А Соня ни разу не вошла к матери, пока она была между жизнью и смертью. Она созналась Тобольцеву, что у неё такой непобедимый ужас перед смертью, что она даже на умирающую боится глядеть.
Наконец опасность миновала.
– Но не скрою от вас, – сказал доктор Катерине Федоровне, – её сознание никогда не вернется…»
– Боже мой!!
– Не плачьте!.. Не терзайтесь напрасно. Теперь это – малое дитя… Мозг её дремлет… Ей нужно сладкое… Балуйте ее… Она недолго протянет…
Катерина Федоровна рыдала безутешно.
Тяжелые дни настали для семьи Тобольцевых. Черные крылья смерти ещё веяли над Минной Ивановной. Она лишилась языка и одной руки. Идиотская улыбка не покидала её лица, оживлявшегося только при виде еды и лакомства. Пришлось нанять ещё сиделку, которая кормила её и ходила за нею, как за младенцем. Но Катерина Федоровна не переставала относиться к больной с такой же нежностью и высокой любовью, как будто мать могла ещё узнавать её и ценить её ласку.
Часто Катерина Федоровна высылала из комнаты больной сиделку и по-старому садилась у ног матери на табурет. «Мамочка… милая, милая мамочка!» – вырывался у неё вопль, когда она, схватив руки старушки, глядела полными отчаяния глазами в её лицо, тщетно ища в нем следов её угасшей души: «Простите меня!.. Верьте, мамочка, что я ни минуты не хотела вас огорчать… Верите ли вы? Прощаете ли вы меня?»
– А-ла-ла-ла… – без конца и смысла неслось в ответ.
Она приникала лицом к рукам матери и рыдала долго, страстно, пока не уставала плакать.
И она полюбила эти мучительные часы наедине с безумной больной. Она верила, вопреки разуму, что где-то, в глубоких безднах Бессознательного, поглотивших индивидуальность её матери, эта душа ее, хоть и подавленная, чувствует «хоть одним краем» её безграничную скорбь, её раскаяние, её тоску об угасшем «я» дорогого существа. И эта мысль давала Катерине Федоровне силу жить по-старому… Зато отношения с Соней были ужасны.
– Я видеть её не могу! – говорила Катерина Федоровна мужу. – Она отняла у меня мать, отняла у Души моей покой… Если бы не её лживость и распущенность, этого горя не случилось бы… Ах, молчи! Не защищай ее… И не жалей! Она того не стоит…
Соня давно сбежала бы, если б не страсть к Тобольцеву. Эта страсть заставляла её глотать все унижения и оттягивать назревавшую развязку день ото дня. Тобольцев был с нею теперь невыразимо нежен.
Соня часто плакала на его груди, и эти сцены кончались поцелуями, от которых высыхали слезы в прелестных глазках. Но в такой напрягавшей все нервы атмосфере даже дивный характер Тобольцева стал неровным. Соня это почувствовала первая. Он стал рассеян и нетерпелив. Как-то раз он сказал ей: «Соня, ты решила игнорировать Катю? Я не разбираю вопроса, кто из вас виноват. Но она – здесь хозяйка. Ты не хочешь сделать к ней навстречу хоть один шаг?»
Соня побледнела, и ноздри её дрогнули.
– Ни за что!
– Почему же? Она любит тебя по-старому, я в этом уверен. Она только слишком настрадалась.
– Нет! Нет!.. Я сама её ненавижу!
– За что?! – поразился Тобольцев.
Соня упрямо молчала… Он пожал плечами и вышел из комнаты. А она разрыдалась. Она не могла ему простить, что он думает только о жене.
Не прошло и месяца, как Соня объявила Тобольцеву, что она приглядела себе комнату и на днях переезжает.
– Вот как! С кем же ты будешь жить?
– Что за вопрос? Одна, конечно…
– А почему бы тебе не жить… с Таней, например?
Лицо Сони передернула злая усмешка.
– Благодарю покорно! Я никогда не дружила с женщинами. Особенно с такими… передовыми…
– Ха!.. Ха!.. Это Таня передовая? Бог с тобой, Соня! Я был бы спокоен за тебя. Таня – хороший человек!
Ее глаза сверкнули.
– Прошу не беспокоиться!.. Я не полоумная и, слава Богу, на своих ногах стою…
Она ненавидела Тобольцева в эту минуту. Она надеялась, что он будет её удерживать. А если нет, то все-таки он поймет всё удобство их встреч при этих новых условиях. А он… подкидывает ей Таньку! Эту противную девку, с которой у неё ничего нет общего…
– А что скажет на это Катя?
– Ах, мне все равно! – крикнула Соня и заплакала.
Но Тобольцев видел так много слез кругом, что чувствительность его уже притупилась.
Он никак не ожидал, что это известие так расстроит его жену. Любовь Катерины Федоровны к сестре вдруг вспыхнула с прежней силой.
– Это невозможно, Андрей! Я не отпущу ее!..
– Почему? Да и фактически ты этого не можешь сделать. Она почти совершеннолетняя.
– Она погибнет! Удержи ее… Поговори с ней…
– Что за нелепость, Катя?! Если она так не приспособлена к жизни, что погибнет, как только переступит порог нашего дома, то на неё надо махнуть рукой! Не такое теперь время, чтоб нянчиться с лишними людьми.
Она гневно закричала:
– Тебе легко так говорить! Не твоя сестра. А я за неё перед Богом отвечаю и перед своей совестью… Стыдно, Андрей!.. Я не ожидала этого от тебя…
Бледная, подавленная, она вошла в комнату Сони.
– Соня… Что я слышу? – мягко заговорила Катерина Федоровна, подсаживаясь на диван. – Неужели к моему безысходному горю о маме ты хочешь прибавить мне новое – разрыв с тобой? Чем я заслужила такую обиду? Почему ты хочешь уйти?
Соня была застигнута врасплох. Тиская мокрый от слез платок и не глядя на сестру, она призналась, что жить здесь тяжело. На все расспросы, однако, она молчала.
– Боже мой! Тяжело жить в семье! Если б год назад мне сказали, что так случится, я бы не поверила… – Она вдруг заплакала. Соня глядела на нее, потрясенная.
– Я не держу тебя… Ты не маленькая. Я только прошу: подожди хоть полгода! Маме не долго жить… Легко ли тебе будет думать потом, что тебе не было подле, когда она умирала?
Соня осталась.
Катерина Федоровна осыпала её ласками, делала ей подарки, покупала ей билеты в театр… Соня всю вражду свою перенесла теперь на Тобольцева. За один месяц её личико словно стаяло. В злых и печальных глазах притаилось что-то жуткое…
– Где ты проводишь все вечера? – раз спросила её сестра.
– У меня есть новые знакомства.
Катерина Федоровна тяжко вздохнула, но промолчала.
Но как-то раз, в праздник, когда Катерина Федоровна спала днем, Соня потребовала от Тобольцева объяснения. Личико у неё было больное, и голос срывался истерическими нотками.
– Ответь мне откровенно, тебе будет все равно, если я исчезну из вашей жизни?
– Смотря по тому, как ты исчезнешь, – добродушно ответил Тобольцев, шуткой стараясь предотвратить истерический припадок, который он предчувствовал. – Если ты выйдешь замуж по любви, мы с Катей будем очень рады…
– Оставь Катю в покое! Говори об одном себе… Тебе будет все равно, если я покончу с собой?
– Соня, не распускайся! Я этого не люблю… Кто так говорит, тот никогда с собой не покончит…
– Значит, ты хочешь, чтоб я отравилась?!
Он засмеялся.
– О, женственность! Вот она – ваша логика!
Он обнял ее, но она была как деревянная.
– Я на днях исчезну, – глухо сказала она.
Он поцеловал её ушко с недоверчивой улыбкой. Вдруг она положила ему руки на плечи. И он был потрясен красотой её лица, полного трагизма. Из её черных зрачков глядела на него, казалось, вся обнаженная пред ним, вся отдающаяся ему несложная девичья душа, с её неодолимым инстинктом любви, с её беззаветной жаждой счастья.
– Ты любишь меня? – расслышал он шепот её разом высохших губ.
– Люблю… – бессознательно ответит Кто-то за него. Кто-то сильный, темный, которого он не знал. И он задрожал.
– Как ты меня любишь?
Он молчал, тяжело дыша. «Боже мой! Какое безумие!» – протестовал растерянно его рассудок.
– Хочешь ты, чтоб я тебе отдалась?
– Хочу, – опять помимо его воли сказали его губы, сказали властно, твердо, без колебаний.
И вдруг жалкий лепет рассудка стих… Они глядели друг другу в зрачки. Вне времени, вне пространства, вне условностей, разделявших их до этого мгновения… Как будто ничто не отделяло их от той минуты, когда в темной передней, год назад, она, обхватив его руками и прильнув к нему всеми точками своего гибкого тела, шептала: «Возьмите меня и убейте потом! Все равно…» Исчезло вчера, не представлялось завтра… Было только сейчас… вот этот божественный миг…
– Что это за сцена? – раздался неожиданно голос Катерины Федоровны. – Что у вас за лица? Что вы тут делали?
Тобольцев провел рукою по глазам, словно просыпаясь.
– Гипнотизмом занимались.
– Вот нашли время!.. Там Лиза с маменькой приехали. Примите их, ради Бога! Адя проснулся…
Тобольцев вышел с женой и не оглянулся на Соню.
Вечером он собрался уезжать. В передней, как призрак, стояла Соня.
– Куда ты едешь?
– В театр с Лизой. А что?
Она топнула ногой.
– Опять с нею? Лиза!.. Лиза!.. Днем Лиза, вечером Лиза… Каждый день Лиза… Это невыносимо, наконец!.. Я ненавижу ее… А я всегда одна, одна… Нет! Не могу больше! Останься или возьми меня с собой!
– Пожалуйста… Ты одета?
– Это все равно!.. Я еду!..
Тобольцев не забыл этого вечера между двумя ревнивыми женщинами, ненавидевшими друг друга. «Нет, я готов сбежать из собственного дома! С этим надо покончить!»
Но Соня выскочила уже из колеи. Она диктовала условия, она ставила требования, она точно с петель сорвалась. Она не хотела отпускать Тобольцева к Лизе и никуда без себя.
Между ними было ещё одно объяснение. Соня прямо спросила его: бросит ли он для неё жену, если она ему отдастся?
– Никогда! – твердо ответил он. – Какое безумие, Соня! Неужели я сам дал тебе повод к таким мечтам? Меня убить мало, если так! Да, я не скрою, что ты прекрасна… И бывают моменты, когда эта красота опьяняет меня, сводит меня с ума… Милая, Соня, если б сейчас мы очутились на необитаемом острове вдвоем, то рай настал бы на земле!
– Уедем, – прошептала она, задыхаясь.
– А Катя?
Она топнула ногой и бешено закричала:
– Какое мне дело до нее? Я тоже хочу счастия!
Он на секунду побледнел, захваченный мощью этого голого инстинкта.
– У тебя нет сердца, Соня… Но я тебя не осуждаю… Нет!.. Но и меня пойми: я люблю твою сестру и ценою ее страданий и гибели не согласен купить свое удовольствие. Я вообще виноват перед тобой… Своим легкомыслием я допустил вырасти этим мечтам… Я один, повторяю, виноват безмерно… Не ты… Но прошу тебя забыть…
Она протяжно, странно закричала, как бы от боли… Потом, не дослушав его, встала, озираясь, словно ища чего-то. Потом пошла к двери.
– Ну хорошо… Ну ладно… – задыхаясь, с какой-то сумасшедшей улыбкой сказала она и, кивнув головкой, скрылась.
А он, как разбитый, упал на диван. «Это становится опасно, – понял он. – Опасно для всех троих… Такое положение длиться не может!.. Нравится она мне? О да! Желаю ли я обладать ею? О да! Несомненно… Она стала действовать мне на нервы. Я её вижу во сне… Но этого я не сделаю! Я не мормон. Наконец, я не люблю ее! Я люблю Катю. Каприз не есть любовь. Влечение обладать чудным женским телом не может в моей душе перевесить страха страданий для Кати, когда откроется вся эта… „грязь“… по ее, Катиной, терминологии. Я не могу ставить на карту счастье жены из-за чувственного каприза, который исчезнет через три месяца связи. О да! Я знаю себя! Соня слишком элементарна, чтоб желать её дольше. А драма какая выйдет!.. Брр… Подумать страшно! Нет, я не эротоман, не герой Пшибышевского…204 Довольно безумия!..»
«Куда ушла она? – через час спрашивал он себя, когда, не дождавшись Сони, они сели обедать. – Куда могла уйти она?.. Неужели?..» Нет! Он гнал эти мысли… Хоть она и истеричка, но покончить с собой она не решится… Она для этого слишком бесхарактерна.
Наступил вечер. Сони не было. «Куда она девалась?» – испуганно спрашивала Катерина Федоровна.
– Ах, да мало ли у неё знакомых!?
Но сам он тоже потерял спокойствие. Вечером побывал в двух театрах. Сони не видел. «Может быть она уже дома?»
Ему отворила жена.
– Я думала, вы вместе…
– ещё рано… Нигде не кончились спектакли. Ложись, пожалуйста, спать! Я подожду ее.
Тобольцев задремал одетым на диване.
Его разбудил стук пролетки по промерзшей мостовой. Кто-то подъехал. Он вскочил. Было два часа. У окна он разглядел фигуру Чернова, который садился в пролетку с поднятым верхом. «Ну, слава Богу!» – была первая мысль Тобольцева.
Он прислушивался… Соня не звонила. Соня пришла с черного хода. Он расслышал её крадущиеся шаги.
Тогда сердце его забилось… Она была у Чернова… Почему она крадется? Ей есть что скрывать…
Он вдруг встал, отворил дверь в её комнаты и вошел. Соня закричала от неожиданности.
Он подошел, взял её за плечи и повернул к свече её лицо. Черные круга окаймляли её как бы ввалившиеся глаза. её губы пересмякли. Волосы растрепались. Лиф был кое-как застегнут, а ворот и совсем криво, как будто она торопилась одеваться.
О, как знаком был ему немой язык этих мелочей!
В первое мгновение она растерялась, потом вдруг закрыла руками залившееся краской лицо. Он злобно засмеялся.
– Уйди!.. Оставь меня!.. Я тебе ненавижу! – прошептала она.
Он вышел, не оглядываясь и все так же зло смеясь.
Развязка назревала.
На другой день Соня с утра ушла на уроки и ни с Тобольцевым, ни с сестрой не видалась. Узнав от прислуги, что барышня вернулась в два часа ночи, Катерина Федоровна изменилась в лице. «Этому надо положить конец!..»
Она вышла гулять, как всегда, в два. Не успела она завернуть за угол, как Чернов с Соней позвонили у подъезда. Соня провела Чернова к Минне Ивановне. Больная не узнала его, как никого не узнавала.
Но Чернов был потрясен до глубины души… Он любил старушку искренно и надеялся почему-то, что для него именно не угасла её душа. Он упал на стул и разрыдался.
Катерина Федоровна, возвращаясь с прогулки, встретила кухарку, бежавшую в лавочку, и взяла у нее ключ от кухни. Она не звонила, чтобы не тревожить няню, тоже отдыхавшую в этот час. Через черный ход она вошла в переднюю и остановилась как вкопанная.
Чернов сидел на подоконнике, в цилиндре и в пальто, и плакал, как женщина, закрывая лицо руками. Соня в шляпе и бурнусе стояла перед ним, положив ему руку на плечо.
– Ну, полно, перестань! – ласково, но нетерпеливо говорила Соня. – Она сейчас вернется… Я не хочу, чтоб она тебя встретила…
– Что это? – Катерина Федоровна всплеснула руками. Сердце её бурно застучало.
Соня и Чернов дрогнули всем телом. Он встал и снял цилиндр.
– Я был у больной… Вы… вы не можете мне помешать любить её и…
– Вон! – страшно крикнула Катерина Федоровна, вдруг багровея и указывая ему рукой на дверь. – Вон! Чтоб ноги вашей не было здесь, пока я жива!..
Но Чернов не двигался и глядел на неё холодно и нагло.
– По какому праву ты его оскорбляешь? – тонким голосом закричала Соня.
Катерина Федоровна обернулась к ней лицом. Губы её прыгали, но ни одного звука не вылетело из стиснутого спазмами горла. Вдруг голова её затряслась, и все лицо задрожало.
– Выбирай! – расслышала Соня. – Я… или этот мерзавец… Из-за него все несчастие… А ты смеешь… говорить ему «ты»?.. Вон! (Она сверкнула глазами на Чернова.) Если вы… придете ещё раз… я велю дворнику… вышвырнуть вас за дверь…
– Соня?.. Что ж ты молчиш-шь? – вдруг выпалил Чернов.
Катерина Федоровна глухо крикнула.
– Скажи своей сестре, что гнат-ть меня поздно… Разве я не жених твой с этой же ночи? – подчеркнул он.
Соня, внезапно побледневшая, не успела раскрыть рта, как сестра вне себя кинулась к ней и ударила её по щеке.
– Дрянь! Дрянь! Подлая! – исступленно закричала она.
Соня ахнула и закрыла лицо руками.
Чернов порывисто обнял ее.
– Как вы смеете? Так вы др-рать-ся?..
– Вон! Уходи, подлец, уходи! Или я задушу тебя…
– Пойдем-м, Соня! Нам-м здесь нет-т места… У тебя нет-т родных! – с великолепными интонациями, как на сцене, сказал Чернов и распахнул дверь подъезда. Обнимая одной рукой талию Сони, рыдавшей на его плече, он взмахнул цилиндром с вызывающим видом, и оба они исчезли. Дверь хлопнула за ними. А Катерина Федоровна упала на стул в истерическом припадке.
Перепуганная сиделка кинулась в банк, за Тобольцевым.
Катерину Федоровну уложили в постель, послали за доктором. Тобольцев был в отчаянии. Жена его бредила и никого не узнавала.
– Плохо! – сказал ему доктор, ничего, впрочем, не объясняя. Но Тобольцев сам понимал, чем грозит такое потрясение женщине, которая кормит.
Двое суток это был сплошной ужас. Тобольцев рыдал и не отходил от постели жены. Нянюшка, Лиза, Анна Порфирьевна, Капитон – все толклись в квартире. Капитон плакал навзрыд, так что даже Фимочка была озадачена. «Ей-Богу, коли я помру, он так горевать не будет», – говорила она всем. Таня и Лиза Дежурили у больной, их сменяла нянюшка. Тобольцев был невменяем от горя.
Наконец опасность миновала, и все вздохнули свободно. Один только маленький Адя дольше всех расплачивался страданием желудка и блажил невыносимо. Инстинкт материнской любви, мощный и всесильный, восторжествовал в душе и в организме Катерины Федоровны, спасая её от безумия.
– Теперь Соне остается одно: повенчаться с этим негодяем, – сказала она мужу.
– С какой стати? – возмутился Тобольцев. – Добровольно ухудшать и без того глупое положение?.. Если человек сделал одну ошибку, к чему впадать в другую?
– Бог знает, что ты говоришь! Ведь если она будет женой Чернова, кусок хлеба у неё останется, и никто в неё не бросит камнем. А теперь кто она? Любовница пьяницы? Боже мой! Думала ли я когда-нибудь, что благословлю судьбу за то, что мать моя безумная? – И она заплакала.
– Полно, Катя! Не надо делать драмы из водевиля… Что она взяла этого пьяницу в минуту отчаяния, это, конечно, очень грустно. А что ты хочешь её на всю жизнь с ним связать, вот это действительно преступно. И поощрять этого я не стану!
– Что же ты хочешь делать? Я просто голову теряю, Андрей…
– А там будет видно…
Он уехал в гостиницу, где жил Чернов.
Там давно поджидали этого парламентера и волновались, почему он так долго не едет. Прежде всего из-за паспорта Сони и её вещёй… Чернов отправил по почте резкое письмо Тобольцеву, требуя бумаги Сони, потому что без бумаг её не держат нигде и она должна побираться у знакомых, ища ночлега. «Потрудитесь прислать вещи ее, ей даже рубашки переменить нельзя… И там остались в её комнате, в комоде её собственные заработанные деньги…» – «Вот это самое главное», – усмехнулся Тобольцев, когда на четвертый день прочел, наконец, это письмо, провалявшееся на его письменном столе. «Бедная девочка, глупый ребенок!» – думал он по дороге.
Он ещё за дверью расслышал крупный разговор «новобрачных».
– Эт-то глуп-по! Наконец, они обязаны…
– Не возьму! Не возьму ни копейки, – кричала Соня. – Ничего никто не обязан… И ты не смей требовать! А то я поверю Андрею, который говорил, что у тебя один расчет…
«Вот так медовый месяц! Ха!.. Ха!..» – подумал Тобольцев.
– Твой Андрей – свин-нь-я! – негодующе выпалил Чернов.
В ту же секунду Тобольцев распахнул дверь.
– Я легок на помине, – сказал он, холодно улыбаясь с порога.
Чернов не ответил на поклон. Он стоял, открыв рот и выпучив глаза. Соня же сильно покраснела, до слез.
– Здравствуй, Соня, – спокойно и почти весело сказал Тобольцев и с рыцарской любезностью поцеловал робко поданную ему руку. Не спрашивая позволения, он сел в кресло рядом с Соней, сидевшей на диване; поставил на стол свой цилиндр и стал стягивать перчатки. Усмешка порхала вокруг его рта. Чернову он руки не подал.
Тот стоял в стороне, выпятив грудь, выкатив глаза и раскачиваясь на каблуках с довольно глупым видом.
– Прежде всего извиняюсь перед тобой, Соня, что задержал вещи и бумаги. Вот твой паспорт, вот твои деньги… А вещи перешлю по твоему адресу… Я не знаю, где ты будешь жить.
– Что за воп-прос-с?! Здес-сь, конечно!..
Тобольцев бровью не двинул, как будто Чернова в комнате не было.
– А письмо я прочел только вчера, потому что Катя лежала без памяти и была на волос от смерти. (У Сони вырвалось движение.) Упрекать тебя в случившемся я не буду… Это бесполезно. Я только предупреждаю тебя: Катя любит тебя по-прежнему, озабочена твоей судьбой и спрашивает, что ты намереваешься делать дальше?
– Эт-то удив-ви-тель-но!!! Как – что дел-лать?.. Вен-чать-ся со мной!!! Вот-т что она будет дел-лат-ть!
Соня молчала, бледная и подавленная, низко опустив голову. Ненавидеть сестру она могла все-таки только в минуты аффекта, но не сейчас, выслушав все эти великодушные предложения. По правде сказать, этого она не ожидала. Она думала, что от неё отрекутся, что она сожгла за собой корабли.
Тобольцев вытянул под столом ноги, откинулся на спинку кресла, заложил руки в карманы брюк и сощурился на Чернова.
– Я говорю не с вами, а с Соней… А вы этого, кажется, упорно не хотите понимать?
– Соня и я – теперь од-но! – напыщенно сорвалось у Чернова.
Лицо Сони передернулось.
– Молчи! – крикнула она любовнику.
– Нет! За-че-м мол-лчать? Вот-т ещё!!! Когда господин-н положения теперь я?! Соня и я – теперь одн-но!..
– Не понимаю, – дерзко усмехнулся Тобольцев. – В природе этого не бывает… Даже сиамские близнецы считались за двух людей, с совершенно определенной индивидуальностью у каждого. А вы, насколько я вижу, не приросли друг к другу…
– Прош-шу без ш-шуток!.. Мы на днях вен-ча-емся… И… volens nolens205 Катерине Федоровне придет-тся считат-ться с этим родством-м… Если она не желает, чтоб Соня от неё отреклас-с-сь сама… Д-да!.. Потому что Соня никогда не войдет-т туда, где враждебно относятся к её муж-жу…
Тобольцев переложил ногу на ногу. Ни один мускул не дрогнул в его лице. Волнение свое он выдавал только тем, что теребил перчатку.
– Соня, от тебя я не слыхал ещё ни одного слова, а пришел я сюда только затем, чтоб выслушать тебя. Ты, конечно, не дитя. Ты вольна распоряжаться своей судьбой… Я должен тебя только предупредить, как Катя смотрит на весь этот инцидент… Ты сделала в аффекте ошибку… Да! Но роковой и непоправимой её мы не считаем. Ты можешь ехать в Петербург…
– Эт-то черт знает-т, что такое! – вспылил Чернов.
– Поступить в консерваторию, на курсы. Это дело твоего вкуса… и работать для своего будущего… Если бы оказались… последствия этой ошибки, и это вздор! Твое дитя будет всем нам так же дорого и близко, как ты сама…
Соня закрыла лицо руками и заплакала.
– Безвыходных положений не бывает, Сонечка. Когда ты захочешь вернуться в нашу семью, ты будешь принята с радостью… И ни одного вопроса… как будто ничего не было! Помни, Соня, самое главное: жизнь твоя ничем не загромождена. Всё это призраки и предрассудки. Будущее перед тобой!.. Ты найдешь со временем истинное счастье и благословишь сестру за то, что в ту минуту, когда ты стояла на распутье, с отчаянием в душе, она протянула тебе руку, как друг и мать, которую она тебе заменяет… Она просит у тебя прощения за резкость свою… вызванную страхом потерять тебя и любовью… да, любовью, за которую она сама чуть не поплатилась жизнью. Я кончил…
Настала внезапная тишина, нарушаемая рыданиями Сони.
Тобольцев коснулся рукой её колен:
– Поедем со мной, милая деточка! Забудь эту ложную гордость… Катя ждет тебя.
Чернов тяжело дышал и глядел, не мигая, выкатившимися глазами на Тобольцева. Но тут он не выдержал. Он понял вдруг, что дело его может быть проиграно. Это было так неожиданно, что он был сразу сбит с позиции. Он испугался.
– Соня! – крикнул он в неподдельном отчаянии. – Да что же эт-то такое? Почем-му ты молчиш-шь? Почему ты его не прогониш-шь? Скажи ему, что ты меня любиш-шь!.. Вот и все… Разве ты меня не любиш-шь? – жалко заторопился он.
Она молча, не переставая плакать, положила свои пальчики на руку Тобольцева, лежавшую на её коленях. Потом, отняв от глаз платок, кинула ему взгляд, от которого сжалось его сердце. Столько в нем было любви и отчаяния!
Дух занялся у Чернова, когда он перехватил этот взгляд. Он вдруг понял все. Ноги у него ослабели разом, и он сел на стул, жалкий и растерявшийся.
Вдруг Соня поднялась: «Едем… Я хочу с нею примириться!.. Но я не останусь у вас… Мне стыдно в глаза глядеть… прислуге даже… Найди мне комнату, Андрюша…»
Чернов вскочил. Он дрожал всем телом:
– Ты хочеш-шь с ним уехать? Ты меня бросаеш-шь?.. Я не пущу тебя!.. Не пущу!.. – С выкатившимися белками он схватил Соню за платье.
Тобольцев презрительно улыбался.
– Ты с ума сошел? – гордо крикнула Соня и ударила любовника по руке. – Как ты смеешь меня не пускать?
– Ты – моя!.. Я не уступлю ником-му над тобою своих прав-в! – кричал Чернов, задыхаясь. – Я знаю, зачем-м он тебя увозит… Ему досадно, что я тебя взял-л… Он сам об этом мечтает… О! Я вижу его насквозь!.. И тебя тоже… – Он был в исступлении. Он словно с петель сорвался. Он был даже страшен в эту минуту. – Ты не к сестре поедешь, а в номера… чтоб ему отдаться… Но я тебя задушу собственными руками!.. Ты от меня не уйдеш-шь!.. Сделай только шаг отсюда…
Соня побледнела. Тобольцев злобно засмеялся.
– Вот тебе лучшая иллюстрация будущности, которую ты себе готовишь… ещё не женившись, он заявляет о каких-то «своих правах» даже на жизнь твою… Как будто ты его собственность! Когда ты выйдешь замуж, он будет тебя бить…
– Вы лжете! – дико крикнул Чернов.
– А, может быть, тебе эта необузданность нравится?..
Соня вспыхнула. Стрела попала в цель. Ревность Чернова её ничуть не оскорбляла, а делала его интереснее в её глазах и даже как бы ближе.
– Успокойся, – сказала она, кладя ему руку на плечо. – Я дала тебе слово венчаться и слово сдержу. Но я не хочу скандала. Катя и Андрюша правы во всем… И я сейчас даже не понимаю, как это все дико и… безумно вышло! До свадьбы мы с тобой не будем видеться…
Чернов обхватил её плечи и зарыдал.
– Соня, не уходи!.. Соня… Я знаю, что они тебя не отпустят-т… Если ты уйдеш-шь, Соня, я застрелюс-сь!..
– А есть ли у тебя револьвер? Я могу тебе одолжить его на этот случай.
Но эта жестокость была уже лишней. Чернов, ничего не слыша, упал в кресло. Он истерически рыдал.
Соня надела шляпу и пальто и вышла с Тобольцевым.
Когда они позвонили у подъезда, Катерина Федоровна с убитым лицом сидела у ног матери на табурете. Увидав Соню, она вскочила, ахнула и кинулась ей на грудь.
Обе сестры молча обнимались и плакали. И только в эту минуту, потрясенная до глубины души, Соня почувствовала всю силу привязанности Катерины Федоровны…
И поняла она также, к своему ужасу, что никогда не хватит у неё духу построить свое счастье на горе этой великодушной женщины! С отчаянием встретила она веселый взгляд Тобольцева… Боже мой! Во что обратится её жизнь теперь, когда рухнула заветная мечта?.. «Лучше бы я умерла!..»
Бедная, легкомысленная стрекоза, опалившая крылышки и беспомощно гибнущая в пыли жизни, на большой дороге!.. Никогда уже не подняться ей в лазурную высь, навстречу солнцу…