© Анастасия Гумберт, 2022
ISBN 978-5-0056-1397-4
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
1.
Деревню с городом соединяло две дороги: одна вела в деревню, другая из. Расстояние между ними было не меньше десяти километров и проехать по ним могло не больше одной машины. Запрещалось даже въезжать на них на другом малом транспорте (мотоциклы, велосипеды), и даже пешие прогулки необходимо было вести по рядом протоптанной тропе.
Эти дороги сделали еще во время второй мировой, чтобы люди, бежавшие из деревни, никак не смогли пересечься с теми, кто направлялся туда.
Шел 1958 год. Стояла приятная майская жара. Работа в полях шла полным ходом, но все из наших, кроме Сашки, были освобождены от труда на всё лето из-за предстоящих экзаменов. Ему было уже 17, и из-за того, что он бросил школу два года назад, отец заставил его трудиться. Но, нужно сказать, что к этому времени он уже почти перестал быть частью нашей компании. Человек он был странный, мягко говоря, завистливый и скрытный, и, повзрослев, стал лишь нашей тенью. А любовь всей его юности предпочла нашего общего друга – Глеба. Оттого его и понесло.
В конце февраля он от злости выбежал из клуба в одной рубахе и, догнав Глеба через пол улицы, с истошным воем отхлестал того по лицу. С того дня они особо не ладили и предпочитали не пересекаться. Надо сказать, что эмоции эмоциями, но вот правоты в его действиях нет и не было. Единственным человеком, который знал о его любви к Кате – был я. Но я молчал, потому что тоже в тайне ее любил. А еще молчал, потому что уважал его девушку Злату, и дружбу с ней, и любил ее как сестру, и расстраивать ее не хотел. Вот так и никто еще долго не знал истинную причину раздора Глеба и Саши.
В то же время из-за границы вернулся мой старший брат, и мы с ним начали покуривать травку. Так и я выпал из компании почти на месяц.
В конце марта ко мне, вся в слезах, прибежала Злата.
– Гера… – Злата навзничь, словно растаявший пластилин, пала к моим коленям. Я стал нежно водить рукой по ее пшеничным волосам. Они пахли молоком и весной. Меня накурило.
– Ты напоминаешь мне щенка, – я, по своей привычке, улыбнулся уголком рта и не сводил с нее взгляда. В тот момент она казалась мне такой прекрасной, словно застывший водопад, по которому стекают лучи весеннего солнца.
– Он не любит меня, Гера…
Я затаил дыхание, пытаясь ощутить все формы ее тела и насладиться, но я видел, как ее потрескавшиеся губы все еще пылали движением, а на школьный воротник тихонько катились слезы. Она не останавливалась и мне нужно было сосредоточиться, чтобы понять, что случилось, но ее холодная рука на моей ноге заставляла думать совсем о другом…
– …Он признался, что влюблен в Катю! Я лишь ее замена. Я ненавижу их. Ненавижу их обоих! – я продолжал молча вглядываться в ее лицо, – теперь я понимаю, почему с Глебом у них так вышло…
– Глеб ничего не знает, – мгновенно она вскочила на ноги, изумленно уставившись на меня, словно в зеркало.
– Я скажу ему, – шепотом, еле слышно, Злата вымолвила эти слова.
Когда она сказала это, внутри меня что-то надломилось, в глазах появились мутные пятна, похожие на пыль. Я видел, как она, почти бегом, выходила из моей комнаты. Я успел схватить ее руку и тяжело примкнул к ее, повторюсь, потрескавшимся губам.
Под тусклым светом керосиновой лампы я держал в своих ладонях теплые, набухшие от возбуждения груди. Я жил. Чувствовал жизнь своей бледной кожей. Но, после, Злата быстро засобиралась, и я до сих пор помню ее встревоженные глаза.
Только после ее ухода, после того как она вышла из ограды моего дома (я, опешив, наблюдал за ней из окна) я понял, что был у нее первым.
2.
Она тоже была у меня первой.
Всю ночь я был беспокойным, выкурил несколько забитых травой косяков. На последнем вышел на скрипучее крыльцо на заднем дворе дома. Именно оттуда был виден самый чистый восход солнца: небо, располосованное на части ярко-кровавыми нитями. Морозно.
Я был очень виноват перед Златой, я знал, что наша ночь доставит ей проблем, но ее тело на вкус как молоко и конфеты, ее волосы – летний зной, ее губы, наивные, отточенные… Решено, нужно идти и объяснить все Саше самому. И тут я вспомнил о Кате, о ее чистых серых глазах, вспомнил и о том, как возненавидел он Глеба, и понял, что мне конец.
Все эти утренние и накуренные мысли принесли мне только страдания, никакого решения я не принял и просто лег спать, еще долго смотря на керосиновую лампу.
Все решилось следующим днем. В одиннадцать часов утра в мою комнату явился Саша. От него несло перегаром, особенно я ощутил это, когда он нагнулся ко мне и стал целовать в лоб.
– Ты ж друг мой, Гера! Единственный! Ты не Глеб, ты меня не предашь…
У меня защемило сердце. Собравшись с силами, я поднялся с кровати, натянул коричневые брюки и затянул ремень.
– Стряслось что-то? – обрубил я.
– Да разве обязательно случиться что-то должно, чтобы я к другу своему пришел? – он сел на край кровати и с прищуром стал смотреть на меня. Меня охватил страх, ведь все вело к тому, что он уже знал обо мне и его девушке.
– При наших обстоятельствах – да.
– Наших обстоятельств? Каких обстоятельств? О чем ты, Гера?
– Мне не нравится твой тон.
– Слушай, я вообще по делу к тебе. Скрывать не буду, я знаю, что ты тоже любишь нашу Екатерину…
– Это не так.
– Не перебивай. У меня есть мысль. Подставить Глеба.
– Для чего?
– Ну смотри: мы делаем так, что Глеб с Катькой разбегается. Она пострадает, поплачется, но, пройдет время, и все, что ей останется – это быть с кем-то из нас.
– Это глупая, детская идея. И с чего ты вообще взял, что даже при таких обстоятельствах она будет с кем-то из нас?
– А с кем же еще ей быть?
– Я пас, друг. Протрезвей.
Конечно, его идея была глупой, но я выдохнул. Ведь он ничего не знает. Пока не знает. С ним нужно быть осторожней, это я точно понял, поэтому раздумывал, как мягче ему отказать и спровадить домой. Раздумывать, как его отговорить от этой мысли вообще я даже не стал пытаться. Его глаза были залиты местью и алкоголем. А еще больной любовью. Я тоже любил Катю, но то была чистая, добрая, ничего не просящая взамен любовь. И даже, как я понял в тот момент, больше братская любовь. Она была мне как сестра. Никакой похоти.
– Неужели тебе не прельщает перспектива быть рядом с ней? Не верю, – Саша не унимался. Из кармана отцовской фуфайки он достал небольшой бутыль с самогоном и сделал несколько больших глотков прямо из горла, затем протянул бутыль мне, – На, выпей.
– Мне это ни к чему, я еще не завтракал. Да и родители дома.
– Трус! – насмешливо выдавил он.
– И пусть. Жить мне это не мешает.
После безуспешных попыток меня уговорить и напоить, Сашка наконец-то решил меня оставить в покое, покинув дом через задний двор, искренне надеясь, что никто не увидит его выходящим из моего двора. Я занялся домашними делами, стараясь абстрагироваться от происходящего. А к вечеру я твердо решил навестить Глеба.
В то время он жил со своей бабушкой. Хорошей, но больной от старости, женщиной. Ее муж, дед Глеба, умер в прошлом году, и ей нужен был уход. Подойдя к старому, повалившемуся набок, дому, я впал в ступор. Я понял, что совсем не знаю, что ему сказать, но что-то сказать обязательно должен.
Я еще долго наблюдал за единственным окном в доме, где горел свет. За этим окном мой дорогой сердцу друг занимался домашними делами: вот он поставил у окна еще не зажженную свечу, а рядом с ней кувшин с оранжевым напитком, напоминающим облепиховый морс (я ненавидел облепиху и ясно почувствовал ее неприятный запах, который мне придется услышать, если я войду в дом). Затем он подошел к побеленной печи и стал помешивать деревянной ложкой что-то в кастрюле. В то время у нас у всех были деревянные ложки, разного размера и с многочисленными росписями. Чем больше у тебя в доме деревянных ложек и чем ярче и интересней они расписаны – тем в большем достатке жила семья. Вдыхая всю эту атмосферу, наблюдая за плавными и размеренными движениями своего друга, я все больше ощущал, как мне это дорого. Я знал, будь он на моем месте, он бы примчал ко мне, выпалил все как на духу, и прикрыл меня от бед своей крепкой спиной. Решившись, я подошел к дому, постучал в окно. Глеб сразу увидел меня и с искренней улыбкой удалился из комнаты.
– Дружище! Я так рад тебя видеть, проходи, – мы крепко обнялись и прошли на кухню, где стоял приятный аромат куриного бульона и свежих дров, – Где ты пропадал? Катька говорит, что и в школе тебя не видно.
– Да, знаешь, отцу опять плохо с сердцем стало, пришлось с домашними делами помогать. Еще и брат вернулся, с ним время проводил, – про траву я, конечно же, ему говорить не стал, он не из таких, не понял бы.
– Жаль дядю Борю, но он человек крепкий, оправится, не переживай, – Глеб оставил помешивать суп и сел рядом со мной, по-товарищески, похлопав по плечу.
– Самое страшное уже позади.
Военные годы оставили на всех большие рубцы, которые никак не могут затянуться. Мне повезло – мой отец вернулся живым и поэтому я здесь. В этот момент стало стыдно, что после такого мы способны создавать такие нелепые проблемы.
Я помню, мы тогда просидели с Глебом около двух часов, отужинали с его бабулей, и, оставшись снова вдвоем, выпили домашней настойки. Мы болтали обо всем, наши души были родственными. Вот только я так и не осмелился рассказать ему.
3.
В днях тоже есть пространство. И здесь под словом «день» не имеется в виду отрезок времени от восхода до заката солнца. День как вечность для твоего тела, его пространство обволакивает тебя, привязывает к себе, и ты постоянно чувствуешь ответственность перед ним – не перед людьми, которые тебя окружают, не перед самим собой, а перед этим вечным днём. Ты чувствуешь себя ужасно, если позволил пропустить или провести плохо какой-нибудь из них.
Вспомни, наверняка у тебя было, что ты проспал двадцать четыре часа, а то и больше. Чаще, после такого, по обыкновению, ты открываешь глаза, чувствуешь себя разбитым и ругаешь за такое поведение. А всё потому, что день не такой уж и хороший, он коварен, и если ты делаешь что-то по своей воле, без его участия или согласия, он обязательно тебе отомстит.
Это его пространство дает тебе жизнь и убивает тебя. И вот ты уже стоишь на коленях, и молишь о прощении, впопыхах, потому что, как только сядет солнце, прощения тебе точно не добиться. Нельзя просто так взять и забыться в этом пространстве, думая, что это твоя свобода. Это тюрьма. Тюрьма в твоей голове, бесконечный круг завораживающих мыслей, не остановить их, ибо забыть – значит перестать существовать. Этого-то я и хотел.
После встречи с Глебом я проспал около двадцати часов и, проснувшись, понял, что мне нужно уехать. Сбежать. Скрыться ото всех. Так мне было стыдно.
Но я вернулся. Больше не потому, что бежать было некуда, я понимал, что эти мучения у меня внутри и вместе с этой деревней это не покинет меня.
Я вернулся к ужину. Мать накрыла на стол, а отец угрюмо сидел в углу комнаты.
– Прости, отец.
– Я очень долго размышлял, какое наказание придумать. Но, скажи спасибо своей матери, ее слова заставили меня отказаться от этой мысли, – небольшая пауза, отец пронзал меня взглядом исподлобья, в этом взгляде было все: от презрения до обиды и прощения. Затем он тяжело вздохнул, – так что передай своему брату, чтобы возвращался домой.
– Но он был не со мной, отец…
– Как? – почти взвизгнула мать на кухне, и тотчас оказалась возле нас с округленными глазами. Я тоже был в недоумении.
– Он был на своей койке, когда я уходил. Мы не обмолвились и словом.
– Я сказала отцу, чтобы не трогал вас, так как если что-то и заставило вас уехать – то это уже наказание! И так вы оба платите мне за мою доброту?!
– Ма, я уезжал один, честное слово, – мне пришлось повысить тон, чтобы они поверили, – у меня и в мыслях не было расстроить вас.
– Но все же ты расстроил, – подытожил отец.
Мы сели ужинать в полной тишине. Я читал в глазах родителей страх, что их сын снова покинул дом. Они не доверяли даже соседним селам и деревням, а уж о другой стране и речи быть не могло. Отец считал, что настоящая и спокойная жизнь течет только в нашей деревне. Ведь она была одной из немногих деревень, которой удалось избежать разгрома и нападения во время войны. И мать была с ним в этом солидарна.
Разошлись мы так же молча. Я по тихой закрутил косяк и вышел на излюбленное крыльцо, надев дедову телогрейку. Дед у нас погиб в 46-м, отец рассказывал, что мужик он был мировой, и меня любил больше своих сыновей. Только этого я не помню. Мне было около трех лет.
Неподалеку от соседского забора я разглядел две фигуры, направляющиеся в мою сторону. Успел докурить и стал вглядываться в эту уже весеннюю темноту.
– Погляди, я и не сомневался, что мы застанем его на этом месте! – я услышал звонкий и радостный голос Глеба и тихую улыбку Кати. По телу разлилось горячее спокойствие.
Когда они уже дошли до меня, мать затушила последнюю лампу в их спальне. И почему они не стали искать нас?
– А вы чего Егора оставили? – Глеб сел на ступеньку ниже от меня, а Катя, словно котенок, взобралась к нему на колени.
– Вы видели его? Где он? Родители себе места не находят после сегодняшнего.
– В старом амбаре за домом Шуры. Что стряслось?
И я как на духу начал трындеть о своей усталости, о чувстве вины перед родными, о том, что совсем себя ощущать перестал, что мое существование – пустая трата энергии. Но ни слова о ночи со Златой. Я сказал, что устал, решил уехать, но я слаб на такие поступки.
Катя молча смотрела на меня с налитыми слезами глазами, в то время как Глеб сжал кулаки и жилки на его лице стали ходить туда-сюда.
– То есть, ты хотел уехать, не сказав мне ни слова?
– Прости, друг, если бы я мог сказать больше, ты бы меня понял.
– А почему Егор ушел именно тогда, когда ты решил пропасть? Это странно, – это были первые слова Кати после «привет».
– Ты права, солнышко, это странно, но он здесь и это уже хорошо. Я схожу к нему.
– А еще я в той стороне сегодня Сашу видела, они разве общаются? Он шел со стороны амбара, той дорогой, весь взъерошенный, даже не глянул на меня, – и тут я по-настоящему испугался. Что, если он что-то сделал с Егором? Что, если узнал обо всем и решил мне так отомстить? Нет, ребятам точно нельзя идти со мной. Особенно Кате.
– Ты сильно встревожился после Катиных слов, друг, ты что-то не договариваешь?
– Просто мало ли что ему может взбрести в голову. После того случая с тобой я уже ничему не удивлюсь, – я выдохнул, поняв по их глазам, что они поверили мне.
Мы еще немного поболтали, а затем я проводил их до дома Глеба (он был по пути) и направился к чертову старому амбару, не зная, что думать. Весна чувствовалась, чувствовался и страх.
4.
– Я не вернусь домой, пока ты не скажешь мне, что ты натворил. И мне никого не будет жаль, ни отца, ни мать, ни тем более тебя. Мне нужна только правда.
Мой брат был не в себе. Костяшки на его правой руке были сбиты, кожаная куртка, которую он привез из Канады, была порвана в предплечье и запачкана. Злость пропитала все его тело и, когда он отвел голову в другую сторону, я увидел состриженный клок с его головы.
– Мы немного повздорили, а он просто двинулся и видимо решил мне так насолить, ничего серьезного.
Страх. Страх. Страх. Страх. Страх. Страх. Страх.
– Я слышал ваш разговор пару дней назад. Бабу не поделили? – обстановка накалялась, мне хотелось пасть к его ногам, жалеть и просить прощения…
– Не надо так о Кате, она здесь не причем. Я же говорю, он был пьян, а я его разозлил.
– Ты не стыдишься врать даже собственному брату.
– Зачем мне врать тебе?
– Ах, да, надурил ты всех, у тебя получилось, – он продолжал курить, сидя со своей приторной ухмылкой и не верил мне.
Страх. Страх. Страх. Страх. Страх. Страх. Страх.
– Что он наговорил тебе? – я присел на корточки к Егору и заставил посмотреть его прямо мне в глаза, – скажи.
– А важно ли, что он сказал? Я видел, как его девушка выходила из нашего дома поздно вечером.
– Ты же знаешь, мы друзья, она просто жаловалась на Сашку, вот и всего…
– А ты был накурен и переспал с ней.
Страх. Страх. Страх. Страх. Страх. Страх. Страх.
Я отвел глаза и поднялся.
– Да.
Долгая, приторная, удушающая пауза. Я не знал, куда себя деть. Стоял как вкопанный в этом амбаре, несло навозом, жухлым сеном и потом.
– Нам до утра лучше не возвращаться.
– Но родители будут переживать.
– Если мы вернемся сейчас – это ничего не изменит. Пусть спят.
Мы не остались ночевать в амбаре, брат потащил меня к своему дружку Жоре, тот был известный алкаш, гнал самогон и спаивал всю деревню за три копейки. Он сходу начал нам свою душу изливать, достал еще два граненых стакана и тут же принялся их наполнять, а мы были и не против.
К слову, дома у этого Жоры тоже стоял стойкий запах пота, самогона и даже слышались еле уловимые нотки сена. Так что ничего не изменилось, разве что стало тепло. Тепло и внутри, и снаружи (терпкий напиток настойчиво заполонил все тело).
– …а я-то когда в комнату вошел – сразу почуял, что-то здесь не ладно…
Брат еще ни разу не взглянул на меня, он обходил стороной мое тело, когда поднимался из-за стола, и словно мысленно затыкал уши, когда я начинал болтовню.
– …красивой она была, это точно. Чтоб вы знали, я и тогда понимал, что бабы красивей у меня не будет, но такое простить я не мог. Ну не мог я! – Жора стукнул стаканом о стол и капли самогона растеклись по столу.
Красивая женщина предала Жору, и он выставил ее за дверь. Отправил с ребенком в другую деревню. Мужику, с которым она предалась похоти, отрезал пальцы на правой руке, а ее заставил смотреть. Только одного он понять не мог: невыносимей смотреть на его лицо, чем на отрубленные пальцы.
– А ты малой, с чем думаешь во взрослую жизнь выходить? Сейчас наверняка одни девки на уме, – и громкий, грубый смех разлетелся по всей кухне, брат ухмыльнулся, – глаза у тебя чумные, тебе проспаться надо или гробить себя перестать. Не вечно ты молодой.
На этом я решил, что хватит с меня этой пьяной болтовни, поблагодарил чудака за ночлег и ушел в соседнюю комнату. Всю ночь смотрел в потолок. Там звездная пыль и мертвые кометы.
Около четырех утра я начал замерзать и встрепенувшись от резкого шороха около моей койки – окончательно открыл глаза. Жора – наполовину будучи под моей кроватью – катал стеклянные бутылки.
– Что ты там? – со злостью сказал я.
– Заначка у меня тут была… никак не могу отыскать.
На кресле в углу, свесив длинные худые ноги, спал мой брат. Его модные узкие брюки и свитер крупной вязки выглядели на фоне всей мебели в этом доме пьяными. Хотя пьяным как раз было здесь все, кроме его одежды. Жора, завидев, с какой печалью я разглядывал брата, подсел ко мне на кровать, да так близко, что наши колени соприкоснулись как у влюбленных.
– Не держи на него зла, он человек другого расклада, здесь ему не раскрыться, – сказал он.
Я молча смотрел в его покрасневшие от усталости и алкоголя глаза, русые кудрявые волосы завитками свисали на его лоб, по лицо, белому, словно только вчера выбеленная печь, бегали тени от восходящего солнца. В то утро я был заторможен как никогда. Голова была пуста от мыслей, а глаза жадно разглядывали то, что могло предложить им мое тело, находясь в том или ином пространстве.
– Я ни о чем таком и не думал.
– Нет, меня не проведешь. Я знаю, что твои родители думают по этому поводу – они хотят держать вас обоих подле себя всю их жизнь. Получается, и ты, хоть и в своей голове, но все же не отпускаешь его. А это значит, что свободным он себя почувствовать не может.
– Нет, так не получается.
– Алкоголь меня безумным не сделал! – вскрикнул он.
К чему он вообще начал этот разговор, мне было непонятно. А потом в голове слово за словом проплывал их ночной разговор: отчетливый голос моего брата на взрыв шепотом вторил, что все здесь сводит его с ума и как только начнет стоять теплая погода – он тут же уедет отсюда без оглядки. Все эти воспоминания возбудили во мне тревогу. Я стал в спешке натягивать брюки и свою плотную байковую рубаху, чтобы выйти на улицу и закурить.
– … «человеку надо быть свободным и больше смерти страшиться рабства»,1– сказал Жора и вышел из комнаты.
5.
Я вернулся в школу и все пошло своим чередом: занятия, веселье на переменах, искренние улыбки товарищей, поддержка, отсутствие страха. На день рождения Глеба мы всей компанией собрались в нашей любимой беседке у реки. Мы часто сидели там нашей компанией, приносили домашнее вино или самогон и сидели до утра. Это было беззаботное время.
Сейчас настоящая оттепель, начало апреля. Едва растаявший снег превратился в слякоть и приоткрыл под собой жухлую прошлогоднюю траву. Я отчетливо слышал и ощущал на своем теле запах весны. Я знал, как рождается этот запах, но каждый год не переставал ему удивляться и наслаждаться. От низкой влажности воздуха небо было ясно голубое, солнце стояло высоко, от того его лучи согревали нас вместе с домашним вином, и талая вода ручейками сбегала вниз с небольших холмов.
Река, у которой располагалась наша беседка, протекала внизу деревни. То была узкая река с крутым берегом и видом на густой лес. Зимой, когда реку покрывал плотный слой льда, мы часто перебирались с отцом и братом на тот берег, чтобы раздобыть ель на новогодние праздники. А весной, мы приходили в эту самую беседку и любовались таянием льда. С тех пор мне больше не приходилось ощущать от отца подобного тепла, мне думалось, что я совершил какой-то проступок, от чего мой отец больше не хочет проводить со мной время. А потом уехал мой брат и я мог видеть отца только рано по утрам, если выгляну в окно своей комнаты. Только сейчас я начинаю понимать, что испытывали мои родители, отправляя своего сына в другую страну. Они всегда и повсюду ожидали опасность. Мне кажется, что привычка испытывать страх и переживать за любое событие – это именно от них, оттуда, из детства.
Переходим на водку! – вскричал Сашка.
И Глеб пошел спускаться к реке, где бечевкой привязал авоську с напитками. Я спустился за ним.
– Мне тут письмо пришло, – Глеб протянул мне свернутый в пять раз желтый листок бумаги.
«Настоящая справка выдана гр. Петрушенко Г. В. в том, что он зачислен в Сентябре 1958 года в Великолукский сельскохозяйственный институт.»
– Это мне вчера пришло, – подытожил он. А у меня сил не было даже оторвать взгляд от этого куска бумаги.
– Ты уже Кате сообщил?
– Нет, боюсь пока, не пустит она меня. Ей еще год учиться.
– Я бы тоже не пустил.
– Вид у тебя унылый, Гера, я рассчитывал на твою поддержку. Что думаешь?
– Я думаю не дело это, все вот так на середине пути бросать.
– А что бросать? До отъезда еще четыре с половиной месяца, я как раз здесь все дела окончу, Катьку успокою и в путь. Не хорошо мне тут, места себе так найти и не смог за эти годы после школы. Все, что меня здесь держало, так это дед с бабкой, да Катька, а сейчас дед умер, дом бабушкин совсем прогнил, родители наконец-то созрели ее к нам забрать. Так что, обязательств здесь у меня уже и нет.
Pulsuz fraqment bitdi.