом орфеевом подземелье – всего один-единственный раз ты сольешься с ней – не в единое целое, но в некую странную скульптуру, подобную Лаокоону и его сыновьям, которых змеи соединили в предсмертном объятии. Люди вокруг – та же змея, а духовная связь, искра, то последнее единение перед лицом смерти – промчится через твой палец. И она обернется, чтобы возмущенно посмотреть тебе в глаза, ты поймаешь ее взгляд – и потеряешь навсегда, как Орфей потерял Эвридику.
– Пейл, я давно хотел с тобой поговорить, – сказал Григорий, грузно усаживаясь на стул. Руслан настороженно смотрел на старосту, по-прежнему вжавшись в стол. Городовой напоминал старую больную птицу, которая вот-вот сорвется с верхотуры и рухнет в бездну.
– Ты меня извини, – продолжил староста, – я вспылил. Не оценил ситуацию.
Руслан поднял бровь: староста был резким человеком и никогда ни перед кем не извинялся. В этом была его принципиальная позиция, и он сам не раз говорил об этом: «Я олицетворяю здесь власть, и потому я всегда прав». Пейл тоже выглядел озадаченным – чужак, судя по всему, хорошо разбирался в людях и не верил в произошедшую с Григорием перемену.
Староста поставил стул спинкой перед собой, уперся в нее грудью и обхватил здоровой рукой, отчего дерево жалобно застонало. Чемодан, прислоненный к ножке стула, свалился, но староста не обратил внимания.
– Я помню тот день, когда ты появился здесь, Пейл, – сказал Григорий. – Он был такой же жаркий, как сегодня. В последнее время все теплее. И зимы не такие холодные, как раньше. Кажется, Господь решил нас изжарить. Или он перестал скрывать очевидное: мы живем в аду.
Староста говорил каким-то тихим надтреснутым голосом: как будто был слегка простужен. Или как будто что-то внутри него сломалось – не хватало только торчащих во все стороны пружин.
– Мне о тебе рассказал Данила, будь он неладен, – староста усмехнулся. – Он – наша Кассандра. Приносит только плохие новости. Помню: выхожу во двор, а там он стоит и мнет свою кепку. Я отчего-то сразу понял, что жизнь моя изменится. И вот оно как вышло.
Староста поднял забинтованную руку и повертел ей перед собой.
– Данила сказал, что видел дьявола. Он был пьяный в стельку. И ты, Пейл, показался ему дьяволом, – Григорий усмехнулся. – Представляю себе эту картину: ты, избитый, голый, весь в крови, бредешь вдоль берега. Твои пустые глаза смотрят в одну точку. В этом что-то есть, знаешь? Какая-то красота. Это как смотреть на грозу или на бурю. Ярость природы. Ведь ты, Пейл, – вихрь, который снесет Приют. И черт с ним, с этим городом. Мы все его ненавидим. Ты ведь за этим пришел, правда, Пейл? Признайся!
Руслан перевел взгляд на Пейла. Тот сложил руки на груди и угрюмо смотрел на старосту. О чем он думал? Пейлу не откажешь в уме, и он видел то же, что видел Руслан: староста не в себе. Смерть дочери и травма выбили его из колеи. Его поведение изменилось, даже лицо приобрело какие-то новые, пугающие черты. Глаза закрыты, рот приоткрыт, все лицо как будто оплыло, как если бы чуть подтаяло на жаре. Рисунок морщин и тени лежали на лице по-новому. По спине городового пробежал холодок: он читал, что у людей может крепко помутиться рассудок и на фоне ужасного стресса является новая личность. Неужели именно это он сейчас и наблюдает? Или тот староста, которого он знал, и был пресловутой маской, которую этот человек сбросил, помешавшись от горя.
– Слушай, Руслан! – обратился Григорий к городовому, и в животе у того возникло мерзкое чувство – предчувствие непоправимой, большой беды. – Не понимаю, зачем ты закрыл Пейла. Пусть идет и рушит, – Григорий с неожиданным проворством вскочил со стула и яростно пнул его ногой, – ЭТОТ ГРЕБАНЫЙ ГОРОДИШКО!
Стул с грохотом повалился на пол. Староста перешагнул через него и подошел к Руслану.
– Отдай мне ключи!
Изо рта Григория пахло как-то по-особенному. Сквозь запах плохих старых зубов и испорченных внутренностей проступало что-то еще. Какой-то сладковато-гнилостный запах. Наверное, так пахнет безумие, – подумалось Руслану.
Он решил не спорить, достал ключи от камеры из кармана и молча протянул их Григорию. Тот улыбнулся краешком рта и пошел к Пейлу. Ключ на удивление легко нашел замок. Можно было предположить, что рука Григория дрожит и он попадет не с первого раза. Однако он легко справился с задачей.
Лязгнула дверь. Но Григорий поступил странно – он не отошел в сторону, чтобы пропустить Пейла. Староста вошел в клетку и встал напротив Пейла. Старик едва доставал чужаку до груди. Пейл недоверчиво смотрел на Григория, но ничего не предпринимал.
Староста быстро сунул руку во внутренний костюм пиджака. В кулаке что-то блеснуло. Руслан напряг глаза.
Шприц.
Пейл опоздал на секунду.
Староста со змеиной быстротой, какую совсем не ждешь от грузного старика, вогнал шприц в плечо Пейлу. Тяжелая рука смахнула старосту в сторону, как назойливого жука, но было поздно. Григорий ударился спиной о решетку. Звук, который он издал, совсем не походил на стон: он смеялся.
– Глупый сукин сын! – прокаркал он. – Наивный ублюдок! Я попросил у Анатоля самое сильное снотворное, которое уложило бы и коня. И этот напыщенный индюк выдал его мне. Конечно, ведь бедняжка отстрелил себе пальчик. Вот он удивится, когда узнает, какое я нашел ему применение.
Пейл сделал шаг к старосте, оступился, качнулся в сторону. Выражение гнева сменилось сначала удивлением, затем предельным спокойствием. Пейл упал на скамью, но неудачно – соскользнул на пол.
– А вот теперь я с тебя взыщу по полной! – сказал староста, склонившись над чужаком. – Око за око!
Григорий плюнул на Пейла.
Евгений возвращался домой, к жене. Над Приютом чернела ночь – наверное, самая темная за все время существования этого городка. Появление Пейла, убийство Лилии – первые камешки обвала, который может смести привычную жизнь. Евгений и не знал, что так боится перемен. В нем происходили и другие, пугающие, постыдные, очень личные перемены; он все безнадежнее запутывался в паутине противоречий и не видел выхода из ловушки, в которой оказался из-за своей слабости. Полгода назад начался его роман с Глебом. Евгений с самого детства знал, что с ним что-то не так, что он не укладывается в привычные рамки: он читал это в своих снах, различал это в танце огонька собственного желания. Плотина, которую он построил внутри себя, держалась стойко и не давала течей, пока Глеб дерзко не разрушил ее. Это все он, Глеб, этот дерзкий мальчишка, соблазнил его. Но эйфория, которую испытал Евгений, когда поддался искушению, не продлилась долго: он по-своему любил свою жену, хоть и не получал никакого удовольствия от связи с ней. Он не хотел ее обманывать и не мог не обманывать. Но самое ужасное – Глеб ему совершенно не нравился. Он презирал его и считал пустышкой. Когда он видел его, этого красивого мальчика, у него по телу будто бежали электрические заряды, кипела кровь и он весь погружался в сладостную истому, предвкушая удовольствие. Только после любовного акта он терял к нему всякий интерес: все, что говорил Глеб, казалось Евгению раздражающей чушью, даже звук его голоса был неприятен. Ему приходилось нехотя отвечать на его жеманное воркование. В последнее время он все чаще думал о жене. Доходило до того, что в моменты измены он представлял ее перед собой. И эта проклятая двойственность – нежелание обладать женой и презрение к любовнику – сводила его с ума. Эти полгода он раскачивался как маятник – от невероятного блаженства до полного отчаянья. Постепенно, правда, начало вырисовываться решение: раздражение одерживало верх над страстью. Евгений хотел бросить Глеба, но только никак не мог лишить себя прелестей этой преступной страсти.
Учитель Станислав рассказывал ему о большой книге, которая хранилась в библиотеке Приюта с незапамятных времен. Кажется, Станислав был единственным, кто ее читал. В ней в ироническом ключе пересказывалась древняя легенда о возвращении героя домой. Древний герой Одиссей долгие годы плыл по морям и попадал в ужасные опасности, чтобы наконец вернуться к верной жене. А герой этой большой книги в течение суток возвращался домой из пивной к неверной жене, пьяный, разбитый, предельно далекий от того, что называется героизмом. Евгений чувствовал себя такой же пародией на Одиссея.
Евгений свернул на улицу Хеймдалля, отсюда до дома было рукой подать. Улица Хеймдалля – тьфу, пропасть. В детстве его завораживали названия улиц в Приюте. Они назывались в честь мертвых богов и героев из давно позабытых стран. Бульвар Брюнхильд, проспект Вотана, Парнас… В этих словах звучала настоящая романтика, от них веяло чудом. Сегодня они казались Евгению глупыми, даже насмешливыми – призрак погибшего мира, локоть, который никак не укусишь. Чем руководствовались отцы-основатели? Наверняка открыли мифологический справочник – и понеслась! Хорошо хоть не назвали улицы по номерам – верх топонимической импотенции.
Евгений заметил краем глаза какое-то движение. Он нервно глянул в сторону, вырванный из своих мыслей. Из темноты переулка вышла фигура и двинулась к нему. В животе завязался холодный узел: незнакомец двигался к нему энергичной, упругой походкой. Когда Евгений в бледном свете фонаря разглядел, кто это, он испытал облегчение – это был всего-навсего учитель Станислав. Ну да, только вспоминал его. Как говорится, вспомнишь солнце, вот и лучики.
– Привет, Стас! – Евгений сделал неуклюжий жест рукой, приветствуя учителя.
Станислав начал учить детей сравнительно недавно. Может быть, лет десять назад, когда умер Иосиф, прежний учитель. Детей в Приюте было немного, и одного учителя хватало на всех, кто хотел учиться. Молодой (уже десять лет как) учитель еще не обрел той необходимой дряхлости, которая вызывает неизбежное уважение, поэтому его еще ценили мало и воспринимали скорее как бледную копию ушедшего патриарха. Вся его субтильная фигура, казалась, способствовала этому мнению. Станислав был похож на огородное пугало, сошедшее с шеста.
Учитель кивнул на приветствие Евгения и натянуто улыбнулся.
– Плохой сегодня день, да, Евгений?
– Не то слово. Что там с Пейлом, не знаешь?
– Руслан посадил его в клетку.
– В участке?
– Да.
– Ну и дела. Я не знал, что там есть клетка.
– А она есть.
Наступила неловкая пауза. Евгений попытался сделать шаг в сторону, но Станислав быстро преградил ему дорогу. Евгений вопросительно посмотрел на него, но тот только улыбнулся.
– А что вы здесь делаете, в такую темень? – спросил Евгений, чтобы что-то спросить.
– Это не так уж и важно. Важно, что здесь делаете вы, – сказал учитель.
Евгения охватило недоброе предчувствие. Он внимательно посмотрел на учителя и вдруг помертвел: он знает. Это говорили его холодные глаза, это говорила его напряженная поза.
– Я задержался, мы с ребятами играли… – начал глупо оправдываться Евгений, но голос дрожал, и он возненавидел себя за эту дрожь.
– Вы собираетесь в другой стороне города, – сказал Станислав.
– Мы были в другом месте в этот раз, – Евгений продолжил свою невразумительную оборону.
– Мы же оба знаем, что это не так, – мягко, чуть присюсюкивая, сказал Станислав, как будто Евгений был его маленьким учеником.
Евгений стушевался и не нашелся с ответом.
– Евгений, – сказал учитель. – Я ведь начал с того, что у нас случился такой тяжелый день. Наш город испытал страшное потрясение. Я не уверен, что мы сможем оправиться от него. Беды – они как лавина, как снежный ком. Они превращаются в безжалостную стихию, которая сметает все на своем пути. И первый снежок, упавший на наши головы – Пейл Арсин.
– Гребаный Пейл Арсин, – машинально сказал Евгений. В последнее время в Приюте эта фраза стала чем-то вроде «Черт побери!»
– Но мало кто понял, что же такое этот Пейл Арсин, – сказал Станислав. Взгляд его сделался мечтательным, и это напугало Евгения еще больше. Но тем не менее он зачем-то спросил:
– И что же такое Пейл Арсин?
– О, – учитель улыбнулся еще шире. – Пейл – это заря нового дня. Знаешь, улицы нашего города названы в честь разных мифов. Среди них больше всего скандинавских названий, ты когда-нибудь думал об этом? Я сам посчитал! 63 – скандинавских, 50 – греческих, 19 – славянских. И это учитывая, что наш с тобой язык вобрал в себя больше греческого, чем финно-угорского. Почти все – от греческого, почти ничего – от скандинавского, понимаешь? Мы всегда хотели быть не тем, чем являлись. Мы стремились на юг, а не на север. Север – это холод и голод, а юг – изобилие и счастье. Кто виноват в том, что мы люди? Мы хотим поплотнее набить брюхо, поменьше работать, забыть о необходимости выживать. Мы стараемся забыть о том, что такое быть человеком. Мы прячем наше дерьмо в водопроводе, мы узакониваем совокупление, мы выращиваем животных на убой вместо того, чтобы охотиться на них.
Учитель распалился и почти кричал, Евгений сделал несколько неуверенных шагов назад, но учитель последовал за ним, дрожа и искрясь.
– Но история – она как колесо. Совершив полный круг, она возвращается к началу. И Пейл – это начало. Это новый человек. Это снег, который упал нам на головы. Это суровый северянин, сделанный из льда, который пришел к нам, как когда-то бог пришел к евреям. Но как и евреи, мы его не поняли и не приняли. И мы распнем его за то, что он напоминает нам, какими мы должны быть. Ты понимаешь, о чем я? Понимаешь?
Одной рукой учитель схватил Евгения за воротник, другую запустил в карман своего линялого пиджака.
Ошарашенный, Евгений мелко закивал, чтобы не раздразнить сумасшедшего.
– Если понимаешь, то ответь мне всего на один вопрос, – учитель понизил голос и зашептал, как одержимый. – Что делали люди до того, как появилось первое общество? Что делали эти люди из льда и снега?
Евгений не знал, как ответить и не хотел отвечать. Он, оробев, смотрел в опустевшие глаза учителя и молился про себя всем богам, в честь кого названы улицы в Приюте, чтобы они отвели от него беду.
– Не знаешь, а? – усмехнулся Станислав. – Они пытались выжить! – учитель рявкнул и резким движением вытащил руку из кармана. В руке его что-то блеснуло, и Евгений вдруг понял, что будет дальше. Он попытался оттолкнуть учителя. Тот вцепился в него мертвой хваткой.
Станислав сделал широкий жест рукой, будто бы выполняя ритуально действие, а потом неспешно, как-то буднично воткнул нож Евгению в рот, раскрытый от изумления, повернул лезвие и вынул обратно. Евгений медленно поднес руку к губам, поглядел на собственную черную кровь, испачкавшую пальцы, и перевел удивленный взгляд на Станислава.
Учитель улыбнулся шире, его очки блеснули, и он вогнал нож в грудь Евгения по рукоять.
– Содомиты не могут выжить, понимаешь? – сказал Станислав. – Единственное, что им остается – сгинуть. Лавина сметет их.
Это последние слова, которые услышал Евгений.
Удивительно, подумал он. Ведь я никогда не называл себя содомитом, я – не содомит, это не про меня, это слово, я не такой, это слово совсем не описывает всего, что я есть, это слово – это не я, я – больше, чем это слово, я – это…
В том, как люди приветствуют друг друга, – признак разложения отношений. Эхо из будущего, где они больше не хотят слышать друг о друге. Приветствия бывают или избыточными, или недостаточными; никогда – такими, какими должны быть. Приветствие – это всегда разочарование. Мальчик отворачивается от матери, которая пытается его поцеловать, потому что хочет стать старше. Девочка избегает поцелуя дедушки, потому что у него жесткие как щетка усы и плохо пахнет изо рта. Парень натянуто улыбается девушке при встрече, потому что должен улыбаться, а сам думает не о ней. Девушка целует парня, а от нее пахнет другим мужчиной. Солдат возвращается домой, а его встречает в слезах мать – их отец погиб. Собака прыгает от радости при виде хозяина, но он равнодушно отталкивает ее. Старые друзья сидят за столом и молча напиваются, потому что не знают, о чем говорить. Старший брат выдавливает из себя понимание, когда родители обнимают младшего. Бывшие любовники обмениваются ничего не значащими словами при встрече, им неудобно и хочется поскорее разойтись. Служащий отеля встречает пару и не может сдержать осуждения, когда видит кольцо у него на пальце, а у нее – нет. Монах смотрит на того, кто пришел исповедоваться, как на червяка. Бог на небесах принимает заблудшие души и вынужден отпускать их грехи, которые не хочет прощать. Дьявол в преисподней скрежещет зубами, принимая очередную партию, потому что квадратные метры в аду стоят дорого, но мироздание обязало сатану раздавать их бесплатно. Моряки радуются ветру, который пришел на смену проклятому штилю – посмотрим, порадуются ли они, когда ветер превратится в безжалостного зверя, в кошку, которая от скуки поиграет с ними, нехотя сожрет, а потом выплюнет на мокрые камни. Первое появление на свет – прямо из мамкиного животика – заканчивается криком, побоями и затяжными поисками себя. Молодожены встречают рассвет, а Солнце мечтает об одном – поджечь им носы. Старая, усталая, блудливая звезда, которая дарит свое тепло всем без разбору!.. Птицы веселым щебетом встречают весну, но ей это безразлично: весна – это время, завязывайте вы с этими олицетворениями. Первая встреча с инопланетными тварями, при виде которых хочется кричать, заканчивается полным фиаско: Президента Соединенных Штатов Земли стошнило в скафандр. Эсмеральда встречает трех мужчин, влюбленных в нее: горбуна, попа и самовлюбленного офицера, на их лицах – только похоть и чувство превосходства. Убийца срывает маску, показывает жертве свое лицо и признается, что ему нравится убивать тех, кто его знает. Всякое приветствие – прыжок в пустоту.
Пейл Арсин оказался в крайне затруднительном положении. Пока он был в отключке, свихнувшийся староста привязал его к стулу. Как ему это удалось, с одной-то рукой? Наверняка городовой помог ему! Пейл попробовал веревки на прочность – держат крепко. Мямля городовой стоял неподалеку, приклеившись к своему столу. Староста сидел на полу напротив Пейла, обхватив колени здоровой рукой, и покачивался в такт своим мыслям. Было в этой позе что-то чертовски неправильное – негоже взрослому так сидеть. Рядом с ним стоял небольшой чемоданчик. Решетка была открыта, и ничто не мешало Григорию подойти к Пейлу и сделать какую-нибудь гадость. От этого Пейлу было не по себе, но он гнал от себя мрачные мысли. Он знал, что ничем хорошим день не кончится, и оставалось только надеяться, что крупица здравого смысла еще прячется за рыбьими глазами старосты.
– Пейл, – Староста говорил, растягивая слова, как пьяный, – перед тем, как мы с тобой расстанемся, а мы с тобой расстанемся сегодня как лучшие друзья, даже, я бы сказал, как братья, я хочу кое-чем с тобой поделиться. Так, парочкой наблюдений. Знаешь ли, всех время от времени одолевает тяга к перемене мест. Особенно когда это невозможно. Хочется сорваться с места, послать все к черту и уйти куда глаза глядят. Но Приют – это же райское местечко. Островок спокойствия в этом безумном мире. Кто в здравом уме решится на то, чтобы уйти отсюда? Правильно – только идиот! Ты знал, что каждые двадцать семь лет к нам приезжают эмиссары, чтобы забрать на войну пять молодых мужчин? Война – ужасная бойня, которая раздирает весь мир, пока мы тут нежимся в Приюте. Но война – это способ повидать мир. Это такой оптимистический взгляд на вещи. Эмиссаров всегда двое, и они похожи на близнецов, только они вряд ли родились такими. Война сделала их похожими друг на друга. Те эмиссары, которых я видел, больше походили на чудовищ, чем на людей, настоящие пришельцы из фантастических книг – у них были обожжены лица. Страшнее всего были уши. У эмиссаров не было ушей, только черные провалы в голове. Мужчины в Приюте тянут жребий. И жребий выпал мне и еще четырем неудачникам. Такова наша плата за эмиссарские грузовики с провизией. За банки с фасолью! За спички, мать их! – Григорий выдохнул. – Но меня так пугали эти эмиссары и эта война. Я совсем не хотел покидать Приют, хотя еще мальчишкой бегал по двору с палкой и фантазировал, каким великим воином я стану и как много славы и богатства принесет мне участие в войне. Я струсил и откупился Анатолем, нашим доктором. У моей семьи денег завались. Он был еще зеленый и восторженный и с радостью обменял мой жребий на деньги. Все отдал родителям – какой хороший мальчик! Они сделали ремонт в своем доме на эти деньги. – Староста усмехнулся. – Из тех пятерых с войны вернулся только Анатоль. Ополовиненный. И он с тех пор меня ненавидит. Наш добрый доктор скоро понял, что такое война, и вот тогда он меня и проклял. Мне кажется, ненависть ко мне вывела Анатоля обратно в Приют – чтобы он мог вечно донимать меня своим присутствием. Живое напоминание о судьбе, которая ждала меня, но от которой я смог откупиться. С тех пор прошло двадцать семь лет, но эмиссары не появились. Впервые за все время, что стоит Приют. Но вместо них явился ты. И вот результат, – староста потряс искалеченной рукой. – Ты пришел забрать должок, да, Пейл? Ты – это воплощение судьбы? Ты – мое гребаное Возмездие?
Пейл ничего не ответил. Что тут скажешь?
– Но ты не ограничился моей рукой, сукин ты сын. Ты забрал мою дочку! – Голос старосты взлетел. Григорий сбился, хватая ртом воздух, и вдруг разразился рыданиями.
Пейл скосил взгляд на Руслана, тот выглядел растерянным и напуганным.
– Знаешь что, Пейл, – Григорий поднял мокрое от слез лицо, искаженное ненавистью, – да пошел ты! Я говорю это тебе, своей судьбе, гребаной войне и всему миру! Пошли вы! На войне как на войне!
Григорий неловко поднялся и сделал шаг в сторону. Он раскрыл чемоданчик, чтобы продемонстрировать Пейлу содержимое. Пейл скользнул взглядом по острому железу и облизнул пересохшие губы.
Староста здоровой рукой достал оттуда кусачки.
– Око за око, а, Пейл? – сказал Григорий, клацнув желе зом.
Пейл Арсин оценил сюрреализм ситуации. Ему казалось, он видит кошмарный сон. Он смотрел на старосту и понимал, что горе вышибло ему последние мозги. Сейчас этот маньяк был способен на все. В жизни Пейла бывали трудные моменты, но этот уверенно стремился к тому, чтобы стать самым трудным. Единственной надеждой Пейлу виделся Руслан, но тот только хлопал глазами. Когда Пейл умоляюще посмотрел на него, городовой поспешно отвел взгляд. Неужели этот тюфяк не собирается ничего предпринять? Пейл заерзал на стуле и напрягся, снова попробовав веревки на прочность. Он уперся в пол ногами и подумал, не повалиться ли ему на спину, но сразу прогнал эту мысль – так он рискует предоставить собственную промежность в полное распоряжение старосты. Кусачки в его руках совсем не располагали к такому доверительному жесту.
Пока Пейл отчаивался и ерзал на стуле, Григорий неумолимо приближался к нему. Пейл знал, что однажды он попадет в такую ситуацию, но все равно не был готов к этому. Он пытался сохранить лицо, но близость боли, пыток – или что еще там придумал этот урод – пустила сердце галопом.
Григорий неуклюже приставил лезвия к руке Пейла. Пейл сжал руку в кулак. Он чувствовал холод железа на третьей фаланге указательного пальца – Григорий взял его палец в тиски. Пейл покрутил кистью, отодвигая инструмент, но староста вдруг ударил его кусачками по лицу. Староста неплохо управлялся с ними одной рукой, хотя это должно было быть неудобно. Острые лезвия пропороли Пейлу щеку и едва не выкололи глаз. Он вскрикнул от боли и неожиданности.
– Не рыпайся, тварь! – рявкнул староста. – Сейчас мы с тобой проведем интервью. И в этом интервью будет всего один вопрос. Попробуй только дернуться, твою мать, и я откушу твой чертов белый нос и засуну его тебе в задницу.
– Руслан, ты так и будешь стоять там и смотреть, как осел?! – Пейл потерял самообладание и почти кричал. – Он же сейчас меня прикончит! Я ни в чем не виноват! И ты это прекрасно знаешь!
Руслан вздрогнул и как будто проснулся. Лицо обрело осмысленность.
– Гриша, Григорий, – начал он примирительно, – успокойся. Ты ведешь себя неразумно. Это вообще незаконно. Нельзя вершить самосуд…
– Я здесь закон! – проревел Григорий. – А вот ты здесь никто! Закрой свой поганый рот и выметайся отсюда. Сходи в сортир и вытри свой засранный зад. Не мешай взрослым разговаривать.
Грубая отповедь сокрушила Руслана. Он в одно мгновение сник, постарел и превратился в столетнюю развалину. Вжав голову в плечи, городовой послушно зашаркал к выходу, не оборачиваясь.
– Руслан, стой! Не позволяй ему так с собой разговаривать! Ты же городовой! У тебя есть власть!
Но в ответ только хлопнула дверь. Этот глухой звук представился Пейлу безрадостным итогом всей его жизни.
– А теперь поговорим! – зловеще улыбнулся староста. – Только сначала я попрошу тебя об одной вещи.
– Пошел к черту, – плюнул в него Пейл. Ему было страшно, но он не был трусом. Возможно, как и в противостоянии с толпой, ему поможет дерзость. С безумными надо обращаться, как с дикими животными, – нельзя отводить взгляд, когда они сверлят тебя глазами и пытаются понять, чего ты стоишь.
Староста щелкнул кусачками около лица Пейла. Пейл резко дернул головой. Потом почувствовал, как по щеке и шее побежало теплое.
– Что ты натворил? – дрожащим голосом спросил он, пытаясь скосить глаз и оценить причиненный ущерб.
– Отрезал мочку твоего бледного уха, – сказал староста. – Знаешь, кровь тебе к лицу.
Пришла боль, но Пейл сдержался и не закричал. Только втянул воздух сквозь плотно сжатые зубы.
– Будет хуже, если ты не подчинишься моим правилам, – сказал староста. – Будь умницей, делай, как я говорю, и мы быстро со всем разберемся.
Пейл попытался оценить ситуацию, но оценивать было особенно нечего: зрачки старосты были такими узкими, что превратились в две едва различимые точки. Если Пейл не хочет, чтобы этим двоеточием закончилась его жизнь, придется слушаться.
Он кивнул, продираясь сквозь боль, пульсировавшую где-то слева.
– Вот, умница! – протянул староста. – А теперь раскрой кулак, растопырь пальцы! Да не дрожи ты, мне же неудобно! Я не сделаю ничего плохого…
Указательный палец левой руки снова оказался в тисках.
– Вот, это мой детектор лжи. Знаешь, в прошлом были такие машины. Уж не знаю, как они выглядели или как работали, но они помогали отличить правду от вранья. На мой взгляд, нет в мире лучшего правосудия, чем лезвие. Оно отметает все лишнее.
Григорий на секунду задумался.
– Так вот, у меня всего лишь один вопрос к тебе, Пейл Арсин. Хорошо подумай, прежде чем ответить.
Пейл медленно кивнул, обливаясь потом. Он непроизвольно сжал кулак, но староста забормотал и зацокал, и он снова разжал ладонь.
Староста медленно, четко выговаривая каждый звук, сказал:
– Ты трахал мою дочь?
Взгляд Пейла заметался по комнате, как напуганная мартышка по клетке. А потом вдруг замер и сконцентрировался на старосте. Пейл чуть подался вперед и тихо сказал:
– Да.
Пейл собирался сказать что-то еще, но не успел: староста взревел и свел рукояти кусачек. Брызнула кровь, палец Пейла отделился от руки, повис на тонкой полоске кожи, а потом упал на пол.
У Пейла в голове будто вспыхнуло маленькое белое солнце. Потом накатила боль, и Пейл закричал.
Дальше все происходило будто в тумане. Староста пытался отсечь оставшиеся пальцы, но только уродовал руку. Пейл кричал, извивался на стуле, пока не повалился на спину. Григорий рычал, визжал, пародируя Пейла, что-то приговаривал и хрюкал, как свинья. Пейл не зря опасался падать на спину, когда еще сохранял трезвость ума: кусачки тут же потянулись к промежности.
Вдруг по участку словно пронесся вихрь. Раздался глухой стук, староста выпустил кусачки из рук и начал медленно поворачиваться. Безумие соскользнуло с лица, оставив удивленную гримасу, глаза закатились, и Григорий мешком повалился на пол. Из пробитого черепа толчками вытекала кровь.
Над ним стояла медсестра Снежана. В ее позе можно было разглядеть первобытное превосходство, в выражении лица – божественный гнев. Она была прекрасна, как валькирия, только оценить это никто не мог. Оба мужчины истекали кровью, один живой, другой мертвый. Шанс лицезреть торжество сильной женщины над мужским полом выпал Руслану, который ввалился в участок вслед за подоспевшей Снежаной. Он замешкался, оступившись на пороге, – и этого мгновения хватило, чтобы жизнь старосты трагически оборвалась.
Pulsuz fraqment bitdi.