Kitabı oxu: «Третья ведогонь. Тёмная. Миф о священном знании»

© Шевцов А., 2025.

© Издательство «Роща», оформление, 2025.

Часть первая
Исторический очерк

Ведогонь – это нечто вроде теории познания в те времена, когда познание наши предки знали, а вот про теорию еще не слышали. Да и теорией в современном смысле это искусство называть нельзя, потому что это больше практика, чем теория. Так что если уж использовать греческие понятия, то Ведогонь – это больше техне, чем теорейн. А если и теория, то понятая именно в исходном значении этого греческого слова – как созерцание, да и то созерцание в действии.

Созерцание и видение – основные способы обретения знания человеком. Поэтому книга о Темной – это учебник улучшения своей способности видеть для обретения знаний, которые недоступны человеку в обычном состоянии.

Но что такое греческое созерцание? Если переводить его в понятия буквально, то это умозрение. Иначе говоря, способность пользоваться Оком ума, чтобы рассмотреть вещи, обычному восприятию недоступные. Вроде слов, понятий, образов, рассуждений. Ведогонь в этом отношении – искусство телесное. Оно от телесных органов чувств не просто не отказывается, оно даже создает новые телесные органы. Вот только тел у человека по народным представлениям несколько!

Поэтому Ведогонь развивает те органы восприятия, которые принадлежат не физическому телу, то есть Тели, как это называлось, а телу особому, выращенному для путешествий вне физической оболочки.

Это особое тело подобно тем телам, про которые древние говорили, как про бессмертный или золотой зародыш, который живет в глубине каждого человека. Древние китайцы называли его Сянь Тай, ведические индусы – Хираньягарбха. Так что мифология этого понятия достаточно глубоко разработана.

У славян, в частности у южных и восточных, это тело назвалось Ведогонь. Владимирские мазыки, у которых мне довелось познакомиться с этими представлениями, называли его Ведогонцем, а Ведогонью называли самое искусство выращивания Ведогонца для полетов вне тела.

Но суть их представлений о Ведогони была не в достижении бессмертия, а в познании, точнее, в ведении, что и слышится в имени этой сущности – Ведогонец. И тут надо сразу сказать, что их понятия о познании и ведении вроде бы были мне понятны, но исходно вызывали вполне отчетливое недоумение, которое удалось осознать, только заглянув в труды хороших языковедов, исследовавших разницу между знанием и ведением.

Академик О. Н. Трубачев, подводя итоги усилий многих исследователей, писал об этом:

«Изучение истории употребления термина “знать” позволяет установить отличные сферы употребления для разных индоевропейских основ со значением “знать”.

Так наряду c *gene– “знать” индоевропейские языки знают другой важный корень: *uoid, сравни греческое oida, славянское vedeti и родственные.

Сравнение *gene– и *uoid– показывает, что они не были синонимичны и четко разграничивались в употреблении» (Трубачев, с. 156).

Знать во времена, предшествовавшие даже индоевропейскому языку, относилось к телесному знанию, знанию по крови, как узнавать своего по внешнему виду, знать по роду, знать по матери, откуда и взялось выражение «познать жену свою». Ведение обозначает познание всего остального, кроме тела.

«Таким образом, термин “знать” оказывается связанным с древнейшим термином родства, родового строя. История наиболее важных индоевропейских терминов “знать” сводится к следующей схеме:

* gen-I “рождаться, быть в родстве” → *gen-II “знать[человека”;

* ueid– “видеть” → *void– “знать[вещь”» (т ж, с 157).

Мне эта отсылка к древнему подходу к познанию важна, в первую очередь, с точки зрения характеристики той теории познания, которой на сегодняшний день обладает философия и зависимая от нее психология. Положение дел в теории познания не раз подвергалось критике, и, к примеру, такой авторитетный философ, как Л. А. Микешина, прямо говорила о том, что дела в этой дисциплине запутаны и использовать ее затруднительно.

Однако эти мысли были высказаны Мерабом Мамардашвили еще полвека тому назад, и высказаны, что называется, так, что желающему раскрыть способность к познанию его подсказок будет достаточно, чтобы понять, куда двигаться. Его философские сомнения, как когда-то сомнения Декарта, позволяют определиться с направлением.

Глава 1
Сомнения философа и выбор пути

Современная европейская философия выросла из сомнений Декарта. Все, в чем можно усомниться, не может считаться надежным основанием для построения рассуждения, вот как его поняли. И единственное, в чем не смог усомниться Декарт, – в том, что он сознает себя сомневающимся. Это суть его метода.

Таким образом перед последующими поколениями философов встал выбор: идти путем вглядывания в самого себя и овладения искусством самонаблюдения или же идти путем рассуждения, создавая в качестве главного инструмента познания язык, описывающий законы рассуждения.

В сущности, и тот, и другой путь не были такими уж откровениями и были известны гораздо раньше. Поэтому многие исследователи, приняв картезианский подход, забывают о нем и избирают себе иного основоположника. Но мышление при этом, что бы ни изучал такой мыслитель, у него остается картезианским, то есть стремящимся обосновать истинный способ рассуждать, то есть описать такое рассуждение, в котором рождается познание действительности.

Знать и уметь строить рассуждение необходимо. Но рассуждение коварно. Этот способ опасен тем, что он позволяет побеждать других людей, показывая им, кто тут самый умный, и при этом он уводит от действительности того мира, в котором мы живем, в мир идеальных сущностей. Об этом все знают, но социальные связи внутри философского сообщества удерживают философов в этом выборе, делая иные выборы чуть ли не предметом презрения.

Одно из самых изящных сомнений в этом методе Мераб Мамардашвили высказал еще в 70-х годах прошлого века, когда размышлял о том, «каким образом, например, социальные связи или социальные содержания воздействуют на познание?» (Мамардашвили, с. 13).

В этой работе Мамардашвили говорит обо всей школе гносеологии или познания, которой придерживаются европейские философы, передавая ее из поколения в поколение:

«…унаследованная теория познания есть нормативная или «законодательная» теория познания. Она эксплицирует связи и смыслы, регулирующие выражения познавательных формаций, и эксплицирует их с точки зрения того, какими эти последние должны быть» (т.ж., с. 13).

Эксплицировать – это всего лишь объяснять или растолковывать. Мамардашвили не хочет говорить просто, потому что сообщество ожидает от него, чтобы он говорил сложно. Тогда он свой. Сообщество философов чужих не впускает. Но при этом это слово делает очевидным, что речь идет именно о творении языка философии или языка теории познания. Толковать то, что управляет выражением познавательных «формаций», с точки зрения того, какими эти «формации» должны быть, – это предписывать, как говорить, чтобы тебя приняли.

Что такое «формации», не знал никто, включая самого Мамардашвили. Это не содержательное слово, хотя оно и намекает на «форму» выражения смысла, но именно за способность к словотворчеству его и ценили в философском сообществе. В мире, где ты посвятил себя познанию, а познание возможно лишь как творение языка познания, человек, способный творить правильный язык, обретает значимость прокладывателя путей и дает надежду, что из тупика можно выбраться!

Но, распознав работу с языком, мы можем пока разделить то, что говорит Мамардашвили, на то, что он говорит для своего социума, и на то, что он говорит о познании. И получается, что о познании он говорит, что от предыдущих поколений философов наша наука о познании унаследовала вложенные в сам способ говорить законы того, как надо познавать:

«Тем самым, она ставит себе задачу предписывать некоторые нормы самому познавательному процессу…» (т. ж.).

Мамардашвили видит, что такой подход свойственен всей философской культуре XIX и XX веков. Я не вижу, чтобы он изменился и в XXI. Мамардашвили показывает его действие на примере логики Гуссерля. Но при этом мы можем видеть, как те же самые предписания действуют и на него самого.

«Так вот, в этом смысле, говорит Гуссерль, нельзя теорию познания называть теорией. Что не значит, конечно, что в «теории познания» нет теоретической работы, в смысле каких-то идеал-конструктивных построений и пр.; просто здесь предмет не тот, о котором вообще бывают теории» (т. ж., с. 150).

То, как Мамардашвили дальше разбирает Гуссерля, не дает возможности усомниться, что он не просто понимает, что такое «идеал-конструктивные построения», о которых говорит Гуссерль, но и то, что теории бывают о каком-то предмете.

Если мы попытаемся говорить просто, то о каком-то предмете возможны статьи, размышления, даже учебники. Но не теории! Потому что Oscopia в греческом – это не «упорядоченная и обоснованная система взглядов, суждений, положений, позволяющая адекватно объяснять факты, анализировать процессы, прогнозировать и регулировать их развитие», а созерцание, рассмотрение.

Предмет можно рассматривать, можно созерцать, но нельзя рассматривать о предмете! Понимание теории как системы взглядов, а точнее, как видение чего-то строго предписанным способом – это и есть «предписывание нормы самому познавательному процессу», с чем воюет Мамардашвили изнутри этого состояния.

Бороться с чем-то, будучи полностью поглощенным этим, проглоченным Левиафаном научного сообщества, – тяжелая задача. Тем выше подвиг Мераба Константиновича, потому что он приходит ко вполне точному выводу, который мог бы перевернуть мир философской гносеологии:

«Мое предшествующее рассуждение состояло в доказательстве того, что существующие теории познания никакого отношения к действительности не имеют.

Они не описывают действительность, Гуссерль это честно признавал. В этом смысле теория познания не является теорией, она не описывает никакие события» (т. ж., с. 18).

Это утверждение сделано изнутри Левиафана, потому что для Мамардашвили теория по-прежнему должна описывать события, а не созерцать их. Но из этого становится ясно, что современная теория познания дважды потеряла связь с действительностью: сначала перестав быть созерцанием, а затем еще и перестав быть описанием действительности.

Но если ты описал хотя бы действительность «теории», то есть своего подхода к познанию, то ты уже можешь действовать. К примеру, исправлять ошибки. А ошибки теории познания исправить стоит, потому что от нашей способности познавать мир зависит выживание человечества в меняющемся мире.

«Итак, моя мысль состояла в том, что действительная теория познания все же возможна. Но лишь при условии, что она описывает и формулирует не нормы, в которых должен выполняться познавательный акт (что оставляло бы нас в роли ментальных существ, которые изнутри некоторых сущностей наблюдают мир), а является органической в том смысле, что выявляет и затем описывает образования, имеющие собственную, естественную жизнь…» (т. ж., с. 19).

Сумел ли Мамардашвили справиться с той задачей, которую поставил?

Я сомневаюсь, судя по состоянию дел в современной философской гносеологии.

Но я нисколько не сомневаюсь, что задача эта поставлена верно и перешла к нам, кто думает об этом позже.

Поэтому я собираюсь описать другой путь раскрытия способности познания. Но для этого описания другого пути потребуется лучше понять этот, который зашел в тупик.

Глава 2
Познание как рассуждение

Мамардашвили заявил сомнение в том, что теория познания является тем средством, с помощью которого можно научиться познавать, поскольку она посвящена не познанию действительности, а выведению правил, по которым должно вестись рассуждение философа.

При этом Мамардашвили говорит о логике, в частности, о логике Гуссерля, не задаваясь вопросом о том, кто в человеке хозяин или источник логики. Так, хозяином дыхания можно считать легкие, а хозяином чувства сытости – желудок. Кто в этом смысле хозяин логики? Логос?

А по-русски?

А по-русски русский философ предпочитает не говорить, и поэтому для него источником логики, скорее, будет ум, чем, к примеру, рассудок. Однако если быть простым, как творцы языка, то логика (λογική) – это, если верить Википедии, – «наука о правильном мышлении»; «способность к рассуждению»; от λόγος «учение, наука». Вот явный пример того, как сообщество предписывает способы говорить и даже понимать.

Логос – это вовсе не учение и не наука. Логос – это исходно «слово», а впоследствии – то, что использует слово, чтобы думать. Поэтому появляется искушение посчитать хозяином логоса ум. Однако в русском языке есть особое имя для говорящего, а точнее, рассуждающего ума. Это рассудок. Рассудок рассуждает.

При этом рассудок хоть и проявление ума, но все же это часть разума. Так что можно называть его рассуждающим разумом. Разум – не наука, разум – это тот орган, что создает учения и науки! Но наука не знает различения ума, разума и рассудка. Поэтому, когда ученый уверенно высказывает свои глубокие мысли о природе логики или сомнения, он очень-очень неточен, поскольку не выверял понятия, которые использует.

Когда это делает иноязычный мыслитель, мы можем списать странности его речи на неточность перевода. Так, к примеру, когда один из творцов американского прагматизма Чарльз Пирс рассуждает о «руководящем принципе вывода», то есть об одной из логических процедур, он может себе позволить отнести это к работе ума:

«Подразумевается, например, что существуют такие состояния ума, как сомнение и верование, что возможен переход от одного к другому, причем объект мышления остается тем же самым, и что этот переход подчиняется некоторым правилам, которыми одинаково связаны все умы» (Пирс, с. 299).

Думающий человек уже мог бы усомниться в точности этого высказывания, поскольку никто не доказал, что подобные состояния свойственны именно уму. И даже если бы переводчик перевел английское слово как мышление, все же остается недоказанным, что эти сомнение и верование – состояния мышления. Но мышление было бы уместнее, поскольку дальше речь в переводе идет об объекте мышления.

Но как такое возможно: говорим об уме как о мышлении?! Мышление должно мыслить. Ум – думать! Если быть буквально точным, конечно. Но вот тут и вспомнится Мамардашвили с его сомнениями: сообщество предписывает не только, как говорить правильно и как правильно мыслить, оно еще и предписывает нужный уровень неточности, чтобы оставалась возможность не выявить, что король голый.

Поэтому читаем у А. В. Гостева в статье, посвященной мышлению у Аристотеля, пример санкционированного философским сообществом использования понятий с большим уровнем неточности:

«Попадает в поле зрения философов и мышление. По крайней мере, слова νοῦς (ум), νοείν (мыслить), λόγος в философии появляются» (Гостев).

В греческом не менее десятка синонимов, передающих значение «мыслить». Но кто бы какое греческое слово для передачи этого значения ни использовал, он не будет мешать в одну кучу нус и логос, понимая, что это для любого греческого мыслителя разные вещи. Однако не для русского! После того как русская наука отказалась использовать слова «ум», «разум» и «рассудок» в психологии, у нее остались только «мышление» и «интеллект»…

Но если мы попробуем говорить о том же самом на русском языке, то обнаруживаем достаточное обилие, как говорится, специальных терминов, то есть имен, описывающих все необходимые нам для познания способности и органы. И, в частности, рассудок.

Поэтому, возвращаясь к Пирсу, выделю главное, что дает нам рассуждение. Его наблюдение полностью отвечает понятиям, из которых исходил в своих сомнениях Мамардашвили:

«Целью рассуждения является выяснение на основе рассмотрения того, что нам уже известно, чего-то другого, доселе нам не известного» (Пирс, с. 297).

В сущности, Пирс описал, как понимает знание современная философия. Знание – это построение чего-то нового на основе известного. И построение его в уме, как достраивание образа, который ощущается неполноценным. Иными словами, этот тип познания ведется, исходя из ощущения, что имеющиеся у нас объяснительные принципы недостаточны, если не будет объяснено нечто, что я ощущаю необходимым в этом случае.

Но вот вопрос: откуда у меня берется это ощущение? Оно существует само по себе, как некая исходная данность, вроде платоновских идей, или же у этого ощущения есть источник?

Думаю, ответ на этот трудный вопрос мы все же найти можем, и даже более того, он уже найден.

Наука строится с помощью метода и точного понятийного языка. Но обращены эти инструменты должны быть на познание действительности, а не на творение искусственного умозрительного мира. Об этом писал немецкий философ Эрнст Касирер в работе, специально посвященной отношению познания и действительности:

«Основная функция мышления сводится здесь исключительно к процессу сравнения и различения данных чувственных многообразий» (Касирер, с. 13).

Иными словами, философская теория познания, основанная исключительно на подгонке языка научного рассуждения под нужды оправдания исходных посылок, завела теорию познания в тупик. И чтобы вырваться из него, мы должны вернуться к той росстани, где расстались с чувственным восприятием. А иначе говоря, где философы ушли в чистое умозрение, отказавшись принимать в рассмотрение психологизм, поскольку он всегда субъективен.

Мы даже должны шагнуть дальше, за психологизм, прямо в телесность, рассматривая тело как самостоятельный инструмент познания. Быть может, гипотеза о теле познания тоже ошибочна, но это надо доказать. И я намерен начать это исследование, опираясь на отринутые нами знания древних.