– Прости, я не хотел, – помахал я правой рукой. – Меня толкнули.
– Засунь своё «прости» знаешь куда? – прошипел Гребенщиков, чуть сморщившись от боли.
– Да ладно, всё дуешься на проигрыш? Не дуйся, потом как-нибудь выиграешь. Ладно, пока, извини ещё раз. С наступающим, – я улыбнулся как можно более лучезарно и последовал за «Челентано».
– Ну-ну, с наступающим! – послышалось мне в спину.
Мы подошли к гардеробу, где за деревянными стойками находились три девушки, с которыми активно флиртовали четыре студента. Правда, их флирт находился в пределах допустимого, поскольку рядом с девушками находилась ещё и профессор с факультета прикладной математики – по возрасту она могла быть одноклассницей Сталина.
– Ладно, давай деньги, а я сейчас возьму куртку и передам товар, – сказал «Челентано». – Да не бойся ты, я не убегу.
– А я и не боюсь, ведь я и догнать смогу, – улыбнулся я и вытащил из кошелька десятку, пятерку и рубль.
В этот момент на моё плечо легла ладонь, по размерам превосходящая лопату для снега, а густой бас произнес:
– Что у вас тут происходит?
Глава 3
– А? Чего? – я сделал вид, что растерялся.
«Челентано» попытался было сдриснуть, но из ниоткуда за его спиной выросла скала с повязкой дружинника на рукаве. Крепкие ребята, ничего не скажешь. Да, я мог бы в течение минуты обоих дружинников уработать как Бог черепаху, но зачем? Только хуже себе сделал бы. А так, дружинники даже сыграют мне на руку.
– У нас появилась информация, что тут происходит продажа наркотиков. Это так? – пробасил тот, что держал меня за плечо.
– Да вы чего, ребята? Каких наркотиков? С дуба рухнули? Ай, блин, не дави! – я старательно скривился, когда ладонь стоящего позади меня.
– Да-да, я сам видел, что они договаривались, – послышался голос Гребенщикова, а после и он сам показался из-за спин амбалов.
Довольный был, как кот, объевшийся сметаны. Щерился так, что ещё немного и трусы через рот разглядеть можно будет.
Увидев Гребенщикова, «Челентано» вздернул брови к самой линии волос. Своей глупой рожей он только подтвердил мои подозрения в том, что это всё подстроено. А уж когда барыга открыл рот и часто задышал, то и вовсе развеял все сомнения. Как бы он только в обморок не бухнулся. Он мне ещё нужен для дальнейшего действа.
Каков же мерзавец этот Борька. Вот вообще человек не умеет проигрывать. Ему бы расслабиться и спокойно наслаждаться праздником, так нет же – всё козни строит, ногти грызёт и думает, как подлость обидчику сделать.
– Ребята, тут какая-то ошибка. Мой знакомый попросил ему денег одолжить на подарок девушке, – я вспомнил пощёчину Курышеву и решил сыграть на этой ситуации. – Он перед ней провинился и хочет загладить свою вину.
– Да? И как же он хочет загладить? Подарить пару шприцов или чего другого? – не унимался Гребенщиков.
– Борис, перестань нести чушь! Он хочет настольную лампу купить, а денег не хватало на хорошую… – прикрикнул я на него. – Если ты всё переживаешь из-за проигрыша своей команды, то не стоит так напрягаться. А вот обвинение в распространении наркотиков – это очень серьезное обвинение. Вот только оно клеветой пахнет…
– А вы у него в карманах посмотрите! Ага, задергался! Задергался! – чуть ли не запрыгал от радости Борька, когда барыга попытался вырваться из цепких лап.
Конечно, это было бесполезно. Дружинники знали своё дело. Судя по нахмуренным лицам, они не в первый раз стоят на танцах. А крепкие руки и спортивные фигуры подсказывают, что ребята занимаются либо самбо, либо боксом.
– Серега, не дергайся! – прикрикнул я на барыгу. – Пусть ребята посмотрят, что у тебя ничего нет в карманах. И что мы попали под наглую клевету! Блин, ребята, а ведь и милицию можно вызвать? Так ведь? При всем честном народе клевещут на человека, а он ни сном, ни духом…
Я специально говорил погромче, чтобы привлечь внимание и тех, кто стоял на гардеробе, и тех, кто проходил мимо. Люди любят скандалы, а тут героическое задержание двух ребят силами дружинников – ну чем не повод потом обсудить-обсосать на кухне в студенческом общежитии?
– Что тут происходит? – раздался голос комсорга Степанцова.
– Да вот, товарищ комсорг, наркоторговца поймали и покупателя, – хвастливо подал голос Гребенщиков. – Теперь хотим по карманам пошарить…
– Орлов? – спросил комсорг. – Это правда?
– Это клевета, товарищ Степанцов. И мы сейчас это докажем. Серёга, покажи им свои карманы, – я постарался сделать свой голос как можно более убедительным. – Ищите, граждане! Простым советским студентам скрывать нечего!
– Ищите, – понуро опустил голову барыга.
Он уже не подергивался, как «Челентано». Из него как будто вытащили все пружинки и теперь он стоял, как огородное пугало со сломанными руками. Дружинники похлопали его по карманам, извлекли тощий кошелек с несколькими рублями, пачку «Родопи» со стилизованной достопримечательностью Болгарии – Родопскими горами, зажигалку «Огонёк» с изображением Гагарина и летящей ракеты. Гардеробный номерок лег последним.
Никаких наркотиков не было.
Немало удивленный «Челентано» переводил глаза с вытащенных предметов на меня и обратно.
– Да как так-то? – воскликнул Гребенщиков и подскочил к барыге, пошарил по карманам жилетки, но ничего не нашел. – Он, наверное, успел передать Орлову!
Я тоже вывернул карманы. У меня был кошелек и расческа с двумя сломанными зубцами. Ещё два номерка… Ну да, два – не мог же я позволить Тамаре потерять номерок от её пальто.
– Всё-таки клевета, – покачал я головой. – А мне вот вспоминается история, когда вор и разбойник громче всех кричал о том, что воры другие. Это он делал, чтобы отвлечь от себя внимание. Я ничего не хочу сказать по поводу Бориса, но… Внешний вид, а также нервное подергивание вынуждают меня заподозрить его как раз в нестандартном поведении. И если мы вывернули карманы, то и Борису нечего скрывать от товарищей!
– Что за глупости! Я-то тут при чём? – фыркнул в ответ Гребенщиков. – Они скинули наркотики! Они где-то их выкинули.
Нас в это время отпустили. Да, извиняться не стали, но нам этого и не нужно было. Я пристально смотрел на «затейника». Невольно и комсорг обратил на Бориса внимание:
– Гребенщиков, покажи свои карманы.
– Да вы охренели? Я вообще эту фигню не принимаю! – возмутился тот.
– Товарищи дружинники, помогите товарищу, – скомандовал Степанцов.
Те, кто недавно готовы были вывихнуть нам плечи, подошли к Гребенщикову. Тот насупился, а потом произнес:
– Да хрен с вами! Смотрите! Настоящему певцу скрывать нечего!
Он начал выкладывать на стойку гардероба свои вещи из карманов и… вслед за серебристым портсигаром на свет показался шприц с темно-янтарной жидкостью, а коробок спичек потянул за собой ещё и бумажный квадратик.
Ну да, ловкость рук и никакого мошенства… Вытащить товар у одного и подкинуть его другому в толчее танцевального зала не представляло большого труда.
– Что это, Гребенщиков? – ледяным, как сосульки на крыше здания, голосом спросил комсорг.
– Это… это… это не моё! – возмутился тот и швырнул в мою сторону шприц. – Это вот его! Это он мне подсунул.
Я легко выхватил из воздуха летящий снаряд, и тут же сунул его в руку «Челентано»:
– Смотри, Серёга, чо он пытался на нас повесить. Вот же мерзавец какой!
Пальцы барыги автоматически сжались. Похоже, что парнишка не до конца отдуплял, что сейчас происходит. А происходило то, что я сейчас спасал нас от действия статьи 224, которая предусматривала ответственность за «изготовление, сбыт, а равно хранение с целью сбыта или приобретения с той же целью наркотических веществ без специального на то разрешения».
Да, если наши пальчики снимут, то будет легко доказать – откуда они появились на шприце.
В грядущем семьдесят четвертом году появится Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об усилении борьбы с наркоманией». Уголовный кодекс поменяют и ужесточат, правда, и сейчас уже тем, кто употребляет и сбывает приходится несладко. Год исправительно-трудовых работ, если суд назначит, или принудительное лечение, если «пациент наполовину мертв».
– Гребенщиков, я от тебя такого не ожидал! Ты позоришь лицо советского студента! – покачал головой Степанцов. – Ребята, подержите его, пока я вызову милицию.
Амбалы-дружинники нашли место для своих лопатообразных ладоней на плечах Гребенщикова. Тот даже присел под тяжестью их рук. Комсорг двинулся в сторону библиотеки, находящейся неподалёку.
– Это не моё!!! Это мне подкинули!!! – завопил Гребенщиков во всю мощь своих певческих лёгких. – Вы, сволочи!!! Это же ваше!!!
– Ох, сомневаюсь я, что песни «Аквариума» можно написать на трезвую голову, – укоризненно заметил я и кинул в спину уходящего Степанцева. – Товарищ комсорг, мы готовы дать честные показания по делу этого неудачливого певца.
– Миша! – к нам подскочила Тамара. – Что тут происходит?
К нам потянулись ещё другие студенты. Конечно же всем было интересно – что за шум и гам?
– Да вот, Тамара, Борис пытался на нас свои грехи переложить, – показал я на хмурого Гребенщикова.
– Это не моё! – проскулил Гребенщиков голосом подстреленного волка. – Не моё…
Жалко ли мне было его? Да вот ни хрена подобного. Он пытался подставить меня, а попался как в старой пословице в ту же яму, которую копал для другого.
Вскоре подъехала милиция. Всех опросили, записали данные, забрали Гребенщикова и уехали в ночь.
Когда его увели я повернулся к Тамаре:
– Ты иди в зал, а мы сейчас с Серёгой покурим и я тоже присоединюсь.
– Так ты же не куришь, – захлопала глазами Тамара.
– Ага. И не собираюсь. Вон Серёге надо, видишь, какой бледный? – я показал на чудом спасшегося барыгу.
Правда, «чудом» был я, и «чудо» вовсе не собиралось его так просто отпускать.
– Да? Только не стой там слишком долго, а то простынешь ещё, – по-матерински покачала головой Тамара.
– Есть не стоять слишком долго! – козырнул я дурашливо. – Буду стояние перемежать с лежанием и сидением!
Она улыбнулась в ответ и упорхнула в сторону танцпола. Я же повернулся к барыге:
– Идём. Бери свою куртку и на выход.
То ли он понял, что опасность присесть на годок миновала, то ли почувствовал во мне родственную душу, но в его движениях снова проснулась уснувшая было пружинность Челентано.
Ну что же, скоро придется эту самую пружинность вновь убирать. Нам выдали нашу верхнюю одежду. По последней моде я носил серое пальто ниже колен и с отложным воротником. Носил я его с поясом, чтобы подчеркнуть ширину своих мужественных плеч. Без пояса был похож на человека, зачем-то напялившего обрезок трубы от котельной…
Декабрьский ветер встретил нас радостным швырянием мелкого снега в лицо. Я подхватил барыгу под локоток и потащил его прочь от освещённого входа в университет.
– Идем-идём, а то не хватало, чтобы нас ещё и тут запалили, – говорил я, увлекая барыгу за угол, подальше от возможных глаз.
Мы остановились за черными воротами, где нас вряд ли кто смог разглядеть с освещённой улицы. Мрачные окна соседнего здания смотрели на нас неодобрительно, как будто мы тут собрались лишние желтые прорехи оставлять в снегу. Этих самых прорех тут скопилось немало. Похоже, что этот закуток облюбовали те, кто был не прочь остограмиться перед танцами. Набраться храбрости, как мой друг Андрюха.
Барыга тут же полез за пазуху со словами:
– Ох, я уж думал, что всё… кранты… Нет, меня бы отмазали, но всё-таки… Лихо же ты его, лихо! А ведь он меня к тебе послал, сказал, что ты интересуешься… Меня, кстати, Женька зовут, а то всё Серёга да Серёга.
Я выслушал сбивчивый монолог, а когда на свет показалась новая партия наркоты, то коротко ударил барыгу в левую скулу. Приземлился мордой точно в желтый снег.
Фу, конечно, но что же поделать – сам выбрал такую судьбу.
– Ты чего? Чего? – начал отплевываться барыга по имени Женька.
Плевки красными кляксами падали на снег, прожигали его слегка, чтобы потом замерзнуть лепестками роз. Я схватил барыгу за ворот и встряхнул как следует, чтобы тот на секунду потерял ориентацию в пространстве. После этого заехал открытой ладонью по уху. Голова мотнулась, в глазах поплыл туман. Вот теперь клиент готов меня выслушать.
– Я тебя сейчас тут завалю, мудила вафельный! – подпустил я металла в голос. – За всю твою наркоту и за всю грязь, что ты с собой таскаешь! Кабзда тебе пришла, Челентано хренов!
Металл в голосе и немного гипноза сделало своё дело. Сейчас я в глазах барыги представился вовсе не худощавым студентом, а каким-то уголовником, которому зарезать человека как высморкаться.
– Не надо! Не надо! Я всё отдам! Только не убивай! Не надо!
Ещё одна пощёчина прервала начинающуюся истерику. Встряхнул и снова уперся тяжелым взглядом в переносицу барыги:
– На кого работаешь? От кого товар получаешь?
– Я… я не могу сказать. Я… Я только недавно этим занимаюсь… У меня мама больная… На лекарства деньги нужны… – проныл-промямлил наркоторговец Женька.
Вот почему всегда начинают сразу маму вспоминать? Как толкали дурь, так маму не вспоминали – ни свою, ни чужую. А сколько матерей пролило слёз от потери детей из-за наркоты? Да Неву наполнить можно было этими слезами!
И теперь на жалость давит. Типа, не бейте, лучше обоссыте…
– Говори, сучонок, а то мама не дождется тебя сегодня! – рыкнул я и взмахнул рукой, как для удара.
Женька сжался, сразу ссохся, как воздушный шарик, из которого выпустили воздух. В его голове сейчас всё перемешалось. Так и нужно было, чтобы он боялся меня больше того, кто его отправил барыжить.
Тут только не перетянуть, а то сломается и вообще сознание потеряет. Но и спуска давать нельзя – сразу почует слабину.
Он что-то снова заныл неразборчиво, пришлось встряхнуть для острастки:
– Говори, ссссука! Завалю!
– Гога Рябой! – выпалил барыга. – Я у него беру. Деньги ему отдаю, а что сверху – себе оставляю. Он сам ходит под какой-то важной шишкой. Там то ли Черешенский, то ли Вишневский… Я не помню!
Во как… А вот это уже интересно.
– Вот так бы сразу и сказал, – проговорил я, а потом присел рядом и, глядя ему в глаза, начал внушение: – Я тебе ничего не сделаю. Я твой друг. Ты тоже мой друг. Я тебя выручил. Ты мне благодарен. Но я не всегда буду рядом. Я не всегда смогу тебя выручить. Зато ты сам сможешь выручить себя. С этой минуты ты больше не будешь торговать наркотиками. Ты будешь учиться, найдешь работу, будешь помогать маме. Ты же любишь маму?
– Д-да, – проговорил Женька.
– Вот и хорошо. Мама тоже любит тебя. Она очень огорчается, когда ты задерживаешься. И очень огорчится, если узнает, что ты связался с плохими людьми. Зато она будет счастлива, если ты будешь хорошим человеком. Ты же хочешь, чтобы твоя мама была счастлива?
– Да, – ответил Женька увереннее.
– Вот и хорошо. Ты сейчас пойдешь к Гоге Рябому и скажешь, что никогда больше не будешь торговать наркотиками. Потому что ты хочешь вступить на путь добропорядочного человека. Ты будешь учиться, работать, найдешь девушку. У вас будут дети, а потом и внуки. Внуки будут называть тебя дедушкой и проситься в гости. Ты будешь счастливым. Ты же хочешь быть счастливым?
– Да, – Женька уже улыбнулся.
Ну что же, три «да» получены, теперь мои слова отпечатались в мозгах Женьки как собственное решение.
– Тогда встань и иди, – я поднял его на ноги. – Никогда не забывай, что всё, что ты делаешь – должно приносить добро людям, а не зло.
Женька пошел прочь, слегка пошатываясь. Да уж, установку он получил мощную. Теперь вряд ли когда будет барыжить. Будет стараться нести в народ светлое, доброе, вечное. По крайней мере до тех пор, пока что-нибудь более мощное не снесёт мою установку.
Надеюсь, что это произойдёт нескоро и он успеет впитать в себя принципы советского гражданина. А если не успеет… Что же, каждый отвечает за свою судьбу. И даже в самых сложных ситуациях человек должен оставаться человеком. Если же он ломается, то за это тоже ответственен только он сам.
Я дал направление, указал на вектор развития. Вряд ли в тюрьме ему чем-нибудь помогли бы, скорее наоборот – вышел бы более озлобленным и готовым к большему риску.
Что же до Гребенщикова… Его папашка, директор опытного завода Балтийского пароходства, и матушка, юрисконсульт Ленинградского дома моделей, не дадут любимому сыночке нюхнуть баланды и забиться под шконку. Они приложат все усилия для того, чтобы тот получил даже не условный срок, а административное наказание.
Судьба Гребенщикова меня вообще ни разу не волновала. Он вырыл мне ямку, сам же в неё чухнулся и теперь будет знать, что со мной связываться не стоит. А если ему этого покажется мало, то я сумею и по-другому объяснять.
В актовом зале продолжалось веселье. Моего отсутствия как будто никто и не заметил. Только Тамара вопросительно взглянула на меня, но я только махнул рукой:
– Всё нормально! Серёга успокоился и пошел домой!
– Да? А то у меня тут все спрашивали про то, что произошло, я уже не знала, что и отвечать, – покачала головой Тамара.
– Отвечай, что всё хорошо и что мы движемся к светлому будущему, – широко улыбнулся я в ответ.
– Слушай, если у тебя нет никаких планов на Новый год, то может ты встретишь его со мной? – спросила подруга и тут же пояснила. – То есть со мной и моей семьёй. Мама много спрашивала о тебе…
Вот тебе и раз!
Ох, не любил я эти семейные ужины – отец хмуро смотрит на потенциального трахаря своей дочурки, а мать старается закормить гостя до ушей и побольше вызнать. По мне так лучше было вообще одному или с Зинчуковым на крайний случай, чем так… Но Тамара с такой надеждой смотрела на меня, к тому же помогала с организацией интеллектуальной игры и вообще…
– Лады! Спасибо за приглашение, обязательно приду! – я снова начал сушить зубы.
Тамара тоже мне улыбнулась, и мы закружились в танце под «Шизгару». Вскоре должен наступить семьдесят четвертый год, оставив позади семьдесят третий. Мы были молоды, веселы и отрывались как могли под задорную музыку.
По крайней мере, я старался изобразить из себя веселого, а между тем в голове начал формироваться план, как «познакомиться» с Гогой Рябым и помочь ему прекратить торговать наркотой. А заодно поручкаться с тем, под кем он ходит. Почему-то мне кажется, что мы с ним знакомы…
Глава 4
Тридцать первого декабря у нас с друзьями есть традиция – мы всегда ходим в баню…
Блин, вот как проснулся, так эта мысль и пришла первой. Никогда не любил этот фильм, а вот почему-то вспомнился он мне в понедельник тридцать первого декабря семьдесят третьего года.
Вспомнился и Женя Лукашин, и Надя Шевелёва. Не любил я этот фильм потому, что чувствовал всю фальшивость истории. Ну не мог в моём понимании рохля Женя вдруг ни с того, ни с сего превратиться в человека, способного на поступок. И чтобы начать активно бороться за человека, которого полюбил с первого взгляда? В тридцать шесть лет? Серьёзно? И учительница, которая несколько лет встречалась с серьёзным человеком и уже готовилась к замужеству, вдруг влюбилась в «алкоголика из Москвы»?
Да это вообще бред полнейший. И вся эта история наполнена фальшью до предела, начиная с фальшивого участия друзей и заканчивая чужими голосами озвучки. Гимном звучит только слом морального устоя – бухай и будет тебе счастье. Кривая вывезет…
Вот только какая кривая, ведь оба «влюбленных» героя ни хрена не знают друг о друге. Вдруг Лукашин никогда не опускает стульчак и громко пердит, сидя на диване с пивом в руках, а Надя храпит, как бензопила «Дружба»?
Эльдар Рязанов вообще был тем ещё провокатором – любил закладывать бомбы замедленного действия под устои общества. Взять хотя бы Деточкина и его посыл: «Человек может воровать, если будет часть сворованного отдавать на благотворительность». Или «Зигзаг удачи». В этом фильме показано как деньги выявляют истинную сущность человека, смысл таков – человек порочен, и только притворяется хорошим, а подвергни ты его испытанию, и никто этого испытания не пройдет, в фильме посыпались все, и все из-за денег.
А ведь человек вовсе не таков, каким его показывал Рязанов. Миллионы не бухали, не ходили налево, не предавали своих жен, да вот только разве их интересно было показывать? Ведь гораздо интереснее было показать, как «тепленькая пошла».
Гораздо интереснее было протолкнуть одну главную мысль – бухай! Когда у тебя встреча с друзьями – бухай! Когда у тебя счастье от скорой женитьбы – бухай! Когда у тебя горе от того, что невесту уводит какой-то полупьяный полупокер – бухай! Бухай и всё наладится!
Ведь оставшийся без денег и всего остального Лукашин не пошел в милицию, как это сделал бы каждый нормальный советский гражданин. Нет, зачем показывать адекватный алгоритм и учить зрителя – как можно поступить в похожей ситуации, когда можно извратить и сделать всё не так?
Почему я так взъелся на фильм, который выйдет только через два года? Почему я ворчу на пропаганду алкоголизма? Ведь и в моём времени подобного говна хватало, и когда запретили показывать курение по ящику, то в сериале «Интерны» каждая серия начала выходить с бухлом на первом плане. Да-да, под улыбочки и смехуёчки навязывалась мысль, что от стакана ничего не будет. А ещё потому, что результат подобной пропаганды лежал сейчас у меня на кухне на раскладушке и давал храпака так, что стекло в кухонном ящике позвякивало в такт.
Андрюха всё-таки решил сделаться посмелее и усугубил своё опьянение, хлебнув чистого спирта из фляжки знакомого в туалете. О чём только думал? Конечно же в тепле танцев его развезло в слюни. Мне пришлось утаскивать друга на горбу, чтобы доброхоты из дружинников не заставили Курышева встречать утро в вытрезвителе.
Кое-как поймал такси и еле-еле уговорил таксиста взять на борт «слегка подвыпившего студента». Да-да, как в старом анекдоте: «Молодой взъерошенный человек засовывает голову в дверь аудитории: – Профессор, вы примете зачёт у слегка подвыпившего студента? Профессор хмуро: – Ну могу принять. Молодой человек оборачивается и кричит назад: – Всё нормально, я договорился! Заносите!»
В такси пришлось держать голову однокурсника в холоде, высунув на улицу, чтобы не блеванул в салоне. За это Андрюха отблагодарил меня получасовым вызовом Ихтиандра в туалете. Ихтиандр не вылез, зато чуть протрезвевший однокурсник перестал рваться уехать к Веронике и тихо уснул на раскладушке в кухне.
После справления нужды, душа и чистки бивней я замутил завтрак. Яичница с поджаристой колбасой – что может быть лучше для желудка вечноголодного студента? Да чтобы колбаса была именно поджарена с двух сторон, чтобы потом её можно было ножичком порезать и отправить похрустывающую в рот.
После моего налета на кухню и шкворчания яичницы Андрюха не смог остаться в стороне. Он распахнул глаза, а я широко улыбнулся:
– Вставай, вечно молодой, вечно пьяный! Сейчас завтракать будем!
Свежего хлеба в это время уже было не достать – люди занимали очередь в булочную чуть ли не с ночи. Конечно, никому не хотелось остаться в Новогоднюю ночь без черного хлеба, без которого селедочка с луком не так хорошо заходит. Но у меня было полбуханки вчерашнего, которая после помещения на двадцать секунд в разогретую духовку выглядела свежее свежего.
– Ох, что же было вчера… – простонал Андрюха, картинно положив ладонь на лоб.
– Ой, где был я вчера – не найду, хоть убей! Только помню, что стены с обоями. Помню, Клавка была и подруга при ней, целовался на кухне с обоими, – пропел я голосом Высоцкого.
– Издеваешься? Да? Вот так вот над другом изгаляешься, – страдальчески проговорил Андрей, принимая горизонтальное положение и стараясь лишний раз не крутить шеей.
– Да как же над тобой не издеваться? Ты полночи мне нервы трепал, так дай хоть сейчас душу отвести. Знаешь, у меня раньше знакомый был, так у него жена – умница. Она никогда не пилила загулявшего мужа за пьянки, укладывала его спокойно спать, а вот наутро… В общем, такую ему головомойку устраивала, что он и не рад был вчерашнему. А ещё всё падало на больную голову и горящие трубы… Так и добилась того, что в страхе перед предстоящими промываниями мозга, он отказался от водки насовсем.
– Да? Это какие-такие у тебя друзья?
– Ну, в прошлой жизни, – ухмыльнулся я и добавил. – До университетской.
В это время раздалось щелканье замка в прихожей. Я невольно насторожился. Скрипнула дверь.
– Свои! – раздался голос Зинчукова. – Ваша дядя пришла, литр кефира принесла!
Я выдохнул и только тут заметил, что неосознанно сжимаю в ладони нож. Когда только успел схватить? Андрюха недоумённо смотрел на меня.
– Хлеб порезать нужно, – пояснил я свои пляски с ножом и добавил громче: – Андрюх, ты вставай, а то разлёгся тут, как барин.
Спецом погромче заявил, чтобы Зинчуков понял – я не один. Поэтому ему лучше включить легенду про дядю и племянника. Эта легенда уже неплохо сработала на дотошных соседках, должна она сработать и на похмельном друге.
В это время прихожая наполнилась звуками просыпающегося в берлоге медведя. То раздевался Зинчуков. Конечно, переигрывал отчаянно, стараясь показать себя неуклюжим и неловким. Всё-таки он великовозрастный дядя, а не просто так, хрен с горы. То, что этот "хрен с горы" мог бесшумно пробежаться по снежному насту и даже не спугнуть прикорнувшего под кустом зайца, Андрюхе лучше не знать.
– Привет! Что у вас тут? – Зинчуков завалился в кухню, краснощёкий с улицы, сверкающий белозубой голливудской улыбкой.
– Дядя Тёма, это мой друг и однокурсник Андрей Курышев, – показал я на лохматого Андрюху, который в скором порядке пытался собрать раскладушку, комкая и сворачивая в трубу матрац с покрывалом и подушкой. – Это дядя Тёма, то есть Артём Григорьевич.
Андрюха в смущении то пытался вновь бороться с постельными принадлежностями, то протягивал руку в качестве приветствия, то ерошил волосы. В семейных трусах по колено и майке Андрюха выглядел забавно. Совсем как персонаж из "Крокодила" который неожиданно проснулся и вышел покурить на лестничную площадку.
– Отставить суету! – скомандовал Зинчуков. – Давай поручкаемся, а потом всё остальное! – пожав руку Андрюще, он протянул мне две авоськи с покупками, завернутыми в коричневую бумагу. – Пельмяш, тут колбаса, сыр, майонез, овощи и горошек. Всё это пойдёт на стол в качестве праздничного ужина. Шампанское и лимонад оставил в машине, так что тебе нужно сделать заход.
– Так это одеваться нужно, – хмыкнул я.
– Как раз к этому времени чайник закипит. У меня там ещё печенье "Юбилейное" и шоколад. Так что давай, не отлынивай. А я пока твоему другу "похмелятор" замучу.
– Не надо, – попытался было проблеять Андрюха. – Я сам как-нибудь.
– Надо, Федя, надо! – голосом Шурика из всем известного фильма ответил Зинчуков.
Вот у Гайдая всегда была насмешка над пьяницами, а вовсе не выказывание их героями. Взять хотя бы "великолепную троицу" – Труса, Балбеса и Бывалого… Так у них в каждом фильме идет какой-нибудь провал. И пусть не всегда по вине зеленого змия, но зачастую его присутствие было. И пропаганда шла как раз другая, в отличие от пропаганды Рязанова.
Пока я одевался, то слышал, как Зинчуков объяснял Курышеву рецепт "похмелятора":
– На самом деле всё просто. Берешь литровую кружку. Наполняешь до половины теплой водой. Туда идет одна ложка пищевой соды, потом две ложки уксуса. Видишь, пузырьки пошли? Это уксус гасит соду. А теперь ещё ложку сахара бухнуть, чтобы не так противно было. Вот тебе и весь "похмелятор". Конечно, лучше было бы рассолом, но откуда у студента рассол? Пей-пей, чего рожу кривишь?
Я ухмыльнулся, представляя сморщенное Андрюхино лицо. Да уж, не надо было вчера пить. Эта мысль меня всегда посещала, когда в своём времени просыпался после бурных посиделок. Но это всё в прошлом. Сейчас я не выпиваю как раньше до "военной" нормы – упал, значит, хватит. Сейчас на меня алкоголь не оказывает прошлого влияния. Могу выпить два литра водки, а потом ещё по канату пройти и не пошатнуться.
Как мы выяснили с Зинчуковым и Вягилевым, у меня очень активно вырабатывался фермент с причудливым названием алкогольдегидрогеназа. А уже эта штука расщепляла этанол, превращая его в ацетальдегид – яд и канцероген. Тот, в свою очередь, довольно быстро превращался в уксус и в итоге разлагался на воду и углекислый газ. То есть набухался, потом в туалет сходил, вылил и выпердел всё, что скопилось и переработалось, а дальше снова трезвый. Только напрасный расход продукта, получается.
Я вышел на улицу и поёжился. По утреннему Ленинграду спешили люди. Кто-то торопился в магазин, чтобы докупить продукты к праздничному столу, кто-то мчался с выпученными глазами, чтобы успеть купить подарки родным и близким.
Причину, по которой Зинчуков меня послал в круглофарый "Москвич-408", я увидел на заднем сидении, рядом с ещё одной авоськой. Из-под полосатого коврика высовывались корешки бумажных папок.
Зинчуков оставил за мной решение – поднимать документы или нет в квартиру. Он решил на всякий случай их не брать, вот и отправил меня, чтобы я сам занес их домой. Так как я за собой никакой слежки не чувствовал, то мог спокойно поднять папки наверх. Можно было бы оставить и в машине, но вряд ли сейчас Андрюхе есть дело до каких-то документов, что я спрячу в комнате.
Уже потом, когда спровадим нашего молодого гостя, будет время разобраться с тем, что привез Зинчуков. Когда поднялся наверх, то со стороны кухни раздавалось весёлое позвякивание.
Мда, не только за папками меня отправил Зинчуков. Он ещё напомнил о том, что в большой семье клювом не щелкают. Он с совершенно независимым видом трескал мою порцию яичницы и колбасу. Даже не поблагодарил, когда я положил авоську с бутылками в углу.
Я взглянул на бледного Андрюху:
– Ты как? Полегчало?
– Ага, более-менее, если хочешь, то ешь мою порцию, – он подвинул тарелку ко мне. – Я чаем обойдусь, в меня ничего пока не лезет.
– А могу я съесть эту порцию, – отозвался Зинчуков, но я был проворнее.
Перехватив движение руки, я выхватил тарелку в последний момент.
– Не, ну если хочешь, то тоже угощайся. Яичница – бомба, честно говоря, – проговорил Зинчуков так, словно сам стоял у плиты.
– А вот угощусь, ведь даже по внешнему виду чувствуется рука мастера, – хмыкнул я в ответ.
Так, с шутками-прибаутками-подколками-подковырками прошел наш завтрак. После завтрака Андрей засобирался домой. Вроде как дома по шапке получит потому, что не явился. Так что надо быть как штык.
Мы проводили гостя, Зинчуков сказал дежурное "рад знакомству" и после мы остались одни.
– Твой друг рассказал, что тебя едва не повязали на наркоторговле? Неужели ты занялся этим самым?
– Да нет, это меня пытались подставить, – хмыкнул я в ответ. – Вот только тот, кто пытался подставить, сам и влип в этот мёд.
– И как же это произошло?
Я рассказал про случай с Женькой-барыгой и как поставил его на путь истинный. Заодно про подлость Гребенщикова поведал. Слегка приукрасил свою роль во всей этой постановке, вроде как "коршуном бросился на испуганного Борьку и втихаря подкинул ему наркоту". Зинчуков покивал одобрительно.
Pulsuz fraqment bitdi.