Редактор Александр Олегович Малашенков
ISBN 978-5-0056-4042-0 (т. 2)
ISBN 978-5-0056-4043-7
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог.
От Иоанна 1 глава
Время вскачь, пыль да сумрак, дорог перекрестки,
Сколько стерто подков, сколько загнанных пало коней.
Сладким соком любви кровоточат родные березки,
На могилах отцов, в тленном рубище скомканных дней.
Дымом пахнет рассвет, честь дедов на сыновьем пороге,
У промоленных троп, каждой пядью родимой земли.
Что хранит в глубине отпечатки дедовских ожогов.
Остужённых в потоках, что из глаз материнских текли.
Реки пролитых слез, что несут океаны печали.
В них стальные клинки закалялись на вечную жизнь.
Русским духом они, как печатью на веки скреплялись
И на честь дочерей самой смерти пред Богом клялись.
Вновь чужие волхвы, разбредаясь, громят обелиски,
Смотрит смерть в циферблат на преступников данных ей клятв.
А златая орда сучьих отпрысков, суть – одалиска.
Вместо сока берёз плещет в кубки нам Каинов яд.
Смертью выкован меч из предательств, из лжи, из обмана,
Из растлённых идей, покрещенных в желудочный сок.
Из двуличия фраз, с похотливою маской дурмана.
И с серебряных пуль, попадающих точно в висок.
В бледном свете луны, дева-ночь – одинокою птицей.
В заколдованном круге холодных сердцами огней.
Бьётся, выход ища, режет крылья о прутья зарницы.
Заключенная в страсть,
За чертою безгрешных теней.
В чёрном логове дней,
Заплутавшая узница лета,
На обугленных снах
С оголенной для солнца душой.
Взгляд ослепших миров,
Одурманенных дымкой рассвета.
В мегаполисах тьмы, с поизмятой, как простынь мечтой.
Звезды, совы, луна,
Луч тепла в каменеющих лицах.
Лишь шуршит пустота
Рваной кромкой неискренних слов.
В переулках судьбы,
Словно призраки в древних гробницах,
Бродят идолы тьмы
В опостылевшем крике часов.
Кто ты, птица ночи?
Брошен вызов всевидящим оком.
Рвет саму темноту твой пронзающий сущностью взгляд.
Из разбитых зеркал бьёшь по сердцу зияющим эхом.
Белокрылая ночь,
Чей ты ангел, закованный в ад?
Красные гвоздики, первый поцелуй,
Лето, ночь, зарница, сердце не балуй.
Взгляд на звездном небе заплутал в мечтах,
Грёзами сверкают мысли в облаках.
Как же ей признаться -думал мальчуган,
В душу кралось утро сквозь густой туман.
Но взревев мотором черные крыла,
Разметали грёзы взрывами до тла.
Хрупкая девчушка- поцелуй навзрыд
Станция – «разлука» губы холодит.
Напоследок тихо, скажет ей- «люблю»,
Ты пиши почаще, только не горюй.
Штампы на конверте девичьей слезой,
Следом запросилась хрупкой медсестрой.
Только и успела написать письмо,
Обвенчал их в поле вражий пулемёт.
Кровью пропиталась мертвая земля.
Возмужал до срока, на сердце храня.
Белый треугольник, строчек амулет,
Что назло смертям всем сберегал от бед.
Тропы выбирая сердцем наугад,
По судьбе петляя, шёл домой солдат,
Белый треугольник гимнастёркой скрыт.
Красные гвоздики. Поцелуй навзрыд.
Стихотворение написано в соавторстве
со Светланой Лысенко
Лентой отчаянья – гибкая юность,
Кружит над бездной времен.
В танце безумия жизни коснулась
Нежность, страстям в унисон.
Над беспробудно оглохшей вселенной,
Чувственной взвившись волной.
Вечности вызов – мечтой сокровенной.
Бросила хриплой струной.
Каплей хрустальной, безропотной странницей,
Мчащейся в сонм пустоты.
Трепетной искрой и Божьей избранницей
В блеске своей красоты.
Всплески мелодии в томные локоны,
Миру вплела вопреки.
Птицей взметнулась, мятежно безропотно
Над побережьем стихий.
Как ты прекрасна в своей безрассудности,
Хрупкая девочка-жизнь.
В танце своем на пороге безбрежности.
Только не падай-кружись
Он был одним из нас, так веско многих,
Извечный узник зазеркальных врат.
Король князей и властелин убогих.
Всевидящий – то друг, то супостат.
Так лживо прав, так искренен нелепо,
То горько чист, то сладок, как обман.
Затворник чести и кумир вертепа.
Любимец, созерцатель и тиран.
Несущий крест вселенских отражений,
Средь мечущихся странников миров.
Он знал в лицо победы с пораженьем
На роковом судилище часов.
Пленен на жизнь из зазеркальных царствий.
На преданность, на подлость, на войну.
Свободный узник, замкнутый в пространстве,
Влюблённый откровенно в тишину.
В толпе идущий неприметный мужичонка,
Лицо простое, а в чертах тех-вся страна,
Вдруг остановишься, и время лопнет звонко,
Когда из глаз чужих оскалится Война…
Седой парнишка, просто встреченный прохожий,
Глазами в пепле вдруг невольно обожжет,
И ты узнаешь этот взгляд, на тот похожий,
Что ты пытаешься забыть который год…
И память хлынет кровью вспоротого горла,
И всё забытое вернёт вдруг в разум твой,
Ты исподлобья поглядишь знакомо, гордо,
Как там, «за Речкой»*, в поиск шёл когда, и в бой…
Ты вновь, навьюченный, стоишь на перевале,
Туман в низинах, ничего не разглядишь,
И вновь погибшие друзья с тобою встали
Плечом к плечу. Ты в лица смотришь и молчишь.
И сердце выпрыгнет вот-вот, от осознанья,
Что вновь ты там, что рядом-вот они, свои!
Тебя слова коснутся, будто их дыханье:
«Ну здравствуй, брат! Как поживаешь, шурави**?»
Боль разорвёт на части, будто пули в спину,
И ты увидишь мир как будто с высоты,
Вдруг осознаешь, что смотрел ты сквозь витрину,
А отраженье – тот парнишка, это ты…
На тротуар упал, подумав, как же странно,
Хотел схватить губами воздух, но не смог.
Толпа раздвинулась брезгливо: «Вот же, пьяный»,
А над тобой, смахнув слезу, склонился Бог…
*За речкой-так называли Афганистан. Выражение «За речкой», было придумано военнослужащими во времена Афганской войны. Речка эта Аму-Дарья;
**Шурави-так в Афганистане называли советских людей, в частности военнослужащих. Дословно переводится как «советский».
Земля остыла, бой давно затих,
Борты взлетают плавно, даже слишком,
В стальных отсеках мёртвые братишки,
И между мёртвых несколько живых.
Сквозь стрёкот лопастей звучат слова,
Их слышат те, живые, и пилоты,
Последнее «прощай» десантной роты,
На грани слуха, вот, едва-едва:
«Сестре скажите в Туле, не вернусь…»
«Письмо отправьте деду, там, в кармане.»,
«Как то, что я погиб, расскажут маме?»
«Да это не со мной, сейчас проснусь!»
«Бинокль не передал братишке в Тверь.
Свезите, кто живой, отдайте парню.»
«Не починил тогда бабуле ставни,
Одна осталась, как она теперь?»
Борты взлетают, разгоняя дым,
Снег присыпает свежие воронки,
Смерть разлетится в каждой похоронке,
Чтоб посмотреть в упор, в глаза живым.
Ушла о доме вечно видеть сны
Не сдавшая рубеж Шестая Рота,
Ушла на Небо, выполнив работу,
На стыке лютой стужи и весны…
Борты взлетают, лопасти дрожат,
Борясь с тяжёлым воздухом чугунным,
И плавно пролетают над Аргуном,
Боясь как будто растрясти ребят…
Рос он в вольной степи. Молодые ветра
Были так же, как сам он, игривы.
Степь любила его, и была с ним добра,
Тёплым воздухом гладила гриву.
Был ещё человек, не хозяин, а друг,
Друг и степь для коня неделимы.
Конь летел к нему, слыша шагов его звук,
Будто нитью привязан незримой.
Конь-солдат, конь-красавец, силач вороной,
И усталости ноги не знали.
Вместе с другом учились в бою держать строй,
Не бояться мерцающей стали.
Лето, сушь, горизонта даль еле видна,
Вдруг тревога, коней все седлают,
Вороной слышал странное слово «Война».
Для чего ж они степь покидают?
«Друг скажи, для чего оставляем мы дом?»
К паровозу цепляли теплушки,
Небо плакало тёплым и сильным дождём,
На платформах машины и пушки.
Сотни, тысячи хмурых коней и людей
Под дождём погрузили в вагоны,
Встали стрелки железнодорожных путей,
И на запад пошли эшелоны.
Путь не близок, на каждой стоянке казак
Приходил к своему вороному,
Ветры тоже здесь дули, но как-то не так,
Да и воздух тут пах по другому.
Вот и выгрузка, сводят по доскам коней,
Тёмным, пасмурным утром тревожным.
Здесь другая земля, и шагает по ней
Вороной под уздцы, осторожно.
Лето кончилось, осень, потом и зима,
Подмосковье накрыли метели,
Казака с вороным научила Война
Ненавидеть чужие шинели.
Научила Война под огнём идти в бой,
В рейдах в снег залегать без отмашки,
Не шарахаться, если карминной струёй,
Хлещет тёплая кровь из-под шашки*.
Но однажды, из рейда к своим выходя,
Вдруг увидели, на полустанке
Как съезжали с платформ, смрадным дымом чадя,
С серо-белыми пятнами танки.
Понеслось на от страха белевших врагов
Отовсюду старинное «Слава!»,
А на станцию с блеском и свистом клинков
Чёрной тучей сквозь снег мчалась лава**.
Крики, выстрелы, кровь, и разрывы гранат,
Танк горящий, дым чёрный клубами,
Кони мчались насквозь через огненный ад,
Выносили себя с седоками.
Высверк шашки, и харкает кровушкой враг,
В ненавистных белёсых погонах,
Вдруг ослабли поводья, знать что-то не так,
Друг упал у чадящих вагонов.
Вороной лёг на землю, призывно заржал,
Человек за поводья схватился.
Слышал конь, как от боли казак застонал,
И на шею ему навалился.
Конь поднялся и друга понёс на себе,
Как солдат с поля боя солдата,
Но не вынес, так, видно, угодно судьбе,
И под ноги упала граната.
Вздрогнул друг, кровь плеснула, на землю упал,
Над конём в небе звёзды качнулись,
Рядом лёг вороной, молча, будто устал,
Ноги вдруг у него подогнулись.
И на мертвого друга свой гаснущий взгляд,
А в том взгляде в степи они скачут,
Вороной устремил. Всё вернётся назад,
Разве может в раю быть иначе.
*шашка- (кабардино/черкесский: са-шхо, буквально длинный нож) – длинное клинковое рубяще-колющее холодное оружие: довольно широкая, с малым погибом, с гладкой и голой рукоятью, в кожаных ножнах, на узком ремешке через плечо; носится наоборот, обухом вперед (удар в ножнах); шашкам, по клейму на них, присвоены особые названия: волчок, гурда и пр. Изначально применялась западными адыгами (черкессами) для рубки виноградной лозы. Широкое свое распространение получила на Ближнем Востоке, в Центральной России и на Кавказе;
**лава-разновидность атакующего конного строя.
Моей стране объявлена война,
Война за души, за детей, за память,
Как будто кто-то хочет бритвой править,
Стирать, срезать героев имена…
Моя страна который год больна,
Стенает под «инстою» и «тиктоком»,
Не в силах выживать под злобным роком,
Под тоннами заразного г… на.
И кто завёл уклад такой вещей?
Где этот бритвой машущий провизор,
Тот, что растит из взрослых телевизор,
А из детей-на грядке овощей?
И какова предательства цена?
За сколько можно лить дерьмо с экрана,
Историю менять поделкой странной,
В которой даже правда не видна.
Менять в программе школьной для детей,
Победы на позор и небылицы,
Да, вами б дядя Геббельс мог гордиться,
И он бы не придумал всё чудней.
Отходят с боем со своих страниц,
Под артобстрелом чьих-то слов и вбросов,
Гастелло, Девятаев и Матросов,
И размывает ложь черты их лиц.
Для войн иных в учебниках нет слов:
«Гюрза» и «Кобра», комполка Буданов,
Достойны ли они киноэкранов?
А Родионов? Костя Мосалёв?
Молюсь о тех, кто в нынешней войне
Свой вносит вклад в борьбе, борьбе за Память,
Кто не даёт на эту Память-гадить,
Чей Свет горит под ветром и во мгле.
Кто помнит, чтит, героев имена,
И чьё перо победы прославляет,
Кто не сдаётся, и не забывает,
То, что стране объявлена война…
Возможно… Прощайте… Последняя фраза…
Не плачьте… Не плачьте!!! Забвения НЕТ!!!
Но голос срывается не для показа,
И меркнет меж кронами Солнечный свет…
Сегодня у Ангелов много работы—
Взлетают, покинув родных, Мотыльки,
И каждый получит тепло и заботу
В легчайшем касании белой руки…
С улыбкой встречают бессмертные души,
И песни звучат неземные для них,
И флейты не смолкнут в руках у пастушек,
И свечи в глазах отразятся людских…
Сердца у родителей скованы болью,
И головы дружно склонила страна…
Мы слёзы роняем на руки невольно,
И души пронзает чужая вина…
Не плачьте… Не плачьте!!! Мы вместе навеки!
Мы в списках живых впишем несколько строк…
И Времени вынесут скорбные реки
Последние фразы на белый песок…
Я вижу счастливые детские лица,
И Небо огнями цветными полно…
Летят Мотыльки, освещая страницы…
Их Боги вплетают в души полотно…
Когда молчат несдвинутые камни,
Своим величием у Вечности отняв
На прахе нашем созданные планы,
Рождаются Герои из огня…
И тропами нелёгкими штурмуя
Подходы к мощным стенам крепостей,
Они хранят оттенки поцелуя
В крови бубновых карточных мастей…
Гадалки предрекали им забвенье,
Пророки потеряли яркий след,
Но камни отвергали это рвенье,
Затмить пытаясь Неба паритет…
Оно ещё услышит тихий ропот,
Познает мощь написанной строки,
Когда накроет поле конский топот,
Сметая побледневшие полки…
И Небо впишет в Белые Страницы
Камней Танцующих на бритве имена…
Тогда Героям ночью будут сниться
Сражения в былые Времена…
Молчание камней – необъяснимо,
Но так понятно сердцу моему,
Когда смотрю на старый детский снимок,
И Вечность гладит пальцами струну…
В прихожей задремал ночник
Под шёпот шляпы на крючке,
И плащ, вздыхая в воротник,
Мечтал о чём-то в уголке…
Он зябнул в этот поздний час,
Намокнув в парке под дождём,
Когда включив в наушник джаз,
Хозяйка грусть кроила в нём…
Ночник – домашний оберег
И мир не видел он иной,
Обычный коротая век
За крепкой каменной стеной…
Ночами слушал и сопел
Пальто, и плащ, и башмачки…
У них так много важных дел—
Кино, прогулки вдоль реки…
А он – никчёмный сувенир —
Не видит даже Лунный свет!
Пришлось создать особый мир,
Где плыл вперёд его корвет…
Поведал плащ о кораблях,
О буйном ветре за кормой,
И жил теперь ночник в морях
В борьбе с теченьем и волной…
Сегодня шляпа «завелась» —
Про осень свой вела рассказ…
Листва сменила в парке масть…
Но вечер смял остатки фраз…
Ночник вздремнул, рисуя сны,
Где он как храбрый капитан
Извлёк хозяйку из волны,
Дрейфуя к дальним берегам…
Во дворе под зонтом Человек-Воротник
Простоял целый вечер уныло,
Он давно к непогодам, отчасти, привык,
Наблюдая прохожих в затылок…
Никогда не смотрел встречным людям в лицо,
Опознать мимолётного взгляда
Человеку хватало в стране подлецов,
Где законность в сортире измята…
Ни погон и ни званий больших не имел,
Неприметная с виду фигура,
Человек-Воротник – незаметен и сер,
Полноправный работник структуры…
Вот опять собирает в квартире объект
Подозрительных личностей свору…
Неугодный сторонник прозападных сект
Удостоен уже приговора…
Всех запомнит легко Человек-Воротник
И назавтра доложит начальству,
Ощущая блаженства паскудного миг
И потребную верность фискальству…
Нищеброд и проныра, но верен стране,
В вечном в страхе потерянной пайки,
Перед каждым прогнётся в тщедушной спине,
Ощущая, как взвились нагайки…
В перестрелках не значился, не побеждал,
Встретил старость на ветхом диване,
Наполняя заляпанный грязный бокал
Мерзким пойлом и дыркой в кармане…
Я по тебе скучал безумно
И Стингом кофе разбавлял,
Тревожа свет в окошке лунный
И тени в сумерках зеркал…
Ходил по парку одиноко,
Ссыпая с парапета снег,
И туч пугая поволоку,
В тоску небесный свод поверг…
В трамвае ехал до конечной…
Обратный разорвав билет,
Понуро шёл назад по встречной,
Клаксонов не приняв квартет…
Водители крутили пальцем,
Кричали вслед на языках
Забытых по пивным страдальцев
С клеймом отверженных в зрачках…
Потом торшер играл в морзянку
В пустой квартире на углу,
Пока часы стекали в склянку,
Разбрызгав стрелки по полу…
Скучал в своём удобном кресле,
Смотрел на мрачный телефон,
А Стинг сдирал обои песней,
Фонарь скрёб стены за стеклом…
Полёт, быть может, и недолог…
Но Вечность, руки разбросав,
Вписала неуёмный холод
В наш нереальный прочный сплав…
Алло! Алло! Я прилетела…
Родители меня везут…
Тоска, блеснув за шторой телом,
Порочный разомкнула круг…
Мелькает деревьев зелёное море,
Проносятся мимо столбы деревень
И я в этом дивном, широком просторе
Едва ли заметней, чем мутная тень.
С тобой на пути сердцем я говорила,
Блокнот заполнялся чернилами строк.
Дорога, дорога… Ты мне подарила
Такой драгоценный для жизни урок.
С тобой размышляя, в отсвете оконном
Я вижу себя, удивляясь мечтам.
И в чьём-то лице, незнакомом и сонном
Увижу вдруг жизнь человека, и там
Такое же море бездонным потоком
Из радостей, ссор, недосказанных фраз
В глазах, что увидишь в окне ненароком,
Случайно, лишь взгляд обронив, только раз.
Когда свет в ночи озаряет дорогу,
Собой разрезая полночную тьму,
Тогда свои жизни доверим мы Богу,
Ведь верить мы можем себе и ему…
Pulsuz fraqment bitdi.