Егорча шаманил. Сидел на самой дальней от избы островной косе. Каменная гряда уходила полого в воду, выгибаясь чуть влево, словно гигантский хвост доисторического зверя. Вечер был безветренным, озеро зеркальной гладью лежало подле ног, простиралось вдаль. Чуть левее горбатился темным холмом сумрачных елей Эхо-остров.
От него будто тянуло постоянно ощущением промозглой сырости и неясного по своему происхождению холода. Даже при жаркой летней погоде. Егорча знал место на своем острове, с которого следовало кричать слова. Если при этом обернуться в сторону Эхо-острова, то причудливым эхом обратно возвращались даже длинные фразы, порой чуть искажаясь в конце. Поначалу это было особенно жутко.
Подле Егорчи на плоском камне курился дымком костерок из можжевелового лапника.
Скрестив ноги и чуть раскачиваясь, Егорча словно парил над гладью озера, уносясь мысленно в далекие воспоминания из своего прежнего прошлого, когда он еще был Егором Балазейкиным. Постепенно стирались из памяти многие моменты тех лет, что столько времени мучили Егорчу кошмарами. Особенно долгими зимними ночами сквозь тревожный сон под треск поленьев в печи.
Лешего прошлой осенью Егорча все же похоронил. Нашел в себе силы вернуться на то место на следующий день. Сперва разделал и вывез сохатого, после долго копал яму возле покойника. Превозмогая тошноту и отвращение, спихнул Лешего палкой, наскоро закидал землей и больше в то место не возвращался. Старался обходить стороной даже ближайшие окрестности, выбираясь зимой на лыжах вглубь материка для охоты.
Егорча рассказал после Пахому про этот случай, указал даже примерное место, где закопал Лешего. Пахом задумчиво кивал головой.
– Это ты молодец, паря. Справедливость, можно сказать, восстановил что ли.
– Страшно, Пахом. Спать не мог потом неделю почти. Боялся чего-то.
– Ну а ты как думал, Егорча. Это тебе не по дичи дробью садить.
– Ага.
В тот вечер они долго сидели с Пахомом в избушке за столом. Стоял морозный декабрь, самое преддверие Нового года, и Пахом привез с собой водки. Выпивали далеко за полночь. Пахом пришел на «буране», разведать насчет берлог. На следующий день пошли на лыжах, и Егорча указал ему по своим приметкам пару на близлежащих островах.
Как раз ближе к весне и задрал Пахома шатун. Мужики после рассказали Егорче. Толком никто из них не ведал подробностей, однако выходило так, что Пахом в одиночку да с похмелья ушел в лес, да так и не вернулся. Нашли уже после, спустя неделю. Ладно, хоть жил бобылем, горевать особо некому.
С тех пор Егорча вовсе отшельничал. Ни с кем из местных такой дружбы, как с Пахомом, он не водил. Встречался если только случайно. В мае, примерно раз в неделю, стрекотали в островье моторки. Местные приезжали на нерест щуки.
Генка Щукин вышел с поезда и огляделся. Раннее утро, заспанная станция. Никого. Оставалось еще километров восемьдесят пути. Придется выходить на дорогу и ловить попутку. Возможно, кто из лесовозов подберет. Раньше ходил рейсовый автобус, сперва ежедневно, это еще в Генкином детстве, потом всего пару раз в неделю. Четыре года не ездил Генка в деревню. С тех пор как умерли бабушка с дедушкой. Да и жизнь мегаполиса засосала, что называется.
Закинув на плечо сумку с нехитрым скарбом, Генка в последний раз оглянулся на уходящую вдаль нитку железной дороги, отсвечивающую в рассветных солнечных лучах, повернулся и зашагал к проселку. Если удачно попасть на попутку, то часа через два три он будет на месте.
Генка бежал. Бежал от того, что окончательно запутался. В первую очередь в себе. Не складывалась личная жизнь у Генки уже который год. Последние полгода ругались со Светкой отчаянно. Поздние возвращения с работы, постоянные командировки, постоянная нехватка денег.
Генка не находил в себе сил объяснять, что для того, чтобы хоть что-то получить, надо сначала постараться. То ли Светка не хотела понимать, то ли действительно не понимала, но Генка каждый вечер слушал одно и то же про кучу успешных знакомых. Начинал срываться, кричал, чтобы нашла уже себе другого, поуспешнее, так сказать, и перестала его пилить. В общем, скандалы еще те.
А вчера Генка переполнился после очередной бессонной ночи с криками и швырянием посуды. Наскоро оформил недельный отпуск на работе, взял билеты на поезд и отправился прочь из города. В родные места далекого детства. План был таков: приехать неожиданно к троюродному дядьке, взять моторку и на острова, где когда-то рыбачили с дедом. Отдохнуть в тиши и забвении. Подумать.
Генка не прошел и двух километров по дороге в сторону деревни, как его, несмотря на раннее утро, нагнал уазик. «Летучка» из гаража леспромхоза. Везла запчасти из райцентра.
Выйдя возле дядькиного дома, Генка в первый раз за долгое время по-настоящему улыбнулся. Дядька сидел на крыльце с утренней папиросой.
– Племяш! Здорово! Какими судьбами?
– Да вот. Собрался, дядь. Давно не был.
– Давно, давно. Молодец племяш. Ну проходи, чаи гонять будем. Надолго ли?
– На недельку, дядь.
– И то хорошо.
Сидели у дядьки на кухне, пили чай из огромных кружек.
– Ты, Генка, могилки-то посети стариков своих. Помнишь, где лежат?
– Помню, дядь. Сегодня и отправлюсь. Моторку дашь мне? На острова хочу сгонять на несколько дней.
– Дам, конечно, какой разговор. Замотался поди совсем в своих городах? Вид нездоровый у тебя, Ген, честно говорю.
– Не то слово, дядь. За тишиной приехал. Устал, сил нет.
– Оно и видно. К завтрему соберем тебе все в лучшем виде. Поедешь хоть порыбачишь, как в стародавние времена с дедом. Я-то не могу, видишь, на неделе, работа, мать ее. Да и сам давно не ездил на острова-то. Поблизости сети кидаю.
– Спасибо, дядь.
– Места-то помнишь?
– Конечно.
– Ну, добро.
Генка выступил утром, как и планировал. Дядька собрал ему тушенки, картошки, заварки. Сети, удочки, мазь от комаров. С бани принес завернутую в плащ старенькую двустволку.
– На Медвежьем заночуешь?
– Ага. Изба там стоит еще? Обычно там с дедом ночевали.
– Стоит, полагаю, куда ей деться-то. Я, правда, и не знаю, кто из наших туда наведывается. Раньше вроде Пахом на тех островах промышлял, дак нет Пахома теперь. Так-то у него бы спросить как раз.
– Да ладно, разберусь, дядь. Места знакомые все же.
– Ну, давай. Когда обратно будешь?
– Денька через три-четыре вернусь.
– Добро.
На озере было спокойно. Легкая рябь. Утреннее солнце бликовало на воде, а Генка был счастлив. Так и мчал, крепко сжимая румпель мотора и улыбаясь. Вот и большое озеро позади. Впереди маячат очертания островов. Давно тут не был, ох, как давно. Генка сбавил ход, вошел в проливы, вспоминая про гряды и отмели, которые когда-то еще показывал дед. Петлял проливами к Медвежьему острову. Проверить избушку, пройтись по острову. Потом можно и удочку покидать. Ушицы сварганить. Красота.
Генка приглушил мотор метрах в пятидесяти от берега, притабанил на веслах, чтобы ненароком не наскочить винтом на прибрежный камень. Выскочил на мелководье, подтянул лодку. Вроде здесь должна быть изба. Чуток углубиться в чащу, а там и она, скрытая от постороннего глаза. Если не знать, то и с берега никак не увидеть. Подхватил с переднего сиденья ружьишко. Пойти проведать, а после за скарбом вернуться.
Избушка стояла. Надежно укрытая в окружении густолапых вековых елей. Однако, судя по всему, изба не пустовала. На теплой с ночи печке Генка обнаружил сковородку с жареной щукой, посуда на столе, чья-то теплая одежда, прочая утварь. Такое чувство, что в избе кто-то живет постоянно. Хотя, сколько себя помнил Генка, когда они раньше с дедом приезжали сюда с ночевкой, избушка была прибежищем немногочисленных рыбаков и охотников из местных. И то только тех, кто про нее ведал.
Странно. Генка осторожно открыл дверь, шагнул наружу и замер. Прямо в лицо ему смотрело дуло автомата.
Особое внимание Егорча уделял практике огня. Происходило это как раз на каменистом мысу вдали от избы. Вечерами, когда гладь озера зеркалом простиралась вдаль и бликовала в лучах закатного солнца. В такие моменты Егорча позволял себе ничего не делать некоторое время. Представлялось, словно внутреннее освобождается от любой заботы и от любой мысли. Освобождение достигало нужного, когда исчезало ощущение собственного тела. Словно не сидишь на плоском камне, нагретом за день солнечным теплом.
В таком состоянии Егорча начинал с острой четкостью ощущать, будто он невесомо парит над землей, над озером. И словно нет ни одной мысли, которая могла бы его отяготить или отвлечь. В такой момент Егорча протягивал руки к бездымному пламени. Костер из сушняка он загодя разводил тут же, подле ног, на камне. По первости удавалось лишь чуть касаться быстрых языков пламени и то совсем ненадолго. Со временем практика позволила Егорче словно окунать руки в огнище. Жара не чувствовалось, скорее доброе тепло, дающее какую-то особую внутреннюю силу.
Сегодня Егорча возвращался с уткой. Снял ее с автомата одним выстрелом в протоках. Ощипать, осмолить, выпотрошить и на костер. Славное варево будет к обеду.
Стрекот пока еще далекой моторки Егорча заслышал загодя. Благо день был тихий. Пока шел к избе, прислушивался. Мотор на средних оборотах приближался. Кто-то точно проливами, аккуратно пробирался к Егорчиному острову. Похоже, не из местных, если с опаской идет промеж частых каменистых гряд, полого уходящих под воду с частых островных мысов.
Последний взгорок Егорча преодолел почти бегом, петляя чуть заметной тропой меж вековых светлых сосен. Так и есть. Сквозь деревья внизу моторка. Один человек в ней. И точно к приплеску, от которого, если ведать, до избы рукой подать сквозь прибрежное густолесье. Егорча перехватил автомат под правую руку и стал осторожно спускаться вниз, к заимке.
Точно, видать, не из местных. Мотор заглушил загодя, по мелководью на гребях, осторожно. Движения какие-то угловатые. Сразу видно, что не привыкший лодку затягивать, без сноровки управляется. Все это Егорча наблюдал скрытно, укрываясь в прибрежном ельнике и отчего-то не торопясь выходить навстречу непрошеному гостю.
Вот он вразвалочку пошел точно к заимке, видно, что не в первый раз – ведает, где должна быть. Может, кто-либо из тех, что иной раз возвращаются в родную деревню навестить памятные места, связанные с воспоминаниями детства и юности.
Укрываясь в густом прибрежном ельнике, Егорча проследил за тем, как незнакомец, насвистывая, дошел до заимки. Стоял, оглядывался, словно вспоминая что-то. Аккуратно открыл дверь, зашел. Звякнула посуда внутри.
«Это перебор», – подумал Егорча, осторожно подбираясь к самой избушке. Приезжий, не ведая обычая, нагло хозяйничал внутри, осматривая чужие вещи как свои после долгой отлучки. Неслышным скользящим шагом Егорча преодолел последние метры и остановился напротив двери. Как раз в тот момент как пришелец посунулся было наружу. Немая сцена длилась секунд пять.
– Кто такой? – спросил Егорча, не собираясь покуда опускать автомат.
– Я это. Генка я. Приехал вот. Места навестить.
– А почто хозяйствуешь?
– Дак это. С дедом ездили сюда. В детстве еще. Вот приехал. Отдохнуть.
Голос незваного гостя срывался, вздрагивал. Егорча вдруг устыдился его столь явного страха. Опустив автомат, кивнул в сторону костровища:
– Ладно. Ты это. Пойдем, чаю попьем. Расскажешь, что к чему.
Егорча споро развел костерок, плеснул воды из ведра в закопченный чайник. Генка бросился было помогать.
– Сиди уж, ладно. Гость, будем считать, – улыбнулся в первый раз Егорча.
– Ладно, – Генка тоже несмело улыбнулся, присел на краешек скамьи подле стола, возле костровища.
– Сам-то откуда? – спросил Егорча после минутного молчания, глядя на разгорающиеся язычки пламени под чайником.
– Дак с Москвы. По отцу-то родня отсюда, с деревни. Вот, мелким был, в гости к деду возили летом в эти места. Рыбалили вместе. На эту избу как раз, бывало, заезжали ночевать.
– А сейчас что? Детство вспомнить приехал. Отпуск поди?
– Да, типа того вроде. Сбежал, знаешь. Дядька у меня тут остался в деревне. К нему приехал, моторку взял и на острова.
– От чего бежал-то? – спросил Егорча, чувствуя, как поднимаются откуда-то из памяти его собственные воспоминания двухлетней давности.
– Да устал, знаешь, от сложностей. Не ладится в городе последнее время. С женой опять же нелады. По работе. В смысле из-за работы пилит. Устал.
– Бабы, бабы. Одно и то же, по сути. Меня, кстати, Егор-чей кличут.
– Давно ты здесь?
– Три года. Четвертый скоро пойдет. Отшельничаю.
– Ого.
– Да. Свои причины.
– Ясно, Егорча. Ты прости, что я уж так. Нарушил покой, что ли. Не знал.
– Да ладно.
– Дядька говорил, Пахом вроде последние годы за избой присматривал.
– Шатун задрал Пахома по весне. Помогал он мне. Хороший мужик был.
– Хороший, ага.
Сидели, потягивали чай из алюминиевых кружек, прихватив через рукава. Генка рассказывал о себе. Рассказывал взахлеб, будто найдя отдушину, чтоб выговориться. Егорча слушал, не перебивая, попутно вспоминая себя. В чем-то они были, конечно, очень схожи с Генкой.
– Слушай, Егорча, а откуда автомат у тебя?
– Дезертиров нашел как-то. По осени. В прошлом году. Частей-то много погранцовых вокруг.
– И что? Отобрал, что ли? Или выменял?
– Да не. То ли самострелы, то ли друг друга. Непонятно было.
– Ничего себе. Я-то, конечно, реально пересрался, как ты меня встретил.
– Ладно. Давай утку сготовим, поедим. Сколько будешь?
– Да я, Егорча, думал дня три-четыре.
– Добро. К вечеру сети проставим. На яму окуневую можно будет сходить на донки. За мысом гряда как раз. На-тягаем на печево. Давно не рыбачил-то?
– Пять лет назад последний раз здесь был.
– Ну вот. Подкинь пока дровишек в костер. Утку осмолить надо будет.
– Ага.
Егорча привычно ощипал утку, укрепил на рогатине. Генка сидел рядом. Утка шипела на огне.
– Ген, возьми ведро, воды наберем. Я пока дичину выпотрошу. Да картошки захвати заодно. В корзине, в сенях слева. Почистим на варево.
Дошли до побережья. Генка уселся чистить картоху. Егорча пока вычистил требуху, промыл утку.
Освежили костер. Бездымные языки пламени лизали дно закопченного котелка. Уже вечерело. Егорча время от времени снимал ложкой накипь от варева по краям котелка. Генка, казалось, совсем впал в нирвану. Сидел с отсутствующей улыбкой, вдыхал жадно носом.
«Ослабило парня», – думал Егорча, искоса поглядывая.
– Сейчас, пока поедим, миски ошкурим песком. Сети рядом проставим, по грядам. На сига, пожалуй, да на лосося, мало ли. Мелочевку с плотвы да корби не будем брать. А то чистить устанем наутро, да и промыслу не время.
– Хорошо, Егорча.
– После как раз на яму окуневую встанем с тобой. Тут рядом, на гребях. Натягаем лаптей на печево.
– Меня, Егорча, дядька ведь тоже сетями снабдил.
– Оставь пока. Моими обойдемся. Напоследок проставим все. Дядьке рыбы завезешь, себе заберешь. В дорогу-то. А то и, глядишь, коль удачно будет, красной тебе засолим.
К вечеру вышли на гряду. Закинули донки. С большого озера ощутимо тянуло предночной прохладой. Яма на то и яма, что хороший окунь берет разом. Попеременно вытягивали лаптей с донки. Егорча только усмехался детской радости Генкиной.
– Ты резко подсекай, Ген. Чуть дернуло в первый раз, уже, считай, заглотил. Тяни сразу. Окунь-лапоть, это тебе не мелочь какая. Коли заглотил, так не отпустит уже. Не как плотва, поди, мусолит червя. Сразу до брюха крючок засаживает себе.
– Хорошо-то как, Егорча.
– Знамо дело.
– Слушай, Егорча. Спросить хочу вот все. А как вышло, что ты тут оказался? Если удобно, конечно. Рассказать.
– Да что ж неудобного, Ген. Рассказать-то можно.
Егорча поддернул донку. Солнце уже осело за изломанную линию елей на той стороне озера.
– Расскажу, Ген.
Сидели далеко за полночь. Пламя бездымного, на сушняке, костра освещало неровными всполохами лица Генки и Егорчи, бликовало желтым на стволах стоящих вокруг сосен. Генка внимательно слушал, а Егорча, рассказывая, как он оказался на острове, словно окунался в себя давным-давно забытого. Казалось, все произошедшее было не с ним, а совсем с другим Егорчей.
На следующий день встали с донками на гряде. Гряда – «коро» по-карельски. Тягали темнобоких окуней.
– То есть ты, можно сказать, только здесь и нашел себя, да, Егорча?
– Видимо так, Ген. Это ты со вчера, что ли, переваривал все это время наш разговор? – усмехнулся Егорча.
– Да. Как-то, знаешь, параллели некоторые есть в наших историях. У меня, конечно, не такой треш, как у тебя, но потенциал есть. – Здесь уже заржали оба.
На исходе четвертого дня, как и договаривались, проставили все сети.
– Завтра обратно, – вздохнул Генка.
– Отдохнул?
– Ну, вроде.
– Вот этим и живи. А не вздохами. Настоящим живи.
– Это верно.
– Ну вот. А ты себя обратно тянешь. В проблемы свои. Живи тем, что кончились они. А там и новые подтянутся. – Егорча усмехнулся, взглянул на Генку.
– Прав ты, Егорча. Дровишек подкинуть?
– Кидай.
Наутро Егорча с Генкой сняли богатый улов сетями и попрощались.
– Ну, Егорча, коль будешь в Москве, то номер свой я тебе оставил.
– Добро. Удачи тебе, Ген.
– Ага. Спасибо. За разговор спасибо. Помог ты мне, Егорча. Очень помог.
– Бывай.
Егорча долго стоял на берегу, слушая стрекот удаляющейся Генкиной моторки. Волны лениво плескались о прибрежный песок.
Опасно осеннее озеро. В первую очередь стремительной переменой погоды. Еще с утра может отливать серой свинцовой гладью в лучах скупого на тепло солнца, а к обеду уже разгоняет колючий сиверко свирепую волну, быстро обрастающую беснующимися барашками пены на гребнях. Да и волна по осени, особенно в октябре, совсем не та, что в пору скоротечных июльских грозовых штормов. Крутобокая, частая, резкая, бьет нещадно в скулу моторки, окатывает леденящими брызгами.
Совсем скоро, к середине ноября, стянет озеро первым прозрачным льдом. Сперва у заберегов ломкой хрустящей кромкой. С первыми снегопадами начнет морозно застилать озеро все дальше. Недели три следует выждать, пока надежно затянет проливы в междуостровье темным льдом, что выдержит человека.
В последние недели перед ледоставом Егорча привычно промышлял сижком. Идет сижок на нерест в самую неудобную для рыбака пору. Осенний день короткий. Чуть рассвело, уже торопится небосвод засереть стылыми вечерними сумерками. В укромных загубинах да в проливах ставит Егорча частые сетки. Частые это с мелкой ячеей. Двадцать на двадцать, в миллиметрах если. Набьет за ночь в сеть промыслового карельского сига. Сплошной трепыхающейся серебристой стеной идет тяжелая сеть из стылой воды. Немеют пальцы на ветру.
Половину сети принимает Егорча на левую руку, после перевалить бочкой в лодку, нанизать на палку и вторую половину вытягивать, коченея нещадно, без права на отдых. Потому что вертит лодку на ветру, так и норовит крутануть вокруг сетки. Нельзя допустить. Зацепится сетка за винт мотора, пока выпутаешь, пуще закрутит, приходится рвать нещадно. А сети на вес золота у Егорчи.
Только успел сети поднять, скорей на берег, спешно снимать рыбу, чистить, мыть да в засол в деревянную кадушку, перемежая добротно солью слой за слоем. Опять же воды не нагреешь, промысловый лов он весь по холоду. Сполоснул сети, перебрал спутанные кольца на вешалах, до скорого вечера все равно не успеют просохнуть на промозглом осеннем ветру. Только-только хватит времени сварганить уху на костровище в котелке, а там уже поспешай заново ставить сете-во, пока совсем не стемнело. И так день за днем две, а то и три недели подряд. Потом будет отдых Егорче, пока схватывает озеро ледоставом.
Уже в привычном порядке сделал Егорча последние ходки за припасом на долгую зиму. Десять километров гари по озеру до ближайшей деревни. Перекупить у местных топлива в канистры, запастись необходимым припасом. Соль, спички, чай, консервы, мыло, картофель, крупы, кой-чего из одежды, свечи, патроны.
В этом году, под конец лета Егорча справил новый навес к избе под дровяник. С южной стороны приладил остов из жердей, укрыл густо еловым лапником сверху, оставив доступные ветрам боковины. В первую зиму, помнится, натерпелся дровами, кидаясь с утра на заготовку сухостоин. Свалить, нарубить, перетаскать. Было дело. Теперь времена иные, ученые горьким спешным опытом. Дровяной запас на зиму Егорча привычно клал за летние месяцы. Жаркая береза, пахучая смолистая сосна. Береста на быструю растопку печи.
Минувшим летом начала заваливаться труба. Крепил распорками, опасливо прилаживая свежеоструганные лесины на крыше.
В этом году сижковый нерест шел на славу уже третью неделю кряду. Почти полна вторая кадушка. Добро. До весны хватит.
Сегодня Егорча готовил зимнее стойбище для моторки. Вскоре уже вытянуть лодку на берег, укрыть привычно за корневищем заваленной ветродуем вековой ели. По каткам, упирая рычагом-лесиной под корму, шаг за шагом. Далее привалить загодя запасенным лапником, мотор в избу, под нары, и до следующей весны.
Вечером Егорча сидел подле избы, у костровища, пек окуней на жарких, полыхающих алым углях. Отчего-то вспоминались былые вечера. Городские.
Как правило, офис стремительно пустел сразу после шести. Коллеги разбегались по своим делам, кто куда. А для Егора наступало привычное и ежедневное. Две минуты ходьбы до ближайшего магазина. Восемь банок пива в пакет.
Сегодня все точно так же. Егор бросил напоследок взгляд в опостылевший монитор. Два отчета, которые должны были быть готовы к сегодняшнему вечеру, плавно перетекли дедлайном на завтрашнее утро. Можно было бы, конечно, затарившись пивком, сымитировать активную трудовую деятельность и посидеть в офисе, бесцельно втыкая в разное видео. Но соседний отдел задерживается по причине ежемесячной отчетности, и поэтому палиться не следует. Путь один – бесцельно шататься по улице до достижения ежевечерней кондиции.
В последнее время Егор уже не пил пиво, а попросту заливал его в себя. Первая банка целиком в один глоток, вторая в три захода. Привычное тепло разливалось внутри с каждым жадным глотком.
– Здравствуйте, вам как обычно?
– Да, восемь штучек, пожалуйста. В ваш пакет.
День был тяжелый. Егор оформлял три контракта, после пытался было перейти к отчетам, но жажда ежевечернего погружения в анонимно-одиночный алкоголизм превозмогла. В последнее время Егор почему-то избегал даже традиционных пятничных посиделок в баре с коллегами. Рутинные, наевшие оскомину разговоры о работе, о личном. Ну их всех.
Егор даже втихомолку посмеивался сам над собой, не придавая значения прогрессирующей пивной патологии. Кстати, брал только «Туборг». То ли из-за изрядно спиртового состава, то ли еще почему. Другие марки почти не пьянили, а вот уже с пары «Туборга», причем именно в жести, привычно и ожидаемо орошало. А дальше по накатанной. Бывало, доходило и до десяти-двенадцати банок за вечер.
Егор подхватил с прилавка пакет-майку с пивом и двинул к метро. Предстояло ехать на Гражданский проспект пересечься с Сергеичем по откатной схеме.
– Сергеич, привет, ты как?
– Здорово, Егорка! На месте, у выхода.
– Ага, я поднимаюсь.
Сергеич, то есть Артем Сергеевич Намазин, стратегически важный клиент тире контрагент Егора Балазейкина. Начальник отдела снабжения богатой и нужной конторы. Закупает материал в хороших объемах, особенно в этом году.
Предстояло договориться о том, что Егор справляет для Сергеича добротный бонус за отгрузки в рамках обычного отката снабженцу, а Сергеич, в свою очередь, башляет Егору обраткой треть от полученного. Схема стандартная.
– Привет, Артем.
– Привет.
– Давай я сразу к делу.
– Валяй. Я уже примерно понял, о чем ты, Егор.
– Еще лучше. Смотри, дело такое. Если идем по обычным условиям, то тебе выходит пять процентов с каждого контракта. Их у нас всего шесть до конца этого года. Есть предложение провести их как демпинговые, с обоснованием у нас как конкурентных качелей. Если мы с тобой в это впишемся, то поднимаем бонусную часть до десяти процентов. Снижение наценки я беру на себя, а ты подтверждаешь необходимость допрасходов.
– Это понятно. Условия?
– Три процента. У тебя в таком случае семь вместо пяти. С учетом объемов расклад, полагаю, вполне.
– Согласен. Не вопрос, Егор, давай.
– Отлично. Тогда я завтра озвучиваю, ты, если что, подтверждаешь, и в путь.
– Добро.
– И это, Артем. Ты номер черкни себе второй мой по поводу этих вопросов.
– Некорпорат?
– Ага. Береженого, как говорится.
– Это да.
Дело было сделано. Приятно иметь дело с понимающими людьми. Егору итог скоротечных неофициальных переговоров грозил лишними тремя сотнями тысяч рублей ежемесячно. Шесть контрактов умножаем на три сотни. Есть ради чего стараться.
Попрощавшись с Сергеичем, Егор свернул в ближайший от метро двор, смачно щелкнул первой банкой, уложил в один заход. Вторая легла, видимо, слишком быстро. Поторопился. Приятное жжение внутри быстро сменилось повышенным слюноотделением. Егор с удивлением успел подумать, что последний раз блевал в девятом классе после портвейна.
Хлынуло со всех щелей, как говорится. Через рот, через нос, пенной струей, прямо на скамейку, на которой лежал пакет с оставшимися шестью банками. Черт с ним. Перекурить, отойдет.
Егор высморкался тут же, на скамейку, подхватил пакет с пивом. В носу ощутимо отдавало свежей блевотиной. Пройдет. Считай, даже провалиться не успело толком. Отчего-то прямо-таки пучило нервным истеричным смехом.
Егор свернул к ближайшей парадной, с опаской, озираясь, справил малую нужду. Пожалуй, имеет смысл передислоцироваться. Вышел на Гражданку и лицом к лицу столкнулся с Ией.
– Егорка! Привет!
– Привет, Ия!
– Ты чего тут?
– Гуляю.
– Ага, вижу, как гуляешь.
– Есть немного.
– Могу составить компанию.
– Ну, давай.
С Ией Егор познакомился полгода назад. Банальность, но Ия приходила на собеседование. Егор как раз курил на крыльце бизнес-центра, когда она вышла. Случайный разговор.
– А вы здесь работаете? – прикуривает тонкую сигарету, улыбается.
– Уже второй год.
– Надо же. И как платят?
– Пока вполне исправно.
– Как считаете, имеет смысл влиться в ваш коллектив? – кокетливая улыбка, томный взгляд.
– Если лично мое мнение, то обязательно.
Стандартный флирт. Видимо, Ие действительно глянулась работа, видимо, действительно была нужна. В тот же вечер они продолжили разговор в ресторане. За счет Егора. После поехали к Ие домой. Она снимала комнату на Сенной. На работу она так и не устроилась потом, видимо, нашла предложение получше, но тот вечер закончился тем самым, на что Егор и рассчитывал. После пяти шотов текилы на каждого вперемежку с разливным нефильтрованным.
– Будешь сверху?
– Не люблю. Давай так же.
Марьялакши по-карельски это Ягодный залив. По лету Егорча частенько наведывался сюда за ягодой. Вдоль берега тянулся светлый, пронизываемый лучами солнца сосновый бор, богатый черникой. Чуть дальше, вглубь материка, начиналось болото, не особо топкое, год от года желтеющее к июлю россыпями сочной морошки. Если от болота забрать вправо, через пять километров хода строго на север начинались вырубки, уже начавшие зарастать, но по осени изрядно усыпанные брусникой.
Герчину заимку Егорча обнаружил летом прошлого года случайно, когда огибал болото по левому краю. С той стороны озеро соседним с Марьялакши заливом глубоко вдавалось в материк. Если Егорчину избу с берега ни за что было не заприметить, скрытую в полсотне метров от берега в густом ельнике, то эта стояла почти на самом виду, в десятке метров от песчаного побережья промеж двух высоченных сосен. Низкая, скособоченная, уже оседающая нижними венцами во мху.
Рядом же Егорча обнаружил и могилку хозяина. «Гер-чин Николай Павлович» – гласила полустертая дождями табличка на замшелом кресте. Видать, помер тут же, на заимке, а после местные, найдя, захоронили, не свезя на погост.
Кой-какая утварь да одежда в избушке были, и запас дров покоился под нарами и возле печки, но, судя по всему, сюда уже никто не наведывался. Егорча заворачивал к избе после еще пару раз при оказии заприметить следы посещения местных, но все оставалось как прежде.
По такому раскладу Егорча решился присмотреть на заброшенной заимке чего-либо полезного себе в быту, раз уж осталось без хозяев.
Стылый ветер разгонял рваные тучи. Пожалуй, к вечеру нагонит волну, задерживаться надолго совсем не след. Солнце промеж туч бликовало на светлых сосновых стволах. Оставив моторку в заливе, Егорча, на всякий случай без лишнего шума, вышел к Герчиной заимке. Песчаное побережье было чистым. Никто не наведывался. Добро.
Неплотно прикрытую дверь, как и оставил ее в прошлый раз Егорча, видимо, придавило притолокой, зажав снизу в порог. Оседает избушка. Егорча вставил приклад автомата, надавил. Дверь поддалась. Уперся локтем, со скрипом приоткрыл наполовину. Наскоро обшарил заимку.
Посуда аккуратно выложена на полке, укрепленной над столом, возле маленького окошка. На печи армейский котелок, чайник без крышки. В ящике стола пара ножей, свеча, спички. К центральной потолочной балке прибит ящик, чтобы хранить съестные припасы от лесной живности. В нем Егорча обнаружил полпачки чая, соль в банке, немного сахара. Все самое необходимое случайному путнику.
На нарах старый матрас, стеганое одеяло. На вбитых подле печки в бревенчатую стену гвоздях пара видавших виды телогреек с торчащими из дыр клоками серой ваты. Поживиться, пожалуй, что и нечем, Егорче этот нехитрый скарб ни к чему. А вот мало ли кто какими судьбами окажется на заимке, тому, может, и сгодится.
Егорча вышел наружу, привалившись плечом, прикрыл дверцу. Уже не входит до конца в проем. Обогнул избушку, заглянул с торца под двускатную крышу. С правого края лежат два подернутых ржой капкана средних размеров. Уже хорошо. По зиме можно будет проставить на острове. На зайца очень даже сойдет. Егорча подхватил капканы, стащил с крыши на землю, осмотрел. Вроде целые, механизм рабочий.
Обшарил напоследок взглядом окрест. На вешалах на берегу болтается на ветру кусок старой изодранной насквозь сетки, позвякивая оставшимися кольцами. Пожалуй, что все на этом. Егорча закинул автомат за спину, подхватил в левую руку капканы. Пора в обратный путь, ветер крепчает.
Последний, самый широкий пролив по пути к острову дал-таки свирепой боковой волны. Моторка то падала между темными буграми холодной воды, то, натужно завывая, штурмовала чуть наискось очередной гребень. По итогу Егорча не стал огибать остров к своему заливу, а притабанил на противоположной от избы стороне. По утру всяко проще будет перегнать лодку, коли утихнет непогодь.
Егорча завернул в укрытую от волны загубину, поднатужившись, наполовину вытащил моторку на приплесок.
Pulsuz fraqment bitdi.