Kitabı oxu: «Женщины в судьбе Сергея Есенина»

Şrift:

В книге использованы фотографии и иллюстрации из фондов Государственного музея-заповедника С.А. Есенина в Константинове, из личного архива автора, а также из приведённых в списке изданий.

* * *

«Много женщин меня любило,
Да и сам я любил не одну,
Не от этого ль тёмная сила
Приучила меня к вину?»
Сергей Есенин

«Я не знал, что любовь – зараза…»
(Вместо предисловия)

Будущий великий певец России Сергей Александрович Есенин родился 21 сентября (3 октября по новому стилю) 1895 года, в Рязанской губернии, в селе Константинове Кузьминской волости, которое привольно раскинулось на правом, высоком и холмистом, берегу Оки. (Примечательно, что в сентябре древняя Рязань праздновала своё 800-летие, и как раз в день рождения поэта, который, как по заказу, выдался тёплым и солнечным, происходило основное торжество.)

В Константинове в ту пору всё дышало душевной теплотой и любовью: и высокое рязанское небо, и череда светлых берёзовых перелесков, и неоглядные заокские дали, где «только синь сосёт глаза»…

Появившись на свет в «золотой бревенчатой избе», Сергей с отроческих лет был неравнодушен не только к окружающим его с ранних лет задумчивым и неброским среднерусским пейзажам, но и к женскому обаянию и красоте.

Среди множества портретов поэта примечательна фотография, запечатлевшая его, отрока, среди односельчан. Этот снимок датируется 1909 годом и является единственным, на котором юный Есенин запечатлён объективом фотоаппарата в родном селе. Автор снимка неизвестен, но сама по себе фотография является замечательным документом.

Сергей Есенин (в кепке) среди односельчан-константиновцев. 1909 г.

Посереди широкой улицы стоит группа константиновцев на фоне церкви и «четы белеющих берёз»: женщина с коромыслом, девушка в нарядном сарафане и несколько детей и подростков, в том числе и Сергей Есенин (на заднем плане в кепке и в тёмной рубашке).

Биографы поэта установили фамилии запечатлённых на снимке земляков поэта. Не будем их перечислять. Но обратим внимание на такой странный факт. Сергею Есенину в ту пору шёл четырнадцатый год. Как известно, могучим телосложением и высоким ростом он не отличался («худощавый и низкорослый», – писал поэт о себе). Судя по сохранившимся документам царской охранки, рост Есенина в зрелом возрасте составлял 168 сантиметров. Тогда почему же на константиновской фотографии Сергей выглядит значительно выше своих сверстников: закадычного друга Клавдия Воронцова, Вани Исаева, Коли Коновалова, Мити Воробьёва и других? Как такое могло случиться?

Оказывается, чувственный Сергей, уже ощущающий чары женского обаяния, позируя фотографу, встал на опрокинутое вверх дном ведро или на ограждение площадки для крокета – для того, чтобы выглядеть ростом вровень с сельской красавицей. И это ему удалось! Действительно, на снимке отрок Есенин и пленительная взрослая девушка в праздничном наряде, горделиво и чуть насмешливо взирающая в объектив, выглядят, как ровесники.

Кто же эта привлёкшая Есенина красавица? Оказалось, это Александра Северова (по иным источникам – Северцева), родственница константиновского священника Ивана Яковлевича Смирнова.

И кто знает, не её ли образ всплывал в душе поэта, когда он писал:

Хороша была Танюша, краше не было в селе,
Красной рюшкою по белу сарафан на подоле.
У оврага за плетнями ходит Таня ввечеру,
Месяц в облачном тумане водит с тучами игру.

(В данном случае имя Танюша ничего не значит – оно условное; возможно, поэт назвал героиню стихов именем своей матери.)

А вот другое раннее стихотворение Сергея Есенина, считающееся шедевром любовной лирики:

Выткался на озере алый свет зари.
На бору со звонами плачут глухари.

Плачет где-то иволга, схоронясь в дупло.
Только мне не плачется – на душе светло.

Знаю, выйдешь к вечеру за кольцо дорог,
Сядем в копны свежие под соседний стог.

Зацелую допьяна, изомну, как цвет,
Хмельному от радости пересуду нет.

Ты сама под ласками сбросишь шёлк фаты,
Унесу я пьяную до утра в кусты.

И пускай со звонами плачут глухари,
Есть тоска весёлая в алостях зари.

Обычно при публикации ранних любовных стихотворений Сергея Есенина указывают годы их написания, которые проставил сам поэт при подготовке к печати собрания своих стихотворений. Однако некоторые исследователи полагают, что Сергей Александрович за давностью лет забыл точное время написания своих лирических шедевров и указал более ранние даты. На наш же взгляд, это сделано умышленно: поэт хотел показать, что уже в отроческом возрасте он знал толк в любви, на самом же деле всё складывалось иначе.

Поэт Рюрик Ивнев (настоящие имя, отчество и фамилия – Михаил Александрович Ковалёв) высказал о Есенине такое мнение: «Он не мог любить никого и ничего, кроме собственных стихов и музы… При всей удивительной теплоте его лирики его любовь была беспредметна. Те, кто знал Есенина хорошо, понимали, что он никогда не любил по-настоящему ни одну женщину».

Рюрик Ивнев едва ли прав в своём категорическом утверждении. Есенин женщин любил! Любил и посвятил им огромное количество самозабвенных строк, а без настоящей любви (к Отечеству ли, к природе или женщине), как известно, стихи не пишутся.

…Интимная жизнь мужчины и женщины – тема запретная, и никто не вправе в неё вторгаться. Да мы и не намереваемся составить некий донжуанский список Сергея Есенина, хотя сам поэт в стихах признавался:

Я не знал, что любовь – зараза,
Я не знал, что любовь – чума.
Подошла с прищуренным глазом,
Хулигана свела с ума.
<…>
Льётся дней моих розовый купол.
В сердце снов золотых сума.
Много девушек я перещупал,
Много женщин в углах прижимал.
<…>
Так чего ж мне её ревновать.
Так чего ж мне болеть такому.
Наша жизнь – простыня и кровать.
Наша жизнь – поцелуй да в омут.

Не будем осуждать поэта за «лирическую ветреность», не будем тревожить его сердечные тайны. В книге речь пойдёт о любимых женщинах Есенина – разумеется, не обо всех избранницах его любвеобильного сердца, а о тех, кто был поэту верной спутницей жизни, женой (гражданской ли, венчанной в церкви или «узаконенной» советским ЗАГСом), кто был матерью его детей; о тех, кто оставил глубокий след в жизни певца «страны берёзового ситца», кому он посвятил вдохновенные строки своих стихов, кому писал тёплые и признательные письма.

«Вообще у Есенина отношение к женщине было глубоко своеобразное, – считал приятель поэта, журналист Георгий Устинов. – Он здесь был таким же искателем, как и в поэзии. Есенин женился рано, пережил какую-то глубокую трагедию, о которой говорил только вскользь и намёками даже во время интимных разговоров вдвоём, когда он открывался настолько, насколько позволяла ему вообще скрытная, часто двойственная натура. У Есенина был болезненный, своеобразный взгляд на женщину и на жену. В этом взгляде было нечто мучительное».

По поводу «двойственной натуры» поэта можно бы с Георгием Феофановичем и поспорить, поскольку Сергей Есенин, как нам представляется, был на редкость цельной натурой – как в жизни, так и в творчестве. Если же партийный журналист под «двойственностью натуры» понимал, с одной стороны, любовь поэта к женщинам, а с другой – подчинение всех сил его души литературному творчеству, тут возразить Устинову, пожалуй, нечего.

И как тут не вспомнить стихи самого певца любви о раздвоенности его чувств и желаний:

Дар поэта – ласкать и корябать,
Роковая на нём печать.
Розу белую с чёрной жабой
Я хотел на земле повенчать.

Пусть не сладились, пусть не сбылись
Эти помыслы розовых дней.
Но коль черти в душе гнездились —
Значит, ангелы жили в ней.

…Так кто они, женщины, оставившие светлый, тёплый либо, напротив, болезненный, надрывный след в судьбе и творчестве Сергея Есенина?

Дом-музей С.А. Есенина в Константинове. Фото 2006 г.

«В пятнадцать летвзлюбил я до печёнок…»
(Анна Сардановская и Мария Бальзамова)

Первая любовь пришла к Есенину ещё в отроческие годы, и была она чистой и глубокой, как вода в Оке, открывающейся взору с константиновского крутояра.

К тому времени Сергей, только-только начавший слагать строки первых стихотворений, уже научился тонко воспринимать красоту – будь то заливные заокские луга, цветущая черёмуха, народная песня или пригожая сельская девушка.

В пятнадцать лет
Взлюбил я до печёнок
И сладко думал,
Лишь уединюсь,
Что я на этой
Лучшей из девчонок,
Достигнув возраста, женюсь.

О какой «лучшей из девчонок» вспоминал поэт уже в зрелом возрасте?

Обратимся к деревенским отроческим и юношеским годам поэта.

Как-то раз в доме константиновского священника, отца Ивана, появилась женщина с тремя детьми. Это была его родственница Вера Васильевна Сардановская, работавшая учительницей в приокском селе Дединово Рязанский губернии. Сардановская рано лишилась мужа, и отец Иван поддерживал Веру Васильевну, каждый год привечая её семейство на лето.

Есенин сначала познакомился Колей Сардановским, который стал его другом. На старшую из отроковиц, Серафиму, Сергей внимания не обратил, а вот младшая, Анюта, стройная, хорошенькая, с живыми глазами, сразу его привлекла: то ли весёлым, чуть лукавым сиянием глаз, то ли общительным характером, то ли лёгкой походкой.

Мария Бальзамова и Анна Сардановская. Фото 1914-1915 г

Новая знакомая и Сергей, как оказалось, были одногодками: Анна Алексеевна Сардановская родилась 18 января 1895 года в селе Мощёное (Мощёны) Рязанской губернии, но лучшие воспоминания ранних лет у неё, несомненно, были связаны с летним Константиновом.

«Просторный дом отца Ивана всегда был полон гостей, особенно в летнюю пору, – вспоминала сестра поэта Екатерина Александровна Есенина. – Каждое лето приезжала к нему одна из его родственниц – учительница, вдова Вера Васильевна Сардановская… Сергей был в близких отношениях с этой семьёй, и часто, бывало, в саду у Поповых можно было видеть его с Анютой Сардановской (младшей дочерью Веры Васильевны).

Казанская церковь в Константинове, в которой крестили Сергея Есенина

Мать наша через Марфушу (хромую экономку в доме отца Ивана. – А. П.) знала о каждом шаге Сергея у Поповых.

– Ох, кума, – говорила Марфуша, – у нашей Анюты с Серёжей роман. Уж она такая проказница, ведь скрывать ничего не любит. „Пойду, – говорит, – замуж за Серёжку“, и всё это у неё так хорошо выходит».

Действительно, Сергей и Анюта в отроческие годы не мыслили жизни друг без друга.

В 1909 году Есенин успешно закончил Константиновское четырёхгодичное училище (земскую школу) и с наступлением осени уехал на учёбу в Спас-Клепиковскую второклассную учительскую школу.

Редкие встречи с Анютой в Константинове во время летних каникул накатывали, словно шумные волны на крутой окский берег.

Любовь осторожно стучалась в сердце юного поэта, и он в мечтах уплывал далеко-далеко:

На бугре берёза-свечка
В лунных перьях серебра.
Выходи, моё сердечко,
Слушать песни гусляра.

Залюбуюсь, загляжусь ли
На девичью красоту,
А пойду плясать под гусли,
Так сорву твою фату.

В терем тёмный, в лес зелёный,
На шелковы купыри,
Уведу тебя под склоны
Вплоть до маковой зари.

Погожие летние дни пролетали быстро, а потом опять тянулись скучные учебные будни.

В разлуке Сергей изливал свою душу в стихах:

Лиходейная разлука,
Как коварная свекровь.
Унесла колечко щука,
С ним – милашкину любовь.

Не нашлось моё колечко,
Я пошёл с тоски на луг,
Мне вдогон смеялась речка:
«У милашки новый друг».

Не пойду я к хороводу:
Там смеются надо мной,
Повенчаюсь в непогоду
С перезвонною волной.

В конце мая 1912 года Есенин закончил учёбу и первые цветущие месяцы лета провёл в родном селе, где в то время гостили Сардановские. Анна в том же году окончила Рязанское епархиальное училище и вступила в самостоятельную жизнь: ей предстояло работать учительницей.

Как-то раз Сергей и Анна, запыхавшись, крепко держа друг друга за руку, прибежали в дом священника и заявили находящейся там монашенке:

– Мы любим друг друга и поклялись в будущем пожениться! Мы договорились: если кто из нас не сдержит слово и первым выйдет замуж или женится, то другой должен бить его хворостом. Разнимите наши руки!

Сергею казалось, что любовь наполняла не только его сердце, но и витала в тёплом воздухе, напоённом ароматом заокских лугов.

Восторженный стихотворец написал – как выдохнул:

Радуют тайные вести,
Светятся в душу мою.
Думаю я о невесте,
Только о ней лишь пою.

Вот ещё одно из ранних стихотворений Есенина, впоследствии ставшее популярной песней, – «Королева»:

Пряный вечер. Гаснут зори.
По траве ползёт туман.
У плетня на косогоре
Забелел твой сарафан.
В чарах звёздного напева
Обомлели тополя.
Знаю, ждёшь ты, королева,
Молодого короля.

Коромыслом серп двурогий
Плавно по небу скользит.
Там, за рощей, по дороге,
Раздаётся звон копыт.

Скачет всадник загорелый,
Крепко держит повода.
Увезёт тебя он смело
В чужедальни города.

Пряный вечер. Гаснут зори.
Слышен чёткий храп коня.
Ах, постой на косогоре
Королевой у плетня.

Ну разве мог влюблённый поэт в своих возвышенных мечтах представить королём и королевой кого-либо иных, кроме себя с Аней Сардановской?

Юные влюблённые встречались вечерами, гуляли по окрестностям, но переполнявшие их новые, ещё неведомые чувства, похоже, так и остались невысказанными.

Кто бы знал, что в дальнейшем пути-дороги Есенина и Сардановской разойдутся!..

В одном из ранних стихотворений Есенин сожалел:

Не вернуть мне ту ночку прохладную,
Не видать мне подруги своей,
Не слыхать мне ту песню отрадную,
Что в саду распевал соловей!

Изящная, темноглазая Анна продолжала владеть сердцем Сергея, но летом 1912 года он познакомился и с её подругой Марией Бальзамовой, тоже выпускницей епархиального училища.

Мария Парменовна Бальзамова родилась в 1896 году в селе Дединове Рязанской губернии, которое, как и есенинское Константиново, лежало на берегу Оки. Семья была многодетной, отличалась религиозностью. В 1910 году Бальзамовы переехали в Рязань, где отец поступил на службу дьяконом в Троицкую церковь. Он-то, очевидно, и определил Марию на учёбу в епархиальное училище.

Как-то раз в жаркий день Сергей вместе со сверстниками купался в Оке. Мальчишки ныряли, плескались, плавали наперегонки, кто-то промышлял в прибрежных норах раков. Шум, смех, задорные крики далеко раздавались над водной гладью.

Чуть поодаль – там, где ивовые кусты подступали вплотную к берегу, – купались девушки. Есенин тайком бросил взгляд в сторону девичьей купальни – и обомлел. В это время из воды выходила Маша Бальзамова. Мокрая рубашка, прилипнув, плотно облегала гибкое тело, девичьи прелести хорошо вырисовывались, а туго налитые груди с просвечивающими сквозь тонкую ткань тёмными клювиками сосков призывно подрагивали…

Сергей почувствовал, как сладкий озноб пробежал по его телу, ему стало горячо и совестно, и он поспешно отвернулся…

Вечером на гулянье он, словно зная нечто тайное, смотрел на Бальзамову уже иным взглядом, восторженным и в то же время смущённым.

Похоже, и эта девушка вскружила голову влюбчивому поэту, тем более что она однажды вечером передала Сергею записку с условием, что она будет прочитана после их расставания. К сожалению, содержание этой записки, как и других писем Бальзамовой к Есенину, до сих пор неизвестно.

Когда лето покатилось к закату, Есенин отправился к отцу, в Москву, но обе девушки, с которыми он встречался в Константинове, Сардановская и Бальзамова, похоже, не на шутку растревожили его сердце и никак не давали покоя.

В августе Сергей сообщал из Первопрестольной своему спас-клепиковскому другу Грише Панфилову:

«А я всё-таки встречал тургеневских типов.

Слушай!

(Я сейчас в Москве.) Перед моим отъездом недели за две – за три у нас был праздник престольный. К священнику съехалось много гостей на вечер. Был приглашён и я. Там я встретился с Сардановской Анной (которой я посвятил стих<отворение> „Зачем зовёшь т<ы> р<ебёнком> м<еня>…“). Она познакомила меня с своей подругой (Марией Бальзамовой). Встреча эта на меня также подействовала, потому что после трёх дней она уехала и в последний вечер в саду просила меня быть её другом. Я согласился. Эта девушка тургеневская Лиза („Дворянское гнездо“) по своей душе. И по всем качествам, за исключением религиозных воззрений. Я простился с ней, знаю, что навсегда, но она не изгладится из моей памяти при встрече с другой такой же женщиной».

К сожалению, стихотворение, упомянутое Есениным в письме, до сих пор неизвестно. Наверняка были и другие стихи начинающего стихотворца, навеянные его первой любовью, но время их не сохранило, как и большинство его писем к Анюте Сардановской.

Зато сохранилось около двух десятков есенинских писем к Марии Бальзамовой. Сергей в письмах к подруге Анны изливал свои чувства.

После отъезда Марии из Константинова, Есенин писал ей: «Ну, вот ты и уехала… Тяжёлая грусть облегла мою душу, и мне кажется, ты всё моё сокровище души увезла с собою. Я недолго стоял на дороге, как только вы своротили, я ушёл… И мной какое-то тоскливое-тоскливое овладело чувство. Что было мне делать, я не мог придумать. Почему-то мешала одна дума о тебе всему рою других. Жаль мне тебя всею душой, и мне кажется, что ты мне не только друг, но и выше даже. Мне хочется, чтобы у нас были одни чувства, стремления и всякие высшие качества. Но больше всего одна душа – к благородным стремлениям».

Юный поэт, явно рисуясь перед новой знакомой, нагородил в письме столько литературщины, что, кажется, и сам удивился. В конце письма всё же дописал: «Привет Анюте, Симе и маме их. Пока остаюсь; преданный тебе

Серёжа.

Не знаю, что тебе сказать: прощай или до свидания…

Прости за грязное письмо, разорви его к чёрту».

В следующем письме «преданный Серёжа» уже называет Маню «дорогой» и жалуется, что сёстры Северовы «всячески стараются унизить» его. Действительно, среди знакомых Есенина поползли невнятные слухи о нём и о Бальзамовой.

Видимо, Сергей был не на шутку охвачен нахлынувшими на него чувствами и не знал, как ими распорядиться. Погожими летними вечерами он словно разрывался между заезжими чаровницами, а те в ответ только усмехались.

Однажды Сергея до того вывели из себя насмешки гостящих в Константинове барышень, что он, прибежав домой, сгоряча глотнул уксусной эссенции. Во рту словно разбушевалось пламя, и перехватило дух. К счастью, незадачливый влюблённый вовремя спохватился. Выпил молока и отдышался…

Сохранилось около двух десятков есенинских писем к Марии Бальзамовой. Сергей в письмах к подруге Анны изливал свои чувства и рассказывал об обидах, нанесённых ему барышнями, в том числе и Анютой:

«Надо мной смеялись, потом над тобой. Сима кричала: „Приведите сюда Серёжу и Маню, где они?“ Это она мстила мне за свою сестру. Она говорила раньше всем, что это моя „пассе“, а потом вдруг всё открылось. Да потом сама она, Анна-то, меня тоже удивила своим изменившимся, а может быть и не бывшим, порывом. За что мне было её любить? Разве за все её острые насмешки, которыми она осыпала меня раньше. Пусть она делала это бессознательно, но я всё-таки помнил это, но хотя и не открывал наружу. Я написал ей стихотворение, а потом (может, ты знаешь от неё) разорвал его. Я не хотел иметь просто с ней ничего общего. Они в слепоте смеялись надо мною, я открыл им глаза, а потом у меня снова явилось сознание, что это я сделал насильно, и всё опять захотел покрыть туманом; всё равно это было бы напрасно. И может быть, когда-нибудь принесло мне страдания и растравило бы более душевные раны. Сима умерла заживо передо мной, Анна умирает.

Я, огорчённый всем после всего, на мгновение поддался этому и даже почти сам сознал своё ничтожество. И мне стало обидно за себя». (14 октября 1912 г.)

Похоже, Сардановская всё более отдалялась от впечатлительного Есенина, и начинающий стихотворец почувствовал это и написал стихотворение от лица девушки. Так и кажется, что Сергей говорит устами Сардановской:

Не ходи ты ко мне под окно
И зелёной травы не топчи,
Я тебя разлюбила давно,
Но не плачь, а спокойно молчи.

Я жалею тебя всей душою,
Что тебе до моей красоты?
Прочему не даёшь мне покою
И зачем так терзаешься ты?

Всё равно я не буду твоею,
Я теперь не люблю никого,
Не люблю, но тебя я жалею,
Отойди от окна моего!

Наверное, и вправду Сардановская в глазах Есенина «умирала», тогда как его отношения с Бальзамовой становились всё более близкими.

«Милая! – писал Сергей Бальзамовой из Москвы 14 октября 1912 года. – Как я рад, что наконец-то получил от тебя известия. Я почти безнадёжно смотрел на ответ того, что высказал в своем горячем и безумном порыве. И… И вдруг вопреки этому ты ответила. Милая, милая Маня. Ты спрашиваешь меня о моём здоровье, я тебе скажу, что чувствую себя неважно, очень больно ноет грудь. Да, Маня, я сам виноват в этом. Ты не знаешь, что я сделал с собой, но я тебе открою. Тяжело было, обидно переносить всё, что сыпалось по моему адресу. Надо мной смеялись, потом и над тобой. <…> Да потом сама она, Анна-то, меня тоже удивила своим изменившимся, а может быть и не бывшим, порывом. За что мне было её любить? Разве за все её острые насмешки, которыми она меня осыпала раньше. Пусть она делала это и бессознательно, но я всё-таки помнил это, но хотя и не открывал наружу. <…>

Конечно, виноват я и сам, что поддался лживому ничтожеству, и виноваты и они со своею ложью. Живу я в конторе Книготоргового т-ва „Культура“. Но живется плохо. Я не могу примириться с конторой и с <е>ё пустыми людьми.

Очень много барышень, и очень наивных. В первое время они совершенно меня замучили. Одна из них, чёрт её бы взял, приставала, сволочь, поцеловать её и только отвязалась тогда, когда я назвал её дурой и послал к дьяволу. Никто почти меня не понимает, всего только-только двое слушают охотно; для остальных мои странные речи. <…> Обнимаю тебя, моя дорогая! Милая, почему ты не со мной и не возле меня.

Серёжа».

Примечательно, что любовь начинающего стихотворца к Анюте была возвышенной, трогательной, воздушной, а в его чувствах к «милой Мане» всё сильнее преобладало физическое влечение. В одном из писем к Бальзамовой, работавшей учительницей в селе Калитинке, Сергей уже не скрывал своих чувств: «Ну, конечно, конечно, люблю безмерно тебя, моя дорогая Маня. Я тоже готов бы к тебе улететь, да жаль, что все крылья в настоящее время подломаны. Наступит же когда-нибудь время, когда я заключу тебя в свои горячие объятия и разделю с тобой всю свою душу… Прощай, моя милая, посылаю поцелуй тебе с этим письмом». (21 октября 1912 г., Москва.)

Даже встречаясь в Москве со своей новой знакомой Анной Изрядновой, Есенин продолжал изливать свои заветные чувства в письмах к Марии Бальзамовой: «Жизнь – это глупая шутка. Всё в ней пошло и ничтожно. Ничего в ней нет святого, один сплошной и сгущённый хаос разврата. Все люди живут ради чувственных наслаждений. <…> Люди нашли идеалом красоту и нагло стоят перед оголённой женщиной, и щупают её жирное тело, и разражаются похотью. И эта-то игра чувств, чувств постыдных, мерзких и гадких, названа у них любовью. Так вот она, любовь! Вот чего ждут люди с трепетным замиранием сердца. „Наслаждения, наслаждения“ – кричит их бесстыдный, заражённый одуряющим запахом тела в бессмысленном и слепом заблуждении, дух. Люди все – эгоисты. Все и каждый только любит себя и желает, чтобы всё перед ним преклонялось и доставляло ему то животное чувство – наслаждение. <…>

Человек любит не другого, а себя, и желает от него исчерпать все наслаждения. Для него безразлично, кто бы он ни был, лишь бы ему было хорошо. Женщина, влюбившись в мужчину, в припадках страсти может отдаваться другому, а потом раскаиваться, но ведь этого мало, а больше нечем закрыть вины, и к прошлому тоже затворены двери, и жизнь действительно пуста, больна и глупа, Я знаю, ты любишь меня, но подвернись к тебе сейчас красивый, здоровый и румяный с вьющимися волосами другой – крепкий по сложению и обаятельный по нежности, и ты забудешь весь мир от одного его прикосновения, а меня и подавно, отдашь ему все свои чистые девственные заветы. И что же, не прав ли мой вывод».

Любопытно, что Сергей хотел заочно познакомить с Марией своего друга Гришу Панфилова, хотя сам подозревал, что девушка любит его, и уже сгорал от жажды обладания молодой учительницей.

1 июня 1913 года Есенин писал Бальзамовой: «Милая Маня! Благодарю, благодаря глубоко и сердечно за твоё великодушие. Я знаю, что ты, конечно, уже всё слышала о последнем моём периоде жизни. <…> Ну, как ты поживаешь? Думаешь ли ты опять в Калитинку на зимовку? Я, может быть, тогда бы тебя навестил. Да, кстати, нам надо с тобой увидеться и излить перед собою все чувства, но это немного спустя, когда ты останешься одна. <…> Я боюсь только одного, как бы тебя не выдали замуж. Приглянешься кому-нибудь и сама… не прочь – и согласишься. Но я только предполагаю, а ещё хорошо-то не знаю. Ведь, Маня, милая Маня, слишком мало мы видели друг друга. Почему ты не открылась мне тогда, когда плакала?»

Считается, что об этом случае Сергей рассказал в своём юношеском стихотворении:

Ты плакала в вечерней тишине,
И слёзы горькие на землю упадали,
И было тяжело и так печально мне,
И всё же мы друг друга не поняли.
Умчалась ты в далёкие края,
И все мечты мои увянули без цвета,
И вновь опять один остался я
Страдать душой без ласки и привета.
И часто я вечернею порой
Хожу к местам заветного свиданья,
И вижу я в мечтах мне милый образ твой,
И слышу в тишине тоскливые рыданья.

Однако продолжим читать письмо Есенина к Бальзамовой:

«Ведь я был такой чистый тогда, что и не подозревал в тебе этого чувства, я думал, так ты ко мне относилась из жалости, потому что хорошо поняла меня. И опять, опять: между нами не было даже, как символа любви, поцелуя, не говоря уже о далёких, глубоких и близких отношениях, которые нарушают заветы целомудрия, отчего любовь обоих сердец чувствуется больше и сильнее. <…> Я слышал, ты совсем стала выглядеть женщиной, а я ведь пред тобою мальчик».

Как отнеслась девушка к чувственным откровениям Сергея, неизвестно. Ответные письма «милой Мани» Есенин уничтожил.

Вероятно, Бальзамова в дальнейшем отказалась вести речь об интимной близости с чересчур увлекающимся ухажёром, и доверительные отношения молодых людей сошли на нет.

«Маня! – писал Есенин Бальзамовой в феврале 1914 года. – Я не понимаю тебя. Или ты хочешь порвать между нами всё, что до сих пор было свято сохраняемо на груди моей? Я писал тебе и добрые и, наконец, злые письма, но ответа всё нет как нет. Но неужели ты мне так и не скажешь; или, может быть, тебе неинтересно продолжать что-либо со мной, тогда я перестану писать тебе что-либо. Так как я тебя сейчас смутно представляю, то я прошу у тебя твою фотографию. Я тебе её пришлю обратно, если она нужна. Если ты не считаешь нужным присылать мне, то перешли мне мои письма и карточки по почте налож<енным> плат<ежом>. Я здесь заплачу за пересылку. В ожидании того или другого ответа С. Есенин.

С Анютой я больше незнаком, я послал ей ругательное и едкое письмо, в котором поставил крест всему».

Почему в отношениях с Сардановской Есенин неожиданно «поставил крест всему»? Зачем он завёл чувственную переписку с Бальзамовой? Кого из двух подруг начинающий стихотворец любил сильнее?

Ответить на эти и подобные им вопросы невозможно, да и сам Сергей, похоже, запутался в своих сердечных привязанностях.

Несомненно одно: первые чувства в его груди всколыхнула Анечка Сардановская, и Сергей потянулся к ней, как распускающийся цветок – к свету. Но длительная разлука сделала своё дело. Только-только зарождающееся чувство Анны угасло, не успев развиться. А влюбчивый от природы Сергей уже обрёл новый объект для поклонения, но и тут что-то пошло не так…

Есенин обиделся на «милую Маню» и в письме от 29 октября 1914 года уже не скрывал своего раздражения:

«Милостивая Государыня! Мария Парьменовна. Когда-то, на заре моих глупых дней, были написаны мною к Вам письма маленького пажа или влюблённого мальчика.

Теперь иронически скажу, что я уже не мальчик, и условия, любовные и будничные, у меня другие. В силу этого я прошу Вас или даже требую (так как я логически прав) прислать мне мои письма обратно. Если Вы заглядываете часто в своё будущее, то понимаете, что это необходимо.

Вы знаете, что между нами ничего нет и не было, то глупо и хранить глупые письма. Да при этом я могу искренно добавить, что хранить письма такого человека, как я, недостойно уважения. Моё я – это позор личности. Я выдохся, изолгался и, можно даже с успехом говорить, похоронил или продал свою душу чёрту, и всё за талант. <…>

Если я буду гений, то вместе с этим буду поганый человек. Это ещё не эпитафия. <…>

Вы меня ещё не знали, теперь смотрите! И если Вы скажете: „Подлец“ – для меня это лучшая награда. Вы скажете истину.

Да! Вот каков я хлюст. Но ведь много и не досказано, но пока оставим.

Без досказа…

Прохвост Сергей Есенин. <…>

Вот, Мария Парьменовна, какой я человек. Не храните мои письма, а топчите. Я говорю истинно. Но так как есть литературные права собственности, я прошу их у Вас обратно. Требую! А то ведь я, гадкий человек, могу и Вам сделать пакость. Но пока, чтобы Вы не пострадали, верните мне немедленно. Но не врите что-нибудь. Будьте истинными, как я в подлости. Чтоб такой гадкий человек в рассказах или сказках, как я, не обратился в пугало, – да будет имя моё для Вас

Забыто!!!»

Наговаривая на себе невесть что и занимаясь душевным самобичеванием, Сергей, скорее всего, просто рисовался перед невинной девушкой. Сам-то Есенин, действительно, был к тому времени «уже не мальчик»: у него в Москве завязались добрые отношения с Анной Изрядновой, перешедшие в интимную близость, результатом которой стало рождение сына Юрия, первенца молодого поэта.

Очевидно, Мария Бальзамова была девушкой умной и ещё в ранние годы сообразила, что она имеет дело не с навязчивым деревенским ухажёром, а c незаурядным талантом. Подруга ранних лет Есенина его просьбу не исполнила и оставила Сергеевы необдуманно написанные интимные послания у себя, благодаря чему мы сегодня и можем проследить движение чувств начинающего стихотворца.

В дальнейшем Сергей обращался с Бальзамовой на «Вы»…

А что же первая любовь поэта? Анна, похоже, и не знала, ждать своего «суженого» или не ждать… Первые полудетские чувства таяли, как снег по весне, а настоящая любовь – где она?

В стихотворении «Моей царевне» Есенин признавался, что ему доводилось проливать слёзы о любви:

Я плакал на заре, когда померкли дали,
Когда стелила ночь росистую постель,
И с шёпотом волны рыданья замирали,
И где-то вдалеке им вторил коростель.

Сказала мне волна: «Напрасно мы тоскуем», —
И, сбросив свой покров, зарылась в берега,
А бледный серп луны холодным поцелуем
С улыбкой застудил мне слёзы в жемчуга.

И я принёс тебе, царевне ясноокой,
Тот жемчуг слёз моих печали одинокой
И нежную вуаль из пенности волны.

Но сердце хмельное любви моей не радо…
Отдай же мне за всё, чего тебе не надо,
Отдай мне поцелуй за поцелуй луны.

Кто знает, кого юный поэт считал своей «царевной ясноокой»? Марию Бальзамову, с которой заводил в письме разговор о «символе любви, поцелуе»? А может Анну Сардановскую, об уходе которой он «плакал на заре»? Гадать не будем. Пускай эти, да и иные романтические строки юного поэта остаются тайной его влюбчивого сердца.