Kitabı oxu: «Прощание славянки», səhifə 13

И только при наличии широкой среднеевропейской основы мы можем обрести мировые позиции и в других частях земного шара и удержать их».

Те же цели, что и Флотский союз, но в несколько иной плоскости ставил перед собой Немецкий военный союз.

Эта милитаристская организация, возглавленная генералом Кеймом, генералом Литцманом, князем Отто Цузальмом, генералом фон Либертом и другими, в своей пропагандисткой деятельности опиралась на сотрудничество интеллигенции.

Главная деятельность «Оборонного союза являвшегося в отличие от Пангерманского союза массовой организацией, была направлена на военное обучение своих членов и пропаганду гонки вооружений и увеличения сухопутной армии.

Особое внимание «Союз» уделял работе среди учителей и женщин, считая их лучшими проводниками своих агрессивных идей.

Союз сыграл большую роль в пропаганде строительства «большого флота».

Его лидеры считали, что необходимо ускорить строительство германского флота», что необходимо идти на какие угодно жертвы ради «морского величия» Германии.

Одна из наиболее «мудрых», по мнению пангерманцев, идей заключалась в том, чтобы подчинить военным все «воинские союзы».

Сделать это не удалось, и, тем не менее, пангерманцы сумели через Немецкий военный союз распространить свое влияние на многочисленные «воинские союзы».

Отстаивали в рейхстаге в специфические интересы своего союза пангерманские депутаты различных фракций рейхстага.

Необходимость колониальной экспансии на все лады доказывались в школах и университетах.

Колониальное общество оказывало влияние на подготовку предназначенных для «народных школ» книг для чтения.

Оно уже с 1907 года стало увешивать стены вокзалов географическими картами колоний.

Это общество одним из первых стало требовать создания мощного военно-морского флота, необходимого как для сохранения колониальной империи, так и для завоевания новых колоний.

Значительная масса населения Германии разделяла точку зрения правительства, согласна которой рост вооружений и наращивание силы надо было считать элементом обеспечения мира, поскольку государство, вооружаясь, взаимно увеличивали риск войны и тем самым – миролюбивые устремления.

«Германия, – писал по этому поводу в русском либерально-народническом журнале В. Майский, – переживает медовый месяц увлечения мировой политикой и поэтому вся масса немецкого буржуазного общества сверху донизу – это можно утверждать без всякого преувеличения – заражена агрессивно-империалистическими тенденциями».

Да что там какие-то тенденции, если в Германии уже почти десять лет имелся план ведения войны против Франции и России.

Впервые он был изложен начальником Генерального штаба Германии Альфредом фон Шлиффеном в 1905 году, а затем подвергался частичным изменениям.

Основной идеей плана Шлиффена являлось ведение Германией войны на два фронта – против России на востоке и против Франции на западе.

При этом Шлиффен предлагал «массирование возможно больших сил на французском фронте с целью быстрого уничтожения французских армий и выставление первоначально против России только необходимых для совместного участия с австрийцами войск».

План Шлиффена основывался на замысле гигантского решающего сражения, в котором армия противника подлежала уничтожению одним мощным ударом, – т. е. молниеносной войны, или «блицкрига».

На начальном этапе войны против Франции предполагалось использовать 85 % всех сухопутных сил рейха, созданную французами после франко-прусской войны мощную двухсоткилометровую укрепленную линию на границе двух стран Верден – Туль – Эпиналь – Бельфор Шлиффен в последнем варианте плана предлагал обходить с севера через Бельгию.

Окончательный удар Шлиффен предполагал нанести, обойдя Париж западнее и южнее.

«Необходимо, – писал ШЛиффен, – обязательно стремиться ударом в левый фланг французов оттеснить их в восточном направлении на их крепости на реку Мозель, за горный хребет Юры, к границе Швейцарии, где французская армия должна быть окончательно уничтожена.

Самое существенное условие для достижения германцами такого результата операций заключается в образовании сильного правого крыла, посредством которого германцы должны были наносить французам удар; и непрерывным преследованием (тем же мощным крылом) все время их добивать».

Другими словами, основная суть плана Шлиффена состояла в решении атаковать Францию не через франко-германскую границу, вдоль которой были расположены хорошо укрепленные крепости, а нарушив нейтралитет Бельгии, Люксембурга, а если потребуется, то и Голландии.

Такой маневр повзолял обойти французские войска и выйти им в тыл.

Движение немецких армий должно было уподобиться закрывающейся двери: их слабый левый фланг стоял на месте, а чем ближе к правому флангу, тем количество корпусов увеличивалось, а двигаться они были должны быстрее.

Автор блицкрига ушел в отставку за 8 лет до начала войны. Но все эти годы он продолжал буквально бредить своим детищем, и даже за несколько минут до наступления своего смертного часа успел прошептать особо доверенным офицерам генерального штаба:

– Не ослабляйте моего правого фланга…

Преемником Шлиффена стал племянник фельдмаршала триумфатора франко-прусской войны Г.К. Мольтке Г.И. Мольтке-младший.

Именно он и внес в план Шлиффена небольшие изменения.

Так, после неудачной для России войны с Японией он принял во внимание быстрое восстановление русских сил и их мобилизационные возможности.

Именно поэтому в Восточной Пруссии Мольтке решил развернуть 3 полевых корпуса и 1 резервный.

На французском фронте, опасаясь наступления французов, он постепенно стал усиливать левое крыло германского развертывания, и к началу 1914 года оно состояло уже из 8 корпусов.

Что же касается Восточного фронта против России, то там еще со времени принятия в 1905 году шлиффеновского плана задача германских войск носила характер стратегической обороны.

Только 15 % сухопутных сил Германии предполагалось разместить против России на первом этапе войны.

Сосредоточиваемые в Восточной Пруссии войска образовали 8-ю армию, которая должна была задерживать вторжение русских сил и замедлить их наступление к Нижней Висле до переброски главных сил германцев с Западного фронта после поражения французов.

Начало такой переброски намечалось через 6 недель от начала операций на западе.

До тех пор пока французы не будут окончательно разбиты, главная тяжесть борьбы с русскими войсками на Восточном фронте выпадала на австро-венгерские вооруженные силы.

Для этого Германия выставляла сразу же после начала войны против России 12–14 полевых и резервных дивизий в Восточной Пруссии и отдельный ландверный корпус в Силезии.

8-я германская армия сначала должна была развернуться для прикрытия границы, а затем выполнить задачу обороны Восточной Пруссии, согласовав свои действия с австро-венгерской армией.

Что же касается ландверного корпуса в Силезии, то он должен был примкнуть к левому флангу австро-венгерской армии, оставаясь в подчинении командующего 8-й армией.

Так что германские идеи постепенно принимали весьма метериальные формы.

Так оно, наверное, и должно было быть, поскольку только в одной Германии шла столь мощная воспитательная работа по подготовке нации к войне…

В нагнетании военной истерии сыграло свою роль и то, что во главе Германии стоял инфантильный и воинственно настроенный кайзер Вильгельм II.

Как и его царственный кузен Ники, он был совершенно лишен талантов государственного деятеля со всеми вытекающими отсюда печальными последствиями.

И здесь нельзя не поразмышлять вот над чем.

Конечно, рано или поздно мировая война началась бы. Но вот началась бы она именно в 1914 году с более умным кайзером, это еще вопрос.

Да, империализм империализмом, но никто не отменял и роли личности в истории. И не просто роли, а порой решающей на том или ином ее отрезке.

Вряд ли сын Петра I, Алексей, смени он на престоле отца, стал бы воевать с той же Швецией. Даже если бы это было трижды выгодно России.

Что было бы, если бы Германия начала бы войну года на три позже?

Сложно сказать, но вполне возможно, что она не начала бы ее вообще. По той простой причине, что именно в 1917 году должна была закончиться формирование новой русской армии, а одной из главных причин начала войны именно в 1914 году было как раз то, что Россия, по мнению германских военных аналитиков, была слаба.

Никто не знал и того, что могло произойти за эти три года в самой России, в которой царизм по всем законам объективного развития должен был уйти в небытие.

Так что вполне возможно и то, что не только внутренние проитворечия империализма, но и личные качества германского императора сыграли роковую роль в развязывании мировой бойни именно в 1914 году.

Что же касается самого императора, то эти самые его личные качества оставляли желать много лучшего, и он отличался экстравагантностью, можно сказать, с самого рождения.

Роды оказались очень тяжелыми, и принц вообще чудом остался жив.

Он появился на свет с многочисленными родовыми травмами, последствия которых сказывались затем в течение многих лет.

Но самым печальным было то, что по некоторым предположениям мальчик получил при рождении легкое повреждение головного мозга.

Следствием такой патологии являются раздражительность, импульсивность, неумение концентрировать внимание и в высшей степени неустойчивое поведение.

Мать будущего кайзера, гордая принцесса Виктория, очень страдала из-за физической и духовной неполноценности сына.

Она мечтала вырастить из него замечательного государственного деятеля, «второго Фридриха Великого», и ее страшно раздражало то, что Вильгельм с трудом усваивал обычную школьную программу.

Мать жаловалась на его верхоглядство и лень в учебе, душевную холодность и высокомерие.

Принц видел разочарование матери и пытался утвердить собственное «я» через бунт. Именно поэтому его детство и юность были отмечены постоянными ссорами с родителями.

Характер Вильгельма был очень неровный.

Физически слабый и нескладный, он постоянно старался показать свою силу.

Внутренне робкий и неуверенный в себе, он держался вызывающе и самоуверенно. Отсюда шла его любовь к позе, безудержное бахвальство и пустословие, раздражавшее всех окружавших его людей.

Полный напряженных занятий день, расписанный по минутам, заканчивался в десять вечера, когда принц, совершенно обессиленный, падал в постель.

По всеобщему мнению, Вильгельм был «трудный, очень трудный» ребенок.

Мать писала в своем дневнике, что у Вильгельма нет «скромности, доброты, доброжелательности, уважения к другим людям, способности забывать о себе, смирения».

На других людей Вильгельм производил сложное, неоднозначное впечатление. Болтливый, напыщенный и тщеславный, он был от природы груб и нетактичен, но, при желании, мог быть очень любезен и доброжелателен.

Сыграло свою роль и то, что Вильгельм гордился прусской армией и хотел быть блестящим прусским офицером и только потом всем остальным.

Несмотря на искалеченную при рождении правую руку, Вильгельм после упорных и мужественных упражнений преодолел этот недостаток и стал прекрасным кавалеристом.

В 1885 году он получил чин полковника, еще через три года был произведен в генералы и в том же году унаследовал после скоропостижной смерти отца германский престол.

Вскоре после коронации Вильгельма его мать, вдовствующая императрица, написала: «Я скорблю о Германии, теперь она станет другой. Наш сын молод, ослеплен, одержим. Он изберет ложный путь и позволит дурным людям склонить себя на дурные дела».

Как и мать Николая II, она лучше всех знала, что ее сын не имеет ни соответствующих знаний, ни личных качеств для того, чтобы быть правителем великой страны.

Однако сам Вильгельм верил, что он – государь милостью Божьей, и держал себя соответствующим образом.

На одном из банкетов в мае 1891 года он заявил:

– В стране есть лишь один господин – это я, и другого я не потерплю!

Понятно, что при таких взглядах он не мог ужиться с канцлером Отто Бисмарком, привыкшим при его деде к почти неограниченной власти.

Внешне Вильгельм относился к нему с почтением, однако трения между императором и его канцлером постоянно усиливались.

В 1890 году не выдержавший постоянного давления канцлер попросил отставки и немедленно получил ее.

С этого времени Вильгельм стал решительно вмешиваться во все сферы управления.

«Он никому не дает говорить, – писал начальник Генерального штаба Вальдерзе, – высказывает собственное суждение и не терпит никаких возражений».

Императора вообще выводило из себя любое противодействие его воле.

В 1891 году, выступая перед новобранцами, Вильгельм заявил, что солдаты должны, не задумываясь, «убивать своих отцов и братьев», если получат такой приказ от императора.

После того как «Законопроект о подрывных элементах» провалился в рейхстаге, Вильгельм воскликнул:

– Теперь нам ничего не остается, кроме ружейного огня в первой инстанции и картечи во второй!

И действительно, во время забастовки трамвайщиков император дал телеграмму такого содержания: «Я рассчитываю, что при вмешательстве войск будет убито не менее 500 человек».

Жестокую агрессивность Вильгельм демонстрировал и в других своих выступлениях.

Так, в своей знаменитой «гуннской» речи, которую император произнес перед немецким экспедиционным корпусом, отправлявшимся в 1900 году в Китай, он дал солдатам приказ вести себя «подобно гуннам».

– Если вы встретитесь с врагом, – говорил он, – то только для того, чтобы драться с ним! Пощады не давать, пленных не брать. Тот, кто попадет в ваши руки, в вашей власти!

Но все это были только громкие слова, и близкие к императору люди очень быстро поняли, что за всеми грозными выступлениями кайзера нет никакой продуманной политики.

По своей сути все его заявления были той самой воинственной позой, которую Вильгельм считал нужным принимать перед всем миром.

«Его поступки, – писал один из царедворев, – определяются исключительно стремлением к популярности… Он буквально гонится за овациями, и ничего не доставляет ему такого удовольствия, как «ура» ревущей толпы».

«Он ребенок, – писал граф Цайдлиц-Трюцшлер, – и останется ребенком навсегда».

Да что там граф!

Все, кто хорошо знал Вильгельма, утверждали, что он так никогда и не стал зрелым человеком.

Он постоянно фантазировал, путал мечты и реальность, увлекался то одной идеей, то другой. Политика была для него игрой, которой он предавался с азартом и наслаждением, совершенно не отдавая отчета о последствиях своих действий.

Но самым печальным во всей этой истории было то, что если внутри Германии Вильгельма хоть как-то сдерживал рейхстаг, то внешняя политика всецело находилась в сфере его компетенции.

Вильгельм быстро откликался на все мировые конфликты, в какой бы точке земного шара они не возникали, постоянно впадая в пророческий и патетический тон.

Он предостерегал «народы Европы» от «желтой опасности», присваивал себе титул «адмирала Атлантики», высокомерно указывал русскому царю, что миссия России не в Европе, а в Восточной Азии.

В 1894 году он потребовал аннексии Мозамбика, а еще через два года хотел отправить войска в Южную Африку, даже если бы это привело к «сухопутной войне» с Англией.

В 1898 году, во время посещения Палестины, Вильгельм объявил себя покровителем всех мусульман мира.

В 1899 году он выслал англичанам оперативные планы войны против буров, изготовленные германским оперативным штабом по его заказу.

Он мечтал создать в Южной Америке немецкую колониальную империю, а США пообещал, что в случае их войны с Японией прусские войска возьмут на себя защиту Калифорнии.

Печальным было и то, что во всех этих устремлениях не было никакой продуманной политики, все онги были следствием минутного увлечения или дурного состояния духа.

Но куда страшнее как для Германии, так и для всего мира была та навязчивая идея, вокруг которой вращались все остальные помыслы императора: Германия должна править миром!

Отсюда были и все те многочисленные и запутанные комбинации, которые складывались в голове Вильгельма для того, чтобы короткое время спустя смениться другими.

Руководивший внешнеполитическим ведомством Гольштейн только на протяжении полугода должен был трижды менять свой курс, подчиняясь воле императора.

Сначала Вильгельм требовал сближения с Россией и Францией для того, чтобы защищать германские колонии от Англии.

Потом он захотел союза с Англией, даже ценой уступок колоний.

Наконец, стал подозрительно относиться к Англии и России и попытался искать поддержки у Франции. Но с тем или иным союзником, против того или иного врага Германия должна была воевать, и Вильгельм деятельно готовился к войне.

Центральным моментом его военной программы стало создание мощного военно-морского флота. По планам императора, Германия к 1920 года должна была обладать колоссальными военно-морскими силами, включавшими в себя 60 линкоров.

Он упивался этим замыслом на протяжении всего своего царствования, и еще в 1895 году государственный секретарь Маршалл писал, что в голове у Вильгельма «только военно-морской флот».

На следующий год кайзер сообщил своей матери, что намерен «выжать все жилы из Германии» с тем, чтобы отнять у Англии то главенствующее положение, которое она занимает в мире.

Еще через три года он объявил на весь свет:

– Океан необходим для величия Германии!

Понятно, что Англия серьезно отнеслась к этой угрозе и решила строить два военных корабля на каждый, построенный в Германии.

Эта «дредноутная лихорадка» была в немалой степени причиной окончательного ухудшения отношений между двумя странами.

В 1912 году британское министерство прямо объявило, что в случае европейской войны Англия выступит на стороне Франции и России.

Таков был итог императорской политики.

Постоянно угрожая всем своим соседям, Германия добилась только того, что все они, забыв о своих противоречиях, объединились против нее.

Именно поэтому в 1914 году Вильгельм мог рассчитывать только на одного союзника – дышавшую на ладан Австро-Венгрию.

Глава VIII. «Если друг оказался вдруг…»

Как это не покажется удивительным, но даже сейчас некоторые историки продолжают считать, что главной ошибкой Россий было то, что она выступила в Первой мировой войне против Германии, а не вместе с нею.

«Для Российской империи, – пишет А.Буровский в своей книге «Отречемся от старого мира», – вступление в Первую мировую войну – это очень загадочное событие».

Утверждение, прямо скажем, не столько спорное, сколько странное.

Иными словами, если на вас напал какой-то гражданин, с которым вы даже не предполагали драться, а вы дали ему сдачи, то ваше поведение выглядит не только странным, но и таинственным.

«Ведь эта война, – поясняет дальше Буровский, – была ей совершенно не нужна.

Россию и Германию не разделяли какие-то важные экономические противоречия. Эти две страны не сталкивались из-за колоний или международного влияния.

В Германии число русофилов всегда превышало число русофобов, а в России германофилия – с XVII века и XXI столетия есть типичная форма массового сознания. Гораздо типичнее германофобии.

В России жило три миллиона этнических немцев, а в Германии более миллиона русских. Россия перенимала у Гармании так много научных, медицинских, инженерных, управленческих технологий, что профессиональная терминология в горном деле, лесоводстве, биологической науке у нас до сих пор – сплошь немецкая.

Без немецкого языка трудно было заниматься науками и искусствами. На немецком языке читались курсы даже в Петербургском университете, не говоря о Юрьевском-Туртусском-Дерптском.

В общем война России с Германией была странностью не только политической, но и психологической, и культурной».

И как тут не вспомнить:

 
Он из Германии туманной
Привез учености плоды…
 

Оно и понятно, больше несчастному Ленскому учиться было негде.

Но все это по большому счету лирика, и война России с Германией была бы странностью только в одном случае: если бы Россия напала бы на Германию.

Во всяком случае, тогда, в 1914 году.

Да, России война была не нужна.

Но это вовсе не означает того, что она не была нужна Германии.

Более того, Германия и решила напасть на Россию именно по той причине, что она была плохо подготовлена к ней.

Что же касается любви к Германии…

Я родился в победном 1945 году и за семьдесять лет жизни не видел ни одного проявления любви к Германии в «типичном массовом сознании».

А когда мы играли в войну, то никто не хотел быть в военные игры «фашистом», по той простой причине, что не было у нас семей, которые не обожгла война.

И знаменитые слова Юлия Цезаря «И ты Брут!» Александр II мог бы повторить еще во время Берлинского конгресса 1878 года.

Именно тогда Бисмарк демонстративно предал ту самую страну, которой Второй рейх был во многом обязна своим становлением.

Возможно, «предал» слишком сильно сказано, поскольку в политике, как уже давно известно, друзей не бывает, а есть только цели и средства.

Надо полагать, что Германия и без Бисмарка рано или поздно отошла бы от России, но вот стала бы она той самой Германией, в которую она превратилась не без помощи России, это еще вопрос.

Конечно, для неподготовленного читателя может показаться странным, что страна на протяжении почти века числившаяся в друзьях России превратилась в главного врага.

Но странно это только на первый взгляд.

Давайте посмотрим историю.

Начнем мы издалека, с наполеоновских войн, которые во многом изменили ситуацию в мире.

Франция перестала играть заглавную роль в Европе, ее традиционная соперница в борьбе за лидерство Австрия была ослаблена, а такие страны, как Голландия, Испания и Португалия перестали быть, если использовать терминологию К.Маркса «историческими».

Иными словами они перешли в разряд тех государств, от которых уже ничего не зависело в мировой политике.

Перестала играть роль «мирового кошелька» и Италия.

В роли, возможно, самой сильной континентальной державы теперь выступала Россия, ставшая главным строителем послевоенной Европы.

Выиграла и Англия, которая избавилась от своих главных конкурентов в торговой, промышленной и финансовой сферах.

Позже историки будут говорить о том, что во многом усиление Англии произошло из-за недальновидности Александра I, который не внял совету М.И.Кутузова «не ходить за Вислу».

Иными словами, Наполеона не надо было добивать.

Конечно, доля истины здесь есть, и если бы Наполеон остался бы во главе Франции, то он, конечно, служил бы определенным противовесом для туманного Альбиона.

Но это было возможно только в одном случае: если бы Наполеон прекратил воевать. Чего не могло быть по определению.

Как показывает та же история, к этому времени великий полководец и очень плохой политик потерял все ориентиры и грезил только мщением. Всем унизившим его в 1812 году.

Именно поэтому он, едва вернувшись в Париж после бегства из России, приступил к созданию новой и, как ему казалось, не менее великой армии.

Была и другая причина.

Тщеславность.

Да и какой государь на месте Александра отказался бы добить «корсиканского людоеда» и вписать золотыми буквами в мировую историю свое имя – имя Спасителя Европы?

Так что осуждать Александра I бессмысленно.

Кстати, именно русский император вперые в истории попытался создать международный коллективный орган для поддержания мира, стабильности и правопорядка.

Именно таким органом и должен был стать Священный Союз государей, входящих в коалицию победителей, который Александр I предложил создать на Венском конгрессе 1815 года, вырабатывавшем условия мира.

И именно он должен был регулировать возникающие спорные вопросы мирным путем.

По своей сути российский император уже тогда предлагал создать некое подобие Организации объединенных наций.

Да, в своем политическом завещании Фридрих II указал, что движение России на Запад может быть остановлено только союзом Пруссии и Австрии.

Однако история, во всяком случае, поначалу, рассудила иначе. Протекция Александра I спасла Пруссию, и они вместе они разбили Наполеона.

В Крымской войне Россия воевала с объеденненной Европой, и только Пруссия оказала ей поддержку.

Сближение с Берлином продолжалось и после Севастополя, который, по меткому выражению известного историка русской армии А.А. Керсновского, «исцелил русскую внешнюю политику от мистицизма».

Священный союз канул в вечность, а основным впечатлением, вынесенным руководителями нашей внешней политики от столь печально развившегося конфликта с Европой в 1853–1856 годах, было чрезвычайное раздражение против неблагодарной Австрии.

Именно поэтому разгром Австрии в 1859 году нашими недавними противниками – французами – вызвал в России всеобщее ликование и злорадство.

Русское общество было всегда галлофильским, и, тем не менее, отношение к Франции в нашей внешней политике менялось.

Сыграло в этом процессе и польское восстание 1863 года, когда Западная Европа начала вмешиваться в русские дела.

1863 год знаменовал собой охлаждение к Франции и начало 44-летнего конфликта с Британской империей – упорной дипломатической борьбы, в которой Англии не удалось воспрепятствовать образованию русского Туркестана.

С Австрией отношения раз и навсегда испортились, с Францией они стали натянутыми, с Англией все время можно было ожидать разрыва.

Как того тогда и следовало ожидать, дружеские взоры петербурского кабинета обратились в Берлин – столицу нашего традиционного друга.

Традиционный друг этот не замедлил использовать в своих целях такой выгодный для него оборот дел.

Пруссакомания еще с гатчинских времен являлась незыблемой традицией наших руководящих кругов.

Александр II неуклонно следовал этому отцовскому и дедовскому обычаю.

В 1864 году он предложил своему дяде Вильгельму I объявить в союзе с Россией войну Австрии, Англии и Франции.

Посоветовавшись с Бисмарком, король, однако, отклонил это предложение. Бисмарк заявил, что в случае победы Россия «станет вершить судьбами всего мира и сядет на длинный конец рычага».

Прямодушный король так и отписал в Петербург.

С русской стороны дружба эта носила задушевный характер, Вильгельм I платил своему царственному племяннику тем же.

Вильгельм I получил орден святого Георгия IV степени за Барсюр-Об в 1814 году, и когда 26 ноября 1869 года праздновалось столетие ордена, Вильгельм оказался старейшим из георгиевских кавалеров.

На орденский праздник он командировал в Петербург своего брата принца Альбрехта и своего флигель-адъютанта полковника Вердера, награжденного за проезд в салон-вагоне от Вержболова до Петербурга Георгием IV степени наградой, которой не удостоились сотни доблестных, проливших свою кровь русских офицеров, кавказцев и севастопольцев.

Александр II, возложивший тогда на себя ленту I степени, пожаловал это высшее русское военное отличие и прусскому королю при трогательной телеграмме.

Вильгельм I немедленно ответил: «Глубоко тронутый, со слезами на глазах, обнимаю Вас, благодаря за честь, на которую не смел рассчитывать…

Осмелюсь просить Вас принять мой орден «Роиг 1е МегНе». Армия моя будет гордиться, видя Вас носящим этот орден. Да хранит Вас Бог!»

Старый король был совершенно искренен.

«Нет, какова оказанная мне честь! – восклицал он в письме к брату Альбрехту. – Я счастлив в высшей степени, но совершенно потрясен.

От избытка чувств я едва не уронил листа, и слезы показались у меня при воспоминаниях».

А тем временем Бисмарк под надежным прикрытием союза с Россией приступил к осуществлению своего грандиозного замысла.

Победа Пруссии над Австрией в 1866 году приветствовалась у нас и правительством, и обществом.

В сферах радовались победам дяди царя и августейших шефов российских полков (вдобавок верных и неизменных друзей России и доблестных братьев по оружию при Лейпциге).

В обществе приветствовали победу прусского школьного учителя – победу демократической и просвещенной армии прусских солдат-граждан над реакционной и клерикальной аристократией Габсбургов.

В свою очередь, именно Россия помогла Бисмарку не только сокрушить Данию, Австрию и Францию, но и позволила ему создать Германскую империю.

Процессы, происходившие в центре Европы в XIX веке, вели к созданию вместо многочисленных германских государств единая немецкая держава.

Этому процессу противилась Франция, которая предпочитала видеть на своих границах слабые, полузависимые от нее католические земли Южной Германии, а не единое немецкое государство с центром в Берлине.

Чтобы не допустить подобного развития событий, Париж 19 июля 1870 года начал войну против Пруссии.

Франко-прусская война с первых же дней превратилась во франко-германскую, так как вокруг Пруссии, против ожидания Франции, сплотились все остальные немецкие государства.

В результате французские войска терпели одно поражение за другим и окончательно были разгромлены в битве при Седане 2 сентября 1870 года.

Придворный и официальный Петербург радостно встретил триумфальные победы пруссаков в 1870 году.

Эти победы воспринимались как реванш за Альму и Инкерман.

За Седан Мольтке была пожалована георгиевская звезда.

Белые крестики засияли в петлицах лихих командиров Гравелота и Сен-Прива, а то и на воротниках – у тех, кто уже получил эту высокую русскую боевую награду за Кениггрец и за Наход.

Один лишь человек предвидел уже в те дни все ужасное зло, которое Германии суждено было причинить человечеству, и особенно России.

Стоя в дрезденской толпе, провожавшей выступавшие в поход войска, Достоевский был одним из первых свидетелей зарождавшегося свирепого германского шовинизма.

Это место «Дневника» писателя напоминает пророческую интуицию Бесов.

Дипломатическая помощь, оказанная Россией Пруссии, была такова, что, извещая из Версаля официальной телеграммой Александра II об образовании Германской империи, Вильгельм I мог заявить: «После Бога Германия всем обязана Вашему Величеству…»

Чтобы еще больше подчеркнуть свое военное и моральное превосходство над противником, 18 января 1871 года в резиденции французских королей в Версале в торжественной обстановке было провозглашено создание Германской империи – Второго рейха, а прусский король Вильгельм I был объявлен германским императором.

Так на карте Европы пала одна империя и вместо нее появилась другая.

10 мая 1871 года во Франкфурте-на-Майне, где между теперь Германией и Францией был подписан мирный договор.

Франция уступала Германии Эльзас и Лотарингию (с правом для местных жителей сохранить французское подданство и переселиться во Францию на условии соответственного извещения властей до 1 октября 1872 г.), обязывалась уплатить золотом или равноценными золоту прусскими, английскими, бельгийскими и т. д. бумагами 5 миллиардов франков контрибуции.