Kitabı oxu: «Женщины в судьбе Сергея Есенина», səhifə 6

Трудно сказать, остался ли поэт в жизни Зинаиды Райх «цветком неповторимым», но несомненно одно: разрыв оказался для обоих драматичным…

По словам Татьяны Сергеевны Есениной, «рассказывая мне об отце, мать всегда их (только что процитированные стихи. – А. П.) вспоминала, а если о них говорил в нашем доме кто-то другой, то именно в связи с тем, что они имеют отношение к Зинаиде Николаевне».

Кроме того, Татьяна Сергеевна считала, что есенинское стихотворение «Вечер чёрные брови насопил…» тоже посвящено Зинаиде Райх, хотя сам поэт включил его в цикл «Любовь хулигана», связанный с актрисой Августой Миклашевской.

Дочь поэта указывает также на некоторые строки Есенина, посвящённые Зинаиде Николаевне Райх, имеющиеся в иных его стихотворениях, казалось бы, никак с его бывшей женой не связанных:

«Скажу сначала ещё об одном стихотворении. В нём есть строфа, где речь идёт, я убеждена в этом, о Зинаиде Николаевне. Этого нельзя было понять, пока не разыскали Шаганэ Нерсесовну Тальян и не были опубликованы её снимки.

Вот эта строфа:

 
Шаганэ ты моя, Шаганэ!
Там, на севере, девушка тоже,
На тебя она страшно похожа,
Может, думает обо мне…
Шаганэ ты моя, Шаганэ!
 

На снимке анфас Шаганэ Нерсесовна удивительно похожа на Зинаиду Николаевну. Любуясь эффектом, я несколько раз раскладывала перед непосвящёнными людьми четыре снимка, один Тальян и три – матери: они были убеждены, что на всех четырёх изображена одна и та же женщина.

Есенин, видимо, никому не говорил, что Шаганэ Нерсесовна „страшно“ похожа на его бывшую жену. Не могла бы догадаться об этом, читая стихотворение, и сама Зинаида Николаевна».

Однако по поводу «похожести» героини стихотворения Есенина есть иное суждение, противоречащее мнению дочери поэта.

Неизвестно, какую «страшно похожую» девушку «на севере» имел в виду поэт в своём стихотворении, но в том, что Зинаида Райх на всю жизнь осталась его мучительной любовью, сомневаться не приходится.

В широко известном стихотворении Есенина «Собаке Качалова», относящемся к 1925 году, есть такие строки:

 
Мой милый Джим, среди твоих гостей
Так много всяких и невсяких было.
Но та, что всех безмолвней и грустней,
Сюда случайно вдруг не заходила?
 
 
Она придёт, даю тебе поруку.
И без меня, в её уставясь взгляд,
Ты за меня лизни ей нежно руку
За всё, в чём был и не был виноват.
 

Судя по всему, эти пронзительно-горькие и вместе с тем светлые, полные любви и запоздалого раскаяния строки относятся к Зинаиде Райх.

Каясь «за всё, в чём был и не был виноват», поэт как бы подавал руку любимой женщине для примирения, однако примирение так и не произошло…

Как бы то ни было, а фактический разрыв между Есениным и Райх произошёл уже через два – три года совместной жизни, и оставалось только документально зафиксировать этот разрыв.

Первым шаг к официальному расторжению брака сделал Есенин – в 1921 году он подал в соответствующий отдел заявление следующего содержания:

«Прошу не отказать в Вашем распоряжении об оформлении моего развода с моей женой Зинаидой Николаевной Есениной-Райх. Наших детей – Татьяну трёх лет и Константина одного года оставляю для воспитания у моей бывшей жены Зинаиды Николаевны Райх, беря на себя матерьяльное обеспечение их, в чём и подписываюсь.

Сергей Есенин.

Москва, 19 февр. 1921 г.»

Как видим, оснований для развода Есенин не назвал. По какой-то причине отдел бракорасторжений поэту отказал, и тогда уже последовало заявление Зинаиды Райх в Орловский суд, который 5 октября 1921 года вынес следующее определение:

«Народный судья 14 участка Орловского судебного округа в открытом судебном заседании… рассмотрев бракоразводное дело по ходатайству гр. Зинаиды Николаевны Есениной о расторжении брака с мужем Сергеем Александровичем Есениным и принимая во внимание заявление просительницей ходатайства представленным документам, заочно определил: брак гр. Зинаиды Николаевны Райх с гр. Сергеем Александровичем Есениным, совершённый причтом Кирико-Ииулитовской церкви Вологодского уезда 4 августа 1917 года, расторгнуть. З. Н. Есениной впредь носить фамилию „Райх“. Малолетних детей Татьяну трёх лет и сына Константина 1 года оставить на попечение матери. Предоставить право Есениной обратиться в соответствующий Нарсуд с ходатайством о взыскании с Есенина расходов на содержание детей, оставив в настоящем заседании ходатайство её о сём без рассмотрений. Копию сего определения сообщить ответчику Есенину и по вступлении его в законную силу в О.З.А.Г.С. Вологодского уезда».

(Заметим, указанная в документе дата венчания Есенина и Райх, 4 августа, не соответствует дате, указанной на мемориальной доске на месте разрушенной церкви: 30 августа.)

Заявление Райх о расторжении брака не сохранилось; в судебном определении мотивы развода, как и в заявлении Есенина, не указаны, так что о причинах, толкнувших некогда счастливых влюблённых к расторжению брака, остаётся только гадать…

Зинаида Николаевна тяжело переживала окончательный, официально оформленный разрыв с Есениным. А тут ещё заболел сын, а затем и саму её свалил тиф. В результате лечения токсичными препаратами женщина, как уже упоминалось, приобрела душевное расстройство и угодила в психиатрическую клинику. В дальнейшем психические расстройства стали её постоянными спутниками, и кто знает, как сложилась бы дальнейшая жизнь Зинаиды, если бы на её пути не встретился Всеволод Эмильевич Мейерхольд (Карл Казимир Теодор Майергольд), знаменитый режиссёр.

«Зинаида Николаевна Райх, бывшая жена Сергея Есенина, пришла в мастерские Мейерхольда в кожаной куртке, стриженая – молодая женщина эпохи военного коммунизма… – вспоминала одна из современниц, Майя Туровская. – Эпоха формировала новый лик женщины, и Зинаида Николаевна, как истая женщина, примеряла его на себя. Она была красива, заметна, умна, деятельна, честолюбива и скоро заняла видное положение в штабе Мейерхольда и, главное, в его жизни».

В 1922 году Райх стала женой «Мейера», обретя таким образом опору себе и детям. Таню и Костю Зинаида Николаевна решила забрать от собственных родителей, где их оставила после развода и возвращения в Москву, в свою новую семью, но они уже прижились в Орле, с матерью виделись редко, а отца и вовсе не помнили.

«Летом 1922 года два совершенно незнакомых мне человека – мать и отчим – приехали в Орёл и увезли меня и брата от деда и бабки… – вспоминала Татьяна Сергеевна Есенина. – Из тихого Орла, из мира, где взрослые говорили о вещах, понятных четырёхлетнему ребёнку, мы с братом попали в другой мир, полный загадочного кипенья…»

В Москве Зинаида Райх проживала со своими детьми и новым мужем в его просторной квартире на Новинском бульваре, в бывшем доме известного адвоката Плевако. Через некоторое время сюда же перебрались из Орла и её родители.

Со своей первой законной женой Есенин расстался окончательно, но между ними осталась связь, которую ничем оборвать нельзя, – дети.

О детях Есенин помнил всегда, изредка навещал их, носил при себе их снимки.

«В нагрудном кармане пиджака Сергей постоянно носит фотокарточки своих детей: детей от Зинаиды Райх – Тани и Кости, – рассказывала Надежда Вольпин. – Любит показывать их собеседникам. А мужчины, поглядев, редко откажут себе в замечании, обыденном в те первые послереволюционные годы: „Откуда у тебя такая уверенность, что дети твои? Ну, дочка светленькая, на тебя похожа, а сын весь в мать…“ И далее намёки на незадавшуюся брачную жизнь Сергея. Грубая, мужская жеребятина…»

Рассказ Надежды Давидовны, что Есенин носил с собой фотографии маленьких Тани и Кости, подтверждает в своих воспоминаниях и Екатерина Романовна Эйгес, жившая в Москве по соседству с поэтом:

«Как-то, будучи у меня, он вытащил из кармана портрет девочки с большим бантом на голове. Это портрет его дочки, и он рассказал историю своей женитьбы:

– Мы ехали в поезде в Петербург, по дороге где-то вышли и повенчались на каком-то полустанке. Мне было всё равно, – добавляет Есенин. – Потом в Петербурге жизнь сделалась невозможной. Зинаида (так называл он свою жену, в будущем – артистку Райх) очень ревновала меня. К каждому звонку телефона подбегала, хватала трубку, не давая мне говорить. Теперь всё кончено. Так лучше жить, без привязанностей».

Видимо, Есенин пытался жить «без привязанностей», то есть без Зинаиды Райх, но о Тане и Косте он помнил всегда.

Поэт Борис Зубакин в письме Максиму Горькому писал о любви поэта к детям следующее: «Носил при себе, не расставаясь, карточки своих детей и сестры. Иногда вваливался неожиданно, с ворохом игрушек, в квартиру бывшей своей жены, и тогда был странен, нежен с детьми – и мучителен. Но чаще всего было с ним сердечно-легко и сердечно-весело».

А теперь обратимся к воспоминаниям Константина Есенина, который, хотя и был мал в годы разрыва родителей, сохранил в своей памяти некие «туманные картины».

«Их совсем немного… – писал Константин Сергеевич. – Самое первое, что сохранила память, – это приход отца весной 192…, а вот какого точно – не знаю, года. Солнечный день, мы с сестрой Таней самозабвенно бегаем по зелёному двору нашего дома… Вдруг во дворе появляются нарядные, „по-заграничному“ одетые мужчина и женщина. Мужчина – светловолосый, в сером костюме. Это был Есенин. С кем? Не знаю. Нас с сестрой повели наверх, в квартиру. Ещё бы: первое, после долгого перерыва свидание с отцом! Но для нас это был, однако, незнакомый „дяденька“. И только подталкивания разных соседок, нянь, наших и чужих, как-то зафиксировали внимание – „папа“. Само же слово было ещё почти непонятно…

Есенин сел с нами за прямоугольный детский столик, говорил он, обращаясь по большей части к Тане. После первых слов, что давно забыты, он начал расспрашивать о том, в какие игры мы играем, что за книжки читаем. Увидев на столе какие-то тоненькие книжицы, почти всерьёз рассердился:

– А мои стихи читаете?

Помню общую нашу с сестрой растерянность. И наставительное замечание отца:

– Вы должны читать и знать мои стихи…

Потом, когда появились обращённые к детям стихи „Сказка о пастушонке Пете“, помню слова матери о том, что рождение их связано именно с этим посещением отца, который приревновал своих детей к каким-то чужим, не понравившимся ему стихам. Да, наверное, это было так».

Как это ни горько сознавать, семейная драма Есенина и Райх не лучшим образом отразилась на их детях. И Таня, и Костя жили в описываемое время в семье отчима, второго мужа своей матери, Всеволода Мейерхольда. От них не скрывали, что Всеволод Эмильевич – их «второй папа», ненастоящий, ну а Сергей Есенин, «первый папа», был для них, по словам Константина Сергеевича, «незримой личностью, имя его редко произносилось в разговорах».

Понимали ли Есенин и Райх, какую непонятную, тупую боль оставил разрыв их семейных отношений в сердцах малолетних детей, этого мы никогда не узнаем.

Литератор Вениамин Левин писал о Есенине и Райх: «Зинаида разошлась с ним (у них было двое детей), – и вышла замуж за режиссёра Мейерхольда. Время от времени он [Есенин] посещал своих детей, и с Зинаидой у него сохранились хорошие товарищеские отношения. Зинаида Райх стала заметной актрисой в труппе театра Мейерхольда».

Как отнёсся Есенин к новому замужеству своей бывшей жены?

Перед друзьями и знакомыми делал вид, что ему всё равно, а что у него происходило в душе – выливалось в надрывные строки стихотворений. В уста своей матери, Татьяны Фёдоровны Есениной, поэт вложил упрёк самому себе:

 
Стара я стала
И совсем плоха,
Но если б дома
Был ты изначала,
То у меня
Была б теперь сноха
И на ноге
Внучонка я качала.
 
 
Но ты детей
По свету растерял,
Свою жену
Легко отдал другому,
И без семьи, без дружбы,
Без причал
Ты с головой
Ушёл в кабацкий омут.
 

Что правда, то правда: после развода с Райх кабацкий омут неудержимо затягивал поэта, да так, что начались публичные скандалы, имели место приводы в милицию.

Поэт тяжело переживал крах семейной жизни, и горький крик его души отчётливо звучал в залихватских частушках о Мейерхольде, которыми он словно пытался показать, что ему всё нипочём. Ан нет! Душевная боль то и дело прорывалась в разухабистых строчках:

 
Ох, и песней хлестану,
Аж засвищет задница.
Коль возьмёшь мою жену,
Буду низко кланяться.
 
 
Пей, закусывай, изволь!
Вот перцовка под леща!
Мейерхольд, ах, Мейерхольд,
Выручай товарища.
 
 
Уж коль в суку ты влюблён —
В загс да и в кроваточку.
Мой за то тебе поклон
Будет низкий – в пяточку…
 

Сергей метался, как раненый зверь, и, пожалуй, светлыми огоньками на его жизненном пути в этот период были только его собственные, оставленные в чужой семье дети. Известно, что цепкая детская память порой удерживает на долгие годы такое, что взрослому не под силу.

«Зрительно я помню отца довольно отчётливо… – писала дочь поэта Татьяна Сергеевна. – С приходом Есенина у взрослых менялись лица. Кому-то становилось не по себе, кто-то умирал от любопытства. Детям всё это передаётся.

Первые его появления запомнились совершенно без слов, как в немом кино.

Мне было пять лет… Меня сначала поднесли к окну и показали на человека в сером, идущего по двору. Потом молниеносно переодели в парадное платье. Уже одно это означало, что матери не было дома – она не стала бы меня переодевать…

Есенин только что вернулся из Америки. Всё у него с головы до ног было в полном порядке… Глаза одновременно и весёлые, и грустные. Он рассматривал меня, кого-то при этом слушая, не улыбался. Но мне было хорошо и от того, как он на меня смотрел, и от того, как он выглядел.

Когда он пришёл в другой раз, его не увидели из окна. Дома была и на звонок пошла открывать Зинаида Николаевна.

Прошли уже годы, как они расстались, однако виделись сравнительно недавно… Но сейчас поэт был на грани болезни. Зинаида Николаевна встретила его гостеприимной улыбкой, оживлённая…

Он резко свернул из передней в комнату Анны Ивановны, своей бывшей тёщи.

Я видела эту сцену.

Кто-то зашёл к бабушке и вышел оттуда, сказав, что „оба плачут“. Мать увела меня в детскую и сама куда-то ушла. В детской кто-то был, но молчал. Мне оставалось только зареветь, и я разревелась отчаянно, во весь голос.

Отец ушёл незаметно».

Сохранилось письмо Есенина к Райх, датируемое концом 1923 года – 1924 годом, которое свидетельствует о сложных отношениях бывших супругов (поэт даже называет Зинаиду на «Вы»):

«Зинаида Николаевна,

мне очень неудобно писать Вам, но я должен.

Дело в том, что мне были переданы Ваши слова о том, что я компрометирую своей фамилией Ваших детей и что Вы намерены переменить её.

Фамилия моя принадлежит не мне одному. Есть люди, которых Ваши заявления немного беспокоят и шокируют, поэтому я прошу Вас снять фамилию с Тани, если это ей так удобней, и никогда вообще не касаться моего имени в Ваших соображениях и суждениях.

Пишу я Вам это, потому что увидел: правда, у нас есть какое-то застрявшее звено, которое заставляет нас иногда сталкиваться. Это и есть фамилия.

Совершенно не думая изменять линии своего поведения, которая компрометирует Ваших детей, я прошу Вас переменить моё имя на более удобное для Вас, ибо повторяю, что у меня есть сёстры и братья, которые носят фамилию, одинаковую со мной, и всякие Ваши заявления, подобные тому, которое Вы сделали Сахарову, в семье вызывают недовольство на меня и обиду в том, что я доставляю им огорчение тем, что даю их имя оскорблять такими заявлениями, как Ваше. Прошу Вас, чтоб между нами не было никакого звена, которое бы давало Вам повод судить меня, а мне обижаться на Вас: перемените фамилию Тани без всяких реплик в мой адрес, тем более потому, что я не намерен на Вас возмущаться и говорить о Вас что-нибудь неприятное Вам.

С. Есенин».

Это письмо хранилось у сестры поэта, Екатерины Александровны, в конверте с надписью: «З. Н. Райх-Мейерхольд», но без адреса и без почтового штемпеля. Судя по всему, Есенин так и не отправил бывшей жене своё сердитое послание.

Надо думать, в отношениях поэта с Зинаидой Николаевной существовало не только «застрявшее звено»: оба понимали, что жить вместе им не суждено, и в то же время боль утраты продолжала терзать измученные сердца. Словом, как в поговорке: горе с тобою, беда без тебя…

Современники утверждали, что Есенин продолжал любить Райх и после развода, а некоторые склонны считать, что первая жена так и осталась в сердце поэта кровоточащей раной.

К примеру, Надежда Вольпин писала: «А что мучительную свою любовь к жене, любовь-ненависть, Есенин далеко не изжил, – в этом я во все годы моей дружбы и близости с ним и его с ней разрыва не сомневалась никогда. И не поверила я его поэтической похвальбе (пусть высказанной якобы устами его матери): „Свою жену легко отдал другому!“».

Соратник Есенина по «Ордену имажинистов» Матвей Ройзман вспоминал такой случай. Как-то раз он зашёл в кафе «Стойло Пегаса» и застал там Сергея, переписывающего стихи. Поэт выглядел усталым, осунувшимся, и Ройзман поинтересовался, здоров ли он.

Есенин тяжело вздохнул и ответил:

– Скучаю по моим детям.

Матвей набрался смелости и спросил:

– А по Зинаиде Николаевне скучаешь?

– Дурень! Я же с ней встречаюсь!

– Извини, Серёжа, но тогда я не понимаю, почему вы расстались…

В глазах Есенина вспыхнул синий огонь, и поэт стал объяснять, что, мол, Мариенгоф невзлюбил Зинаиду, а она – его, что сам он оказался как бы между двух огней, а тут ещё «мужиковствующие» упрекали его в том, что он женился на инородке…

По-видимому, любовь Есенина к бывшей жене никак не хотела умирать.

Валентин Катаев вспоминал, как он однажды в Москве вместе с Есениным ходил по знакомым, и всюду поэт читал только что написанную поэму «Чёрный человек» (Есенин у писателя фигурирует под именем королевича): «Уже совсем захмелевший королевич читал свою поэму, еле держась на ногах, делая длинные паузы, испуганно озираясь и выкрикивая излишне громко отдельные строчки, а другие – еле слышным шёпотом…

Его навязчивой идеей в такой стадии опьянения было стремление немедленно мчаться куда-то в ночь, к Зинке, и бить ей морду.

„Зинка“ была его первая любовь, его бывшая жена, родившая ему двоих детей и потом ушедшая от него к знаменитому режиссёру.

Королевич никогда не мог с этим смириться, хотя прошло уже порядочно времени. Я думаю, это и была та сердечная незаживающая рана, которая, по моему глубокому убеждению… лежала в основе творчества каждого таланта».

У Константина Сергеевича Есенина хранился фрагмент фотографии, где его отец был запечатлён с издательским работником Михаилом Павловичем Мурашёвым (Мурашовым). Есенинская подпись на снимке была адресована Зинаиде Райх:

За то, что девочкой неловкой

предстала ты мне на пути моём.

Сергей.

Что хотел поэт в немногословном, полушутливом автографе высказать молодой жене? Чувство признательности? Любовь? Благодарность? Сожаление? Ответов на эти вопросы нет и уже никогда не будет…

«Кого же любил Есенин?» – задавался едва ли разрешимым вопросом поэт-имажинист Анатолий Мариенгоф. И сам же давал странный, на первый взгляд, ответ: «Больше всех он ненавидел Зинаиду Райх. Вот её, эту женщину с лицом белым и круглым, как тарелка, эту женщину, которую он ненавидел больше всех в жизни, её – единственную – он и любил.

Зинаида сказала Есенину, что он у неё первый. И соврала. Этого Есенин никогда не мог простить ей. Не мог по-мужицки, по тёмной крови, а не по мысли.

– Зачем соврала, гадина?!

И судорога сводила лицо, глаза багровели, руки сжимались в кулаки…

Мне кажется, что и у неё другой любви не было. Помани её Есенин пальцем, она бы от Мейерхольда убежала без резинового плаща и без зонтика в дождь и в град».

Возможно, так и случилось бы, но судьба распорядилась по-своему…

Процитированные выше строки Мариенгофа о любви Есенина и Райх были написаны им уже на склоне лет, в 1953–1956 годах, когда вся прошедшая жизнь осмыслена и обдумана, когда ошибки давних лет осознаны и затушёваны в памяти. Да и, в конце концов, скандальная книга Мариенгофа – это не роман, а документальная проза, и в этом случае подвергать сомнению свидетельство того, в ком Есенин, по его же признанию, видел молодость души, сегодня нет никаких оснований.

Почему Зинаида не призналась Есенину, что она утратила невинность ещё до замужества? Почему обманула мужа?

Современный биограф и исследователь творчества поэта Алла Марченко так объясняет приведённое выше свидетельство Мариенгофа: «Вряд ли взрослой, 23-летней особе пришло бы в голову врать там, где невозможно соврать. Судя по всему, Зинаида Николаевна просто-напросто не удосужилась сообщить Есенину, что он не первый её мужчина. Да и он вряд ли уж трагически переживал именно этот момент, с кем не бывает в ранней юности, а в деревне чаще, чем в городе».

Словом, забыла венчанная супруга признаться мужу, что она уже не девушка, что ж тут особенного? А может, действительно Зинаида рассматривала близость с мужчинами как обычное житейское дело? А как же Есенин?

Имеются сведения, что даже после того, как Райх стала женой Мейерхольда, бывшие супруги не раз встречались на квартире Зинаиды Гейман. Прослышав об этом, Мейерхольд забеспокоился, что Есенин и Райх вновь сойдутся, и устроил нагоняй своднице…

С Есениным же Мейерхольд старался поддерживать ровные отношения. Всеволод Эмильевич даже намеревался поставить в своём театре есенинскую драматическую поэму «Пугачёв», однако из этой затеи ничего не вышло.

Зинаида была ученицей Мейерхольда, а он, по мнению современников, был не только известным режиссёром, но и обладал способностью делать из своих воспитанников настоящих театральных актёров и актрис.

Был ли пожилой режиссёр влюблён в свою жену и ученицу? Вероятнее всего, это было действительно так. Любила ли Зинаида своего мужа и учителя? На этот вопрос едва ли можно дать утвердительный ответ. Судя по всему, Зинаида Николаевна после развода с Есениным вышла замуж за Мейерхольда, что называется, по расчёту: надо было и детей ставить на ноги, и самой иметь крышу над головой, и постоянную, да к тому же престижную работу в театре. И нам ли осуждать несчастную женщину?..

Была ли любовь Есенина и Райх взаимной? На этот вопрос ответить уже никто не сможет, однако можно не сомневаться, что известие о смерти бывшего мужа потрясло Зинаиду. Она тут же решила отправиться в Ленинград и заявила Мейрхольду:

– Я еду к нему.

Всеволод Эмильевич пытался было остановить жену:

– Зиночка, подумай, что скажут…

Райх оставалась непреклонной:

– Я еду к нему…

– Тогда и я с тобой.

Зинаида Николаевна вместе с Мейерхольдом отправилась в Ленинград и вернулась в Москву вместе с траурным поездом.

Гроб с телом поэта установили в главном зале Дома печати, что на Никитском бульваре. Зал затянули чёрным крепом, а на улице протянули широкое полотнище с надписью «Здесь покоится тело великого национального поэта Сергея Есенина».

«В глубине комнаты сбились в траурную группу близкие Есенина, – писал литератор Дмитрий Семёновский. – Понуро сидела на диване, уронив на опущенное лицо прядь коротких волос, бывшая жена поэта Райх».

Во время гражданской панихиды произносились прощальные речи, звучали стихи поэта. Его пятилетняя дочь Татьяна прочитала стихи Пушкина. Очевидно, этот спектакль придумал Мейерхольд, но, по словам современников, это вышло наигранно и тягостно.

Судя по воспоминаниям иных современников, Зинаида Райх, бывшая жена Есенина, стоя у его гроба, обнимала детей и, словно обезумевшая, твердила:

– Наше солнце ушло!..

Как впоследствии вспоминала Анна Берзинь, «Зинаида Николаевна очень плакала и всё смотрела, смотрела на Сергея».

…Когда на Ваганьковском кладбище тяжёлые комья земли ударили в крышку гроба, в тягостной тишине раздался исступлённый женский возглас:

– Прощай, моя песня! Сказка моей жизни, прощай!

Оказалось, это захлёбывалась в рыданиях Зинаида Райх…

Константин Есенин оставил горькие воспоминания о тяжёлых для Зинаиды Николаевны днях:

«Мать лежала в спальне, почти утратив способность реального восприятия. Мейерхольд размеренным шагом ходил между спальней и ванной, носил воду в кувшинах, мокрые полотенца. Мать раза два выбегала к нам, порывисто обнимала и говорила, что мы теперь сироты».

Константину Сергеевичу словно вторит его сестра, Татьяна Сергеевна Есенина: «Мать считала, что, если бы Есенин в эти дни не оставался один, трагедии могло не быть. Поэтому горе её было безудержным и безутешным и „дырка в сердце“, как она говорила, с годами не затягивалась…»

Выходит, прав был Мариенгоф: Зинаида любила своего первого мужа вплоть до его трагической гибели, памятью о нём жила и в последующие годы.

Десять лет спустя после трагической кончины Сергея Есенина Зинаида Райх подарила свою фотокарточку верной подруге Зинаиде Гейман, сделав на снимке знаменательную надпись: «Накануне печальной годовщины (1925–1935) мои печальные глаза тебе, Зинушка, – как воспоминание о самом главном и самом страшном в моей жизни – Сергее».

Уж если кому Зинаида Райх и доверяла свои самые сокровенные мысли, так это своей тёзке-наперснице. Высказала она ей свою непреходящую боль и в этой короткой надписи. Пожалуй, в этом признании бывшей жены Сергея Есенина сказано о её сердечных муках самое главное.

…Незадолго до своей трагической гибели Зинаида Николаевна составила план воспоминаний о своей жизни, в том числе и об отношениях с Есениным, но написать их, очевидно, не успела. Во всяком случае, до сих пор о них ничего не известно.

Роковые события катились, как снежный ком. В 1937 году Зинаида Николаевна, будучи в крайне возбуждённом состоянии, отправила дерзкое, запальчивое письмо Сталину, которое свидетельствовало, что психическое состояние Райх оставляло желать лучшего, и звучало как крик смертельно раненной птицы:

«Дорогой Иосиф Виссарионович!

…Простите мою дерзость – это беру на себя. Вам дерзости никто никогда не скажет… Я обязана перед своей совестью всё, что знаю, сказать. „Что я знаю“ – не так уж много, но я Вам всё расскажу при свидании. У меня много „прожектов“ в голове, но не всё, вероятно, верное, – Вы разберётесь и обдумаете сам.

Сейчас у меня к Вам два дела. 1-е – это всю правду наружу о смерти Есенина и Маяковского. Это требует большого времени (изучения всех материалов), но я Вам всё, всё расскажу и укажу все дороги. Они – для меня это стало ясно только на днях – „троцкистские“… Смерть Есенина – тоже дело рук троцкистов… Теперь и это мне ясно, но это требует такого большого такта и осторожности; у меня этого нет, – я хочу, чтобы „развертели“ это Вы, ибо я одна бессильна. Я хочу, чтобы могила Есенина была не „святой могилкой с паломничеством“, чтобы на ней не стоял крест, поставленный его матерью, а стоял хороший советский памятник… Вас так бесконечно, бесконечно обманывают, скрывают и врут, что Вы правильно обратились к массам сейчас. Для Вас я сейчас – тоже голос массы, и вы должны выслушать от меня и плохое и хорошее. Вы уж сами разберётесь, что верно, а что неверно. В Вашу чуткость я верю…

Привет сердечный,

Зинаида Райх.

29 апреля 1937 года».

Письмо, прямо скажем, чрезвычайно гневное и эмоциональное, и едва ли оно понравилось вождю.

Татьяна Сергеевна Есенина на основе некоторых документов из дела Мейерхольда высказывала предположение, что её мать в 1938 году написала и другое письмо Сталину. Дело в том, что в январе 1938 года театр Мейерхольда был закрыт за то, что «в течение всего своего существования не смог освободиться от чуждых советскому искусству, насквозь буржуазных формалистических позиций», и Райх, как актриса этого театра, пыталась протестовать против его ликвидации.

Каково было полное содержание другого письма Зинаиды Райх к «вождю народов», можно только догадываться. Полагают, Зинаида Николаевна в своём письме выразила несогласие с постановлением о закрытии театра и высказала следующую «крамольную» мысль: если актёры не разбираются в политике, они в неё и не лезут – тогда почему же о театре берутся судить те, кто в искусстве ничего не смыслит?

Неизвестно, как отреагировал Иосиф Виссарионович на крик души несчастной женщины, но «мастера» с Лубянки могли отреагировать на указание «вождя народов» по-своему…

20 июня 1939 года в Ленинграде, куда Всеволод Мейерхольд выехал по режиссёрским делам, он был арестован сотрудниками НКВД. В тот же день в его квартире в Москве, в Брюсовском переулке, произвели обыск. Зинаида Николаевна пыталась выразить протест, кричала, возмущалась… Её не слышали и не слушали. Что именно изъяли «органы», достоверно не известно. Сотрудники НКВД описали все вещи Мейерхольда, опечатали кабинет Всеволода Эмильевича и примыкавшую к нему переднюю и удалились.

Зинаида Николаевна не находила себе места. Страх за судьбу мужа, за себя и семью не давал спать, неизвестность давила. Душевное состояние женщины становилось всё тревожнее. Приближение трагедии ощущалось, как ощущается в наэлектризованном воздухе приближение грозы, и всё же беда разразилась, когда её не ждали…

Летом 1939 года дочь Есенина и Райх Татьяна жила вместе с дедом и бабушкой на подмосковной даче, купленной на деньги, полученные за собрание сочинений поэта, вышедшее после его смерти. Татьяне к тому времени исполнился двадцать один год, она была замужем за Владимиром Кутузовым и уже имела ребёнка.

Девятнадцатилетний Костя Есенин, сын поэта и Райх, в то время был студентом и жил вместе с матерью и домработницей Лидией Анисимовной Чарнецкой в Москве, в мейерхольдовской квартире по адресу: Брюсовский переулок, 12. За несколько дней до трагедии юноша отправился в рязанское село Константиново навестить бабушку, Татьяну Фёдоровну Есенину, мать поэта.

Необходимо отметить, что после ареста Мейерхольда и закрытия театра его семья сильно нуждалась. Зинаида Николаевна стала подумывать о продаже некоторые из своих ювелирных украшений. В это время в их квартире стал появляться некий молодой человек, который якобы собирал материалы о театре и обещал хозяйке посодействовать в продаже драгоценностей.

14 июля 1939 года Татьяна Есенина навестила мать в Москве и около восьми часов вечера уехала на дачу. На другой день неожиданно за ней приехали работники Московского уголовного розыска и увезли на Петровку. За Костей Есениным в Константиново тоже выехали сотрудники МУРа…

Оказалось, в ночь на 15 июля 1939 года Зинаида Николаевна Райх, бывшая жена Есенина, была зверски убита неизвестными в её собственной (вернее, мейерхольдовской) квартире, расположенной на втором этаже многоквартирного дома. Страшно в такое поверить, но безжалостные убийцы нанесли женщине семнадцать (!) ножевых ранений.

Пожилые родители Зинаиды Николаевны, Николай Андреевич и Анна Ивановна, жившие на даче под Москвой, были буквально оглушены известием о жестоком убийстве дочери и долго не могли прийти в себя.