Kitabı oxu: «Твоим именем», səhifə 6
– Нет! – Алексей с силой рванул ружьё на себя.
Страх вспыхнул в Вариных глазах. Сквозь сизый дым пороха он пронзил Алексея немым вопросом: «Что же ты наделал?!». Через выбитое случайным выстрелом окно предвестницей беды в комнату ворвалась осенняя прохлада. После секундного замешательства Алексей бросил двустволку, схватил Варю в крепкие объятия и повалился на пол, закрыв её собой.
С автоматным огнём в комнате всё зазвенело и затрещало, вздыбилось, зашевелилось, сдвинулось с места, изменило форму. Расплющенные, пробитые, посечённые предметы кувыркались в воздухе: закипающая кастрюлька, кружки, сахарница, банки с приправами – всё полетело на пол, зазвенели посыпавшиеся столовые приборы.
Через минуту всё стихло. В воцарившейся космической тишине заговорил металлический голос, возвращая в комнату земные звуки: «Предупреждаю, сопротивление бесполезно! Выходите с поднятыми руками!».
– Я с тобой, – прошептала Варя, глядя снизу на Алексея.
Он не знал, что ответить, он смотрел на неё, напуганную, слабую, нежную, любимую.
Хлюп-хлюп-хлюп… Что-то звучно текло. Алексей глянул в сторону. На верхней полке хлюпала пробитая канистра. Керосин ритмичными плевками брызгал на столешницу, кресла, чудом уцелевшую керосиновую лампу… На горящую плиту.
Пламя вспыхнуло ярким сильным столбом. Разом поглотило угол кухонного гарнитура. Подгоняемые из окна дуновением ветра языки пламени резво обежали потолок, жадно хрустя деревом, поползли вниз по стенам. Комната быстро заполнилась дымом и жаром.
Алексей потянул крышку подвала, ещё несколько усилий – и пленники огненной комнаты провалились в его спасительную прохладу.
Зарево полыхающей постройки виднелось далеко за посёлком. Сине-чёрным вечерним очертаниям огонь придал свои цвета: алым горели вершины песчаных холмов, неспокойные барашки набегали и расплющивали о берег порозовевшую пену. Лица Алексея и Вари, обращённые в сторону пожара, тоже горели. Оба молчали. Сложно было что-то говорить, и, может быть, не нужно. Там, вдалеке, где над грудой чёрных крыш дрожал огненный ореол, горело и сгорало дотла всё – и плохое, и хорошее. Горело то, что тяготило, чему не было места в их жизни и не должно было быть, то, что чудовищной ошибкой разбило настоящее и, по всей вероятности, навредило будущему. Горели мечты о спокойных прогулках по Анапе и надежды, что всё великим чудом обойдётся.
– Фотоаппарат со всеми нашими снимками сгорел, жалко, – сказала Варя.
– Да, жаль, – спокойно согласился Алексей, – идём, милая.
– Пойдем, – ответила она, боясь отпустить его сильную руку.
С высокого скалистого берега толстая восьмиугольная башня Анапского маяка, отмеченная по белым бокам тремя тёмными горизонтальными полосами, стреляла кроваво-красным мерцающим огнём в беспокойную тьму. Погода ухудшалась: частые волны остервенело гнали к берегу и с силой бросались на камни. С густого рябого неба падала невидимая сырость, цепляясь повсюду мелкими каплями. У подножья маяка, глядя в морскую бесконечность, в которую уходил красный луч, стояли парень и девушка.
Неожиданный порыв ветра растрепал Варины волосы, забрался ей за ворот, заставив поёжиться. Алексей крепче обнял любимую:
– Давай руки погрею.
Она сомкнула ладони, и он выдохнул на них теплый воздух, поцеловал озябшие пальцы и запустил себе под свитер. Варя обняла его приятно горячее тело.
– Что теперь? ― спросила она.
– Не знаю. Придумаем что-нибудь.
– Не соблюдаем масочный режим в общественном месте? Ваши документы! – послышался из-за спины голос полицейского, незаметно подошедшего к ним.
Алексей показательно похлопал себя по карманам – документов не было, они сгорели со всеми остальными вещами.
Почувствовав на своём локте крепкий захват, Алексей вскинул руку и двумя кулаками сильно ударил полицейского в грудь. Тот отпрянул, отступил на пару шагов, но, придя в себя через несколько секунд, отбежал в сторону и схватился за рацию.
«Эх, чёрт!» – вырвалось у Алексея. Он сунул руки в карманы, вынул смятые банкноты и бросил в сторону моря. Ветер подхватил бумажки, понес далеко вдоль склона, скрывая с глаз.
– Как всё быстро закончилось. Досадно! – произнес Алексей, глядя на волны.
В своём воспалённом воображении он перемахнул через парапет, сбежал по каменистому склону и, ступив на крайний валун, вдруг замер в смятении перед клокочущей пучиной, в чреве которой легко пропадает даже свет, а не только слабые человеческие души. Решился. Сделал несколько уверенных широких шагов навстречу накатывающей волне. Принимая в свои объятия, волна сковала его холодом, закрутила водоворотом, затягивая от берега дальше и дальше. Обездвиженный и обессиленный, с онемевшими конечностями, он схватил лёгкими последние граммы воздуха и погрузился в темноту, чтобы из гонимого и обреченного на страдания стать бесконечно свободным там, где никто над ним не будет властен.
Прежняя жизнь быстро растворялась вместе с иссякающими граммами кислорода. Осталось только принять, впустить в себя ледяную темноту, вдохнув с ней новую вечную жизнь…
– Нет! – Варя почувствовала тяжёлые мысли Алексея, изо всех сил обхватила его, прижалась, – не надо, Лёша! Ещё не всё!
Он посмотрел на неё, словно веснушками покрытую мелкими брызгами.
– Всё исправится, поверь мне, – шептала она.
– Любимая… – сдавленным голосом произнес Алексей, но не смог продолжить.
– Я очень хочу тебе помочь, но не знаю, как! Не уберегла тебя, не убедила!
Алексей посмотрел в тёмное тяжелое небо: дождь усилился, слился с его неудержимыми слезами.
– Всё хорошо. Только… только… Как безумно досадно проиграть!
– Ты не проиграл. Всё пройдет. Тебе только тридцать, ты всё исправишь.
– Красивая! – Алексей любовался тонкими чертами её тревожного лица. Открытое, обращенное к Алексею, оно было усеяно прозрачными каплями дождя. Капли копились, сливались и скатывались по щекам небесными слезами.
– Красивая! – грустно повторил Алексей, – украдут тебя у меня. Потеряю теперь.
– Не потеряешь, – торопливо пообещала Варя.
– Ты – мой свет, надежда! Как я хочу, милая, поверить этому!
В штормящей опасностями судьбе она была для него счастливым светом маяка, подсказывала верный путь. Он запутался и растерялся, отчаялся и порывался погубить самого себя. А она дарила ему надежду.
Алексей нежно провёл пальцами по Вариным влажным щекам, подбородку, поцеловал в губы долго, горячо. Секунды поцелуя, секунды забвения, отрешения от тревог и несчастий. Может быть, последние секунды вместе.
«Обвиняемый, встаньте!..»
Всё, что происходило на суде, казалось Алексею призрачным, ненастоящим. Словно тяжкое ночное видение, которое вот-вот улетучится с наступлением утра. Запястья, до боли сжатые наручниками, испуганный Рябинин, дрожащим голосом, будто сам причастен к преступлению, дающий показания. Гневно сокрушающийся хозяин-погорелец, клянущий Алексея за утраченную собственность. Жижев, с напускным трагизмом в физиономии извергающий из себя ничтожные для дела показания: было видно, насколько его коробит от того, что он не может подлить грязи и усугубить положение Алексея.
Но ничего из этого не было для Алексея важным. Важно было только чувствовать неизменное присутствие милой Вари. Сквозь проклятое стекло, не позволяющее обнять её нежные плечи, он видел полные слёз и любви глаза, бесконечно переживающие и страдающие за него. Только они были настоящими, в них стоило верить, брать силы для тяжёлого ближайшего будущего.
«Это конец, – думал Алексей, – я потерял всё, что любил. Кто? Кто виноват? Ясно же, кто. И теперь только копья и удары со всех сторон. Но разве можно винить кого-либо за их упрёки и даже за откровенную ненависть, если причиной их чувств являюсь я сам, мои действия. Переживал бы Рябинин, плакал бы хозяин дома, лил бы в мою сторону желчь Жижев, если бы не я сам? Перекладывать всё на превратности судьбы слишком просто и безответственно. Каждый шаг – это выбор, от которого события развиваются так, а не иначе. Даже явное неприятие меня Жижевым и директором есть моё создание. В моих руках было решение, кто окажется рядом в офисе, под чьим руководством соглашусь работать. Я строил взаимоотношения с каждым, кто встречался на пути, рождались ответные реакции, создавалась нить судьбы. Что толку огорчаться из-за неприязни к себе? Разве имеет значение, что в ком-то зародилась неприязнь именно ко мне, а не к другому? И разве этот кто-то станет хуже, от того, что затаит злобу на меня? Не станет. Всё, что происходит вокруг меня, это полностью моя вина, только моя. Поделом! Я заслужил весь гнев, все упрёки, насмешки и злорадство.
Любовь? Достоин ли я любви моей самой дорогой и милой Вари? Чувство, как свет пробивается сквозь мглу и тянется ко мне через мили бед, даёт надежду на спасение, указывает путь к миру и счастью. Заслуживаю ли я его после всего, что натворил?
Что я ощущаю? За всё зло, которое обрушилось на меня, только одно: я прощаю. Прощаю честно, открыто, потому как сам – причина всему. А за эту любовь в боли и страдании мне остаётся только каяться, просить прощения перед ней, моей любимой, милой Варей! И пусть общество и весь мир, не способный принимать меня таким, какой я есть, отгородится от меня».
«Не отчаивайся, подадим апелляцию, поборемся за досрочное», – обнадёжил адвокат, когда судья объявил реальный срок.
«Осуждённый, на выход!..»
XII
Пару лет спустя.
Неподалёку от автостанции, под большим раскидистым клёном с мощными голыми ветвями, на которых почки только-только выбросили зелёные «барашки», на лавочку присел усталый человек. Ёжась от прохладного апрельского воздуха, он поджал ноги, запахнул пальто, достал из кармана мягкую пачку сигарет, через вырванное отверстие вытряхнул одну, закурил.
– Моему любимому придется оставить эту вредную привычку, – заметила остановившаяся рядом девушка в приталенном голубом пальто и ситцевом шарфике. В тонких пальцах она держала букет разноцветных тюльпанов пастельных оттенков. На плечи ровными волнами спадали распущенные тёмные волосы. Кофейные глаза выжидающе смотрели на Алексея.
Алексей бросил сигарету.
– Кто-то подарил? – спросил он, выпрямившись перед Варей.
– Это тебе, мой дорогой, – ответила она.
Он обхватил её бережно, нежно; целовал долго, жадно, перебивая дыхание. Прислонил свой лоб к её лбу, провел носом по ее светлому лицу. Ресницы нежно защекотали обоих.
– Как ты? – шепнул он.
– Не «ты» а «мы», – смахивая слезы, ответила Варя, – с этого дня – только «мы».
– Хорошо, любимая, как теперь мы?
– А мы с тобой молодцы! У нас своя маленькая квартира в ипотеку, жить будем на зарплату директора местного подразделения страхового агентства.
– Ты действительно молодец!
– «Мы», дорогой.
Они снова поцеловались, жадно забирая то нижнюю то верхнюю губу друг друга, не в силах насладиться сладостью встречи.
– А тебе везёт, – сказала Варя, как только удалось вдохнуть немного воздуха.
– Да? В чём?
– Недавно попалось на глаза объявление: «Требуется смотритель маяка».
– Думаешь, меня возьмут?
– Возьмут. Я же с тобой!
– Тогда поехали, любимая!
Крепко обнявшись на заднем сидении отходящего от станции автобуса, Алексей и Варя смотрели в окно. Сказать друг другу хотелось так много, что они молчали.
После дождя весенний город был свеж и нов. Бег домов и улочек за окном, словно дыхание большого организма, ритмично ускорялся и замедлялся, замирал ненадолго на светофорах и, вздрогнув, снова начинал разбег.
Жизнь бывает одновременно такой же, как когда-то – привычной, сентиментальной, и совсем иной – странной, своей для прошлого и чужой для будущего. Жизнь за окном напоминала былые надежды, отчаянность чувств, и веяла новью просторной ширью дороги.
Пересекли проспект Ленина, через минуту справа мелькнул неоновыми огнями Рэдиссон, слева побежали желтоватые малоэтажки, где в тёмных ночных дворах плутал Алексей, охваченный ревностью. Над Темерником стоял туман, автобус прошёл по мосту через дымчатый ток облаков к парку Дружбы. На Космонавтов собирались и выстраивались в колонну байкеры, готовые к открытию очередного мотосезона, коптили сизым дымом байки, на длинных удочках реяли разноцветные знамёна. Всё было, как когда-то. Всё теперь стало другим.
Вдруг бетонные колоссы многоэтажек исчезли. Исчез Северный, а за ним и весь Ростов. И прежняя, связанная с ними жизнь осталась позади.
Ещё год спустя.
Бу-бу-бу… глухо било колесо «Форда Фокус» по твёрдой пыльной грунтовке. Выжаренная августовским зноем бледная полоса дороги, изламываясь от холма к холму об овражки и каменистые курганы, заканчивалась небольшой, ровной, как блюдце, площадкой на возвышенности. Там, у стоящих «подковой» одноэтажных хозяйственных построек, следила за спокойным морским зеркалом башня маяка. В вышине кричали чайки, нарушая великолепие тишины, а снизу пахло горячим солёным песком.
«Фокус» въехал во двор. Из машины на голую землю, где ветерок подымал и вальсировал глинистыми пылинками, ступила девушка. Она прошла до задней калитки не останавливаясь, едва сдерживая шаги. Подол длинного шифонового платья быстро колыхался, выдавая спешность возникшего дела. Вся её тонкая фигура сохраняла некую напряжённость, а телу будто хотелось взмахнуть невидимыми крыльями, перелететь и без того небольшое расстояние от ворот навстречу чему-то большому, радостному, свершившемуся.
За оградой, по аккуратным дорожкам широкого цветника прохаживался смотритель в смешной клетчатой панаме. Он изредка нагибался, выдёргивал и отбрасывал в сторону запримеченную сорную травинку, перекладывал между клумбами поливочный шланг.
– Ты сегодня пораньше? – спросил он, увидев девушку.
– Не смогла удержаться, Лёша. Оставила дела и заехала в типографию.
Варя достала из сумочки книгу. Алексей провёл по обложке ладонью, открыл на случайной странице, задержался на строчках взглядом.
– Ну, не молчи, скажи что-нибудь! – нетерпеливо воскликнула она.
– Хорошо получилось. Тебе самой нравится?
– Очень! Какой же ты молодец! – Варя обхватила шею Алексея и расцеловала в губы.
– Не верится, теперь у меня есть собственная книга.
– Что ты чувствуешь? Ты счастлив?
– Ещё не знаю.
– Да, да, поверь, у тебя получилось! Это надо отметить, бросай всё, пойдём пить шампанское!
Поймав крылом восходящий от моря воздушный поток, высоко в небе качались чайки. Внизу маленькими, почти незаметными точками, стояли два человека с большим, светлым, как море, счастьем – быть вместе.
На ровной, как блюдце, площадке, обливалась солнцем «подкова», а высаженные вдоль склона цветы складывались в широкие, в несколько шагов, буквы имени, данного Алексеем маяку: «ВАРВАРА».
