Kitabı oxu: «Братик»
Глава 1
Событие первое
Артемий Васильевич Боровой захлопнул толстый в кожаной обложке ежедневник, в который себе самому на завтра указивки прописывал и, встав, несколько раз потянулся. Небольшое поворотное креслице заставляло при писанине сидеть, вытянув вперёд голову, и шея затекала. Возраст. Ага, возраст и огромный, времён Очакова и покоренья Крыма, письменный стол. Нужно было давно чуть повыше стул там поставить или кресло, но… Нет, деньги музею выделяли и не сказать, чтобы маленькие, но каждый раз находились более важные и необходимые прямо срочно покупки. Тапки войлочные. А то ведь покарябают паркет двухсотлетний… Шпильками. Да, там же железо на каблуке? Металл. Или отвалившийся от печи изразец нужно было приклеить, а начали и остальные посыпались. Пришлось капитальный ремонт делать, и за сумасшедшие деньги заказывать на завод пять треснутых и утерянных плиток. Или нужно прямо кровь из носу систему пожаротушения… Ну, ладно датчики, так нет систему с подачей пенной жидкости этой. И это в деревянном двухсотлетнем здании музея. И не деться никуда. Закроют. Может с точки зрения закона и правы МЧСники, но как эти баки и трубки вписать в деревянные конструкции, кое-где даже без гвоздей собранные. Словом, мечта о покупке удобного широкого и высокого кожаного кресла к его Резолюту так мечтою и осталась.
Артемий Васильевич прошёл к окну небольшому и выглянул из-за тяжёлой бархатной синей шторы на улицу. Там сгущались сумерки. Домой пора идти было. Вопрос зачем не стоял. Там кот Фурсик, его кормить надо. Набегался за день и теперь голодный. Сидит у двери и караулит. Назван этот белый небольшой кот в честь известного биатлониста Мартена Фуркада. Именно за то, что носится всегда как угорелый, хоть на улице по участку, хоть по дому внутри. Почему Фурсик, а не прямо Фуркад, так в имени кошек и котов должна быть буква «С» или «Ц», тогда они хозяина слышат и откликаются. Не зря их подманивают «Кис-кис-кис». Или, если немцы, то «Кац-кац». Если же заглянуть на берега Туманного Альбиона или в его колонии Австралию и Канаду, то там кошек подзывают «Пуси-пуси». В Болгарии кошек обзывают «Мац-мац-мац», а в Венгрии «Циц-циц-циц». Вот и пришлось Фуркада чуть переименовать в Фурсика, чтобы свистящая согласная была.
Больше Артемия Васильевича дома никто не ждал. Жена умерла, а дети выросли и разъехались. Можно было и подзадержаться на работе, продолжить писать книгу про их город и про то, что именно здесь была открыта первая фабрика по выделке стеклянных изделий в России, а совсем не у Гусь-Хрустальном, как многие думают. Нет. Именно в селе Духанино на реке Истре в 1639 году завод был построен Юлием Койетом, его сыном Антоном Койетом и Паулем Кункелем. Почти четыреста лет назад. А как вчера было… Шутка.
Работал Артемий Васильевич директором краеведческого музея, который сам и создал по существу. Находили духанинцы на огородах стекляшки разные. Дети ими играли, ругались женщины, порезавшись при прополке грядок или выгребая картофелины из земли за маципурой, но никто не проникся гордостью за своё село. Давно был завод заброшен. Даже память о нём стерлась у духанинцев. Артемий Васильевич раскопал, что последнее упоминание о заводе относится к 1702 году. Сейчас от того завода только полузаросший пруд остался, который продолжают Заводским называть.
Выделили музею старый купеческий двухэтажный дом, который по рисункам, старым фотографиям довоенным и больше по фантазиям самого Борового отреставрировали и превратили в терем-теремок приглашённые из Ленинградской области специалисты по деревянному зодчеству. Да, от того купеческого дома мало что осталось, стены и поскрипывающая лестница наружная на второй этаж и дальше к мезонину. Резные перила решил директор обязательно оставить. А то ведь сплошной новодел получится.
Начинал довольно редкие экскурсии по музею Артемий Васильевич так: «При распашке огородов с XIX века местные жители стали находить зеленоватые обломки, стеклянные шарики, небольшие колбы. Жаль тогда никому в голову не пришло собирать их. Теперь мало экспонатов в музее. А в книге, что найдена в Москве, в музее, сохранилась удивительная запись: «В Духанине выдувают только грубое стекло, а именно оконное и различные скляницы, которые тогда, когда они там готовы, большею частью зимой, а именно ежегодно от 80000 до 90000 отправляются для продажи в Москву». Представляете, дорогие товарищи, девяносто тысяч изделий. Это ведь в те былинные – стародавние времена. В те, когда за пузырёк аптекарский или бутылку стеклянную можно было выторговать телёнка или курей с десяток. А ведь помимо аптекарской посуды уже при царе Алексее Михайловиче завод выпускал бутылки и графины – сулеи, кувшины – оловейники, ковши – ставцы, братины – ковши для вина, рюмки, стаканы, светильники и даже мухоловки. Мухоловку покажу, интересная конструкция. Непонятно, сейчас почему не делают. По мне так нужнейшая вещь».
Артемий Васильевич ещё раз потянулся, повращал головой, выгоняя из шеи вместе с хрустом одеревенение, и прошёл к вешалке в углу кабинета, где его плащ висел. Небо хмурилось весь день вчера и, уходя на работу, Боровой дождевик рыбацкий прихватил. Зря почти. Чуть поморосило недавно, но настоящий дождь так и не пошёл, а сейчас уже и разъяснело почти. Но завтра была суббота, и он собирался на рыбалку на Истру прогуляться, окуньков подёргать для Фурсика. Осень, и дождевик не помешает, даже если дождя и не будет.
Аккуратно захлопнув ноутбук, Боровой выключил освещение, вышел в коридорчик и задрал вверх рычажок рубильника сигнализации. Воровать особо было нечего, Большой императорской короны точно у них нет. Да, и не будет. Правда, в зале есть несколько стеклянных изделий, за которые коллекционеры могут и десяток тысяч рублей заплатить, даже под сотню тысяч, возможно, но верилось, что воры в сельский музей полезут, с трудом. Но, раз есть сигнализация, то нужно включить. Уж чего – чего, а педантизма в директоре музея хватало.
Заперев дверь в кабинет, Артемий Васильевич вышел из коридора на балкон, запер и эту дверь и стал по наружной лестнице спускаться со второго этажа. По той самой древней лестнице с резными перилами. Дождь ступеньки успел намочить, зараза, и Боровой, чтобы не поскользнуться ухватился за резные перила. Хрясь. Старое подгнившее дерево не выдержало и директор, потеряв опору, полетел со второго этажа вниз.
Событие второе
Тишина. Гулкая тишина. Словно глубоко под землёй лежишь. В могиле. В могиле? Артемий Васильевич вздрогнул и очнулся… пришёл в себя… проснулся. Он покрутил головой в полной тишине и ничего. Ни один звук не проявился. Холодный пот мигом выступил на лбу. Неужели сказки про то, как уснувших летаргическим сном и потом похороненным заживо – это правда?! Да, нет. Это там, в средневековье дремучем придремучем. Сейчас вскрытие делают. Патологоанатомы? Судмедэксперты? Как падал с балкона музея – терема Боровой помнил. А потом что? Шею свернул? Головой-то дубовой вниз летел. Обязательно бы вскрытие делали и определили, что живой. Значит, не в могиле. Но тишина-то гробовая. Эх, надо было перила всё же на лестнице заменить или хоть укрепить кое-где железом.
А так он ещё и сидит?! Артемий Васильевич попробовал пошевелить членами. И у него это вполне получилось. Только руки сопротивление встретили. Ещё раз попытавшись ими подёргать, Боровой понял, что он сидит, облокотившись на подушку, наверное, большую, а сверху укрыт тяжёлым одеялом. В больнице, что ли? А сидя почему? Стал размышлять Василич, как его все в их селе называли. Позвоночник сломан? И он так зафиксирован? В «Итальянцах в России» там мафиозо этот так зафиксирован был. Тьфу! Сплюнул мысленно Боровой. Он ведь свободно и руками и ногами шевелил. Ещё раз попробовал. Всё шевелится. Значит, не итальянец.
– А! А! – Артемий Васильевич прочистил горло, пытаясь нарушить гнетущую тишину.
Ничего! Он ничего не услышал.
– Да, твою же… Блин! Что происходит? – спросил Боровой у темноты и тишины. И опять своего же голоса не услышал.
Не могила. Тогда что? Куда там умершие попадают в христианстве? Артемий Васильевич в бога не верил. Так уж воспитали родители, да и знание истории, а он закончил Исторический факультет (истфак) Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова, убеждали Борового, что религия – это просто организация по отъёму денег у населения. Как там в Евангелии: «И сказал им: идите по всему миру и проповедуйте Евангелие всей твари. Кто будет веровать и креститься, спасен будет; а кто не будет веровать, осужден будет». Тогда это Чистилище? Хотя… Туда попадают грешники, чтобы от грехов очиститься, но при этом обязательно верующие должны быть. Выходит, это Ад.
– Так-то, нормально. Перина с одеялом. Подушка здоровая. Прохладно немного. Ну, так это лучше пекла, – сообщил вслух себе Артемий Васильевич, но голоса опять не услышал.
А что он об Аде знает? Сковородки? Котлы? Если нет плоти, а не во плоти же ты этот мир покидаешь, то чего пытать-то? Душа не материальна, ей на сковородки хоть горячие, хоть холодные, плевать. Хрень иудеи придумали. Вот, может быть, для него выбрали пытку тишиной? Есть такое у Данте? Ну, если только первый круг? Первый круг ада у него называется Лимб. Стражем его является Харон, который перевозит души усопших через реку Стикс. В первом круге ада мучения испытывают младенцы, которых не крестили, и добродетельные нехристиане. Они обречены на вечное страдание безмолвной скорбью. Харон, правда, так себе с христианством связан и Стикс опять же.
– Страдание безмолвной скорбью? – Боровой прислушался к себе. Так-то безмолвие есть. А вот скорби он не ощущал. Вообще. Ощущал любопытство.
– Харон! – позвал добродетельный нехристианин.
Никто не пришёл. Так и как придёт, если он не говорит. Как немой. И не слышит… Как глухой.
– Стоп! – Артемий Васильевич стал вытаскивать руку из-под тяжелющего одеяла, – так может я головой ударился и чего там в голове дубовой повредил? Где там орган слуха? Или точнее – центр слуха? Какая-то слуховая кора есть? Кажется? А рядом область или зона… Брока, которая за речь отвечает.
Знания эти были поверхностны. Сидел как-то недавно совсем, пару месяцев назад, Боровой на приёме у врача. Ну, в коридоре. И там был плакат с отделами головного мозга. Просидел там Артемий Васильевич в очереди два часа с лишком, и плакат этот единственный до дыр зачитал.
И тут рука выпросталась из-под одеяла, и добродетельный нехристианин смог свою голову ощупать. Нету бинтов. Едрит твою!
Голова была волосатая. Ну, лысины не было. И волосы длинные и тонкие какие-то.
– Ей, Харон! Что вообще творится! – что есть силы закричал Артемий Васильевич.
Событие третье
В лето 7052 (1543 год от р.х.) 17 ноября митрополит Макарий (в миру – Михаил) с самого утра был в плохом настроении. За трапезой ему доложили, что младший убогий сын Василия третьего Юрий бегает по палате своей и мычит обильно.
Поста не было, и митрополит решил, что куриную грудку варёную и нащипанную в виде лапши можно отведать. Почему-то чувствовал, что сил сегодня потребуется много. Предстояло вскоре встретиться с епископом Варсонофием, тем самым предателем, что уже четверть века был в Спасо-Каменный монастырь на Кубенском озере заточён. Три десятка лет назад Великий князь Василий Иоаннович, самолично командуя войском осадил Смоленск. Тюфяки отработали зело успешно, и Смоленск подвергся великой опасности. Епископ Варсонофий явился ходатаем за город и жителей его перед Василием Иоанновичем. Он просил Великого князя прекратить осаду до следующего дня, обещая сдачу города. Когда Великий князь не внял этой просьбе и продолжал осаду, епископ вместе с боярами, знатными гражданами и королевским наместником предложил немедленную сдачу города. На следующий день епископ Варсонофий, осеняя Великого князя крестом, приветствовал его словами: «Божиею милостию радуйся и здравствуй, православный Царь всея Русии, на своей отчине и дедине града Смоленска». Тогда Великий князь подтвердил права и привилегии города и, в частности, церкви Смоленской и епископской кафедры самого Варсонофия.
Однако буквально через три месяца в Смоленске узнали о поражении русских под Оршей. Боясь гнева польского короля Сигизмунда, и по привычке к польскому владычеству, которое продолжалось уже сто десять лет, смоляне задумали изменить Великому князю. Во главе изменников стал епископ Варсонофий, который послал к польскому королю своего племянника с просьбою идти немедленно к городу. Варсонофий обещал Сигизмунду лёгкую победу, ведь войско ушло и только небольшой гарнизон остался. Действительно, князь Константин Острожский с армией Великого княжества Литовского вскоре подступил к городу. Но Господь не выдал и предупреждённый об измене наместник Великого князя, князь Василий Шуйский, принял меры к обороне. Изменники были повешены на городской стене на виду у поляков. А Варсонофия в железах отправили в Дорогобуж к Василию Иоанновичу. Там предатель был лишён сана и отправлен сначала в ссылку в Чудов монастырь, ну а после и в Вологодскую землю в Спасо-Каменный монастырь.
Недавно от этого предателя пришло письмо, что де раскаивается и четверть века молил Господа о прощении. Теперь стар и немощен и хочет быть похоронен в Смоленске вместе с матерью и отцом. А ещё просил отправить и с ним и того самого племянника Михаила, которого и засылал к ворогу.
Макарий долго думал о том исполнить ли просьбицу предателя, а потом даже с Андреем Шуйским посоветовался. Шуйский просто рукой махнул, мол, ваши дела, чего мне в них лезть. Пусть умирает, где хочет. Это уже в конце добавил. Макарий сначала улыбки князя Андрея не понял. Только потом дошло до него, что та защита Смоленска и вознесла Шуйских в воеводы знатные. С малыми силами отстоял же город родич его.
Ладно, решил митрополит, пусть привезут предателей, посмотрит он на них, поговорит. Много годков прошло, почитай вся жизнь. Если Варсонофий и правда вскоре в мир иной отойдёт, то пусть едет в Смоленск. Под надзором, естественно. Ну, и на племянника посмотрит. Тоже уже поди пять десятков скоро. Пусть будет последней опорой старцу перед смертью. Как там звать того? А Михаил.
– Епифаний. Напиши письмецо игумену Чудова Монастыря… – после разговора с Андреем Честоколом Шуйским указал пригретому им монашку митрополит. Разумен вельми был неказистый вьюнош.
– Спасо-Каменного, Ваше Высокопреосвященство, – поправил, вскинув брови монашек.
– Ай, прости, Господи, запутался. В Спасо-Каменный пошли письмецо, чтобы отправили, как снег ляжет полностью, этих двоих под присмотром пары монахов сюда. И поищи среди братии… Может и есть живые-то… Может помнит кто Варсолофия этого. Что хоть за человек был?
– Сделаю, владыко.
– Что там с княжичем, с Юрием, доложили, что возбуждён вельми? – закусывая курицу кислой капустой, поинтересовался у Епифания митрополит.
– Не ведомо мне, Ваше Высокопреосвященство. Только отец Исайя сказывал, что мечется княжич по горнице, по опочивальне и по палатам и мычит, и мычит, словно сказать что-то хочет. И вроде баит, что даже как бы слово «Мама» вылетело у него.
– Мама? Не разу за год ничего похожего от Юрия не слыхивал. Мычал и раньше, но всё не разборное.
– Так может помогло богомолье в Троице-Сергиевом монастыре. Пешком ведь шли детки малые три дни, – напомнил Епифаний недавний поход Великого князя Ивана Васильевича с братом Юрием в Троице-Сергиев монастырь к игумену Иоасафу. Мальчики в самом деле босыми дошли от Москвы до Сергиева Посада. Семьдесят вёрст шли.
– На всё воля Господа! – митрополит Всея Руси истово перекрестился на образа, – Схожу и я посмотрю, да послушаю. А что игумен Даниил не приходил, ничего не говорил?
– Как же он и принес весть эту. Там и Великий князь с братом малым. Гримасничает. Учит того говорить.
– Ох, Господи, помилуй. За грехи Великого князя Василия Иоанновича невинное дитё страдает. При живой жене полюбовницу нашел. Жену, богом данную, в монастырь насильно постриг. Прости, Господи, прости, Господи!
Глава 2
Событие четвёртое
Ухти-тухти! Это Артемий Васильевич не сказку про девочку Люси вспомнил. Это было его любимое выражение, когда он чем-то серьёзно озадачен. Ну, а чего, вон, есть целый депутат Государственной думы, которая «Пипец» при такой ситуации говорила. Уж всяко «Ухти-тухти» лучше пипеца.
Сказать Боровой теперь не мог, а вот мысленно чего бы не ухти-тухнуть, когда он решил-таки выбраться из-под тяжеленного одеяла и встать с кровати. Выпростал он ручищи свои, обе теперь, и рот от изумления открыл. Так-то в нём метр восемьдесят семь сантиметров и ладошки соответствующие, тем более что в универе он тяжёлой атлетикой занимался. Никаким чемпионом не стал, но фигуру себе создал, а то поступил эдаким здоровым пельменем. Родители всё добавками баловали. Вот и добавили ему веса. Только к девятому классу опомнились и отдали в секцию борьбы. Но там не заладилось, тренер дурак был, как потом понял Боровой. Любимчиков себе завёл и издевался, пусть и словесно над «нелюбимчиками». А вот в МГУ Артёмка уже сам записался в секцию тяжёлой атлетики и за пять лет в былинного богатыря превратился. Плечи косая сажень и это при росте почти метр девяносто.
Первый раз он удивился пару минут назад, когда на голове своей лысины не обнаружил. Уж вряд ли ему в больнице до кучи ещё и пересадку волос с задницы организовали, так их там особо и не было. Не кавказец. И вот теперь снова удивился. Ручонки, которые еле видны в этом мраке, но всё же не совсем полном, были малюсенькие и тонкие. Детские ручонки.
Василич выкарабкался из-под тяжеленного одеяла и осознал, что самое время сказать:
– Ухти-тухти! Бамбарбия киркуду! Что за ерунда?! – Боровой стоял в длинной полотняной рубахе, ниже колен опускающейся, на холодном полу, скрипучем полу, и ощупывал себя.
Пацан пацаном. Худенький, нестриженный, вообще без намёков даже на мышцы. И рос, т если на ручки и ножки посмотреть, то где-то метр тридцать.
– Ухти-тухти! – Артемий Васильевич сделал шаг назад к кровати и запнулся о деревянную бадейку. Вот как? Не врут индусы с Высоцким – перерождение существует. Слава богу не в баобаба попал. А в кого?
Залезать под одеяло тёплое назад Боровой не стал, он решил осмотреться… м… ощупаться. Ничего толком ведь не видно. Какой-то непонятный свет пробивался по ту сторону кровати. Боровой мелкими шажками, чтобы не споткнуться, обошёл её и, протянув руку, коснулся источника света. Ага. Это тяжёлая ткань. И через неё свет еле проникает. Шторы Блэкаут повесили. У него в доме в спальни такие же были. Прислали из Китая. Артемий сдвинул шторину и увидел, наконец, источник света – окно. Ну, громко слишком и для источника, и для окна. Это было оконце, и света оно почти не давало. Василич протянул руку и отдёрнул почти сразу. Окно было холодным. Но это ладно бы. Оно было непонятно скользким. Как…
– Слюда? – ну, историк всё же, и из чего делали окна в старину, Артемий Васильевич представлял. Слюда у богатых, паюсный пузырь у людей победнее, бычий пузырь у ещё победнее и деревянная затычка у совсем бедных. Паюсный это мешок у больших рыб типа осетровых, в которых икра хранится. Его растягивают и высушивают. Довольно прочная и вполне прозрачная вещь, по сравнению с бычьим пузырём. Тот света пропускает мало совсем, но тоже довольно прочен. А вот слюда в окне говорит о том, что это позднее средневековье, и он сын кого-то знатного и богатого. Тогда и со сном сидя понятно. На Руси в старину так богатые и спали – сидя почти.
Артемий Васильевич на ледяном полу стоять расхотел быстро и чуть не бегом забрался опять на кровать, которая ещё и чуть прибалдахиненная сверху оказалась. Ну, точно, в золотого молодёжа попал. Закрывшись одеялом с головой, для чего пришлось огромную тяжёлую подушку стащить чуть ниже, Боровой стал паниковать. Он ведь не спецназовец, как все почти попаданцы из книг. И даже не химик. И точно не металлург. Не сможет булат сделать.
– А ведь есть пару роялей… – Артемий Васильевич согрелся и нос вытащил из-под одеяла, он историк и даже кандидат исторических наук. Диссертация у него про Русь-матушку, про восьмую жену Ивана Грозного Марию Фёдоровну Нагую, она же инокиня Марфа. Интересная судьба у тетечки была. И Лжедмитрия сыном признала и второго Лжедмитрия. Плодовитая. На её примере и пытался показать Артемий Васильевич в диссертации роль правящей элиты того времени в Смуте. Второй рояль тоже не слабый. Создавая музей в родном почти селе Духанино, что на реке Истре, он про изготовление стекла в те былинные времена узнал чуть ли не больше самого лучшего технолога на стекольных заводах России. Поташное стекло они точно делать не умеют. Соду им привозят, оксид свинца тоже. Пропорции известны, а стеклодувов нет. Всё машины делают. Он же, работая над книгой про первый в России стекольный завод, и по библиотекам пошлялся, и по музеям, и по интернету прошвырнулся. Более того, на заводе в Гусь-Хрустальном в экспериментальном цеху, пусть, он даже сам попытался выдуть вазу. Пришлось специалисту исправлять, но смысл он понял. Если надо, объяснит, как делать не надо.
– А ещё чего вы можете, дражайший Артемий Васильевич? – вслух спросил себя Боровой, но ничего не услышал.
– Я же старший лейтенант…
Ну, да на военной кафедре в МГУ он стал лейтенантом артиллеристом. Потом, как-то лет через пять был вызван на сборы и даже получил звание старший лейтенант. Про поправку на деривацию что-то помнит.
(Дерива́ция (от лат. derivatio – отведение, отклонение) в военном деле – отклонение траектории полёта артиллерийского снаряда под воздействием вращения, придаваемого нарезами ствола, то есть вследствие гироскопического эффекта и эффекта Магнуса).
Снаряд вправо уводит. Ещё там была поправка на вращение Земли. Таблица была и примеры они решали на суммарную поправку в том числе и по силе ветра. Но сейчас он ту таблицу точно не вспомнит. Да и не те сейчас… А когда сейчас? Всё одно, дальность не та и нарезов в стволах нет. Сейчас в основном прямой наводкой бьют. Опять же, когда сейчас? Хотелось бы знать?
Событие пятое
Проснулся Артемий Васильевич в этот раз от того, что его трясли за плечо. Сморило в тепле под тяжёлым одеялом. Даже, о чём думал, и то не очень отчётливо теперь вспоминается, что-то про пушки. Тюфяки сейчас. Или нет уже? Какой сейчас год, не сильно ясно. Даже век какой и то не очень. Там, в прошлом, с названиями артиллерийских орудий долго чехарда была. В описях XVI века пушками называли длинноствольные мортиры, ведущие навесной огонь, а пищалями – стенобитные орудия. Царь пушку будут именовать «Дробовиком Российским» из-за того, что должна была стрелять каменным дробом. Ещё бомбарды есть.
Трясти продолжали. Боровой отлягнулся ногой. Ох, давненько его не трясли за плечо, чтобы разбудить. Даже и не припомнишь. В поезде из Санкт-Петербурга, где был лет семь назад на курсах повышения… ну, на учёбе. К Москве подъезжали, а он дрыхнет вместо того чтобы бельё сдавать. Вот, проводница и решила «соню» потрясти.
Наконец трясущему это надоело, и он стал одеяло стягивать. И всё это в той самой жуткой тишине. Артемий Васильевич уже эксперимент провёл. Постучал ногтем по раме окна, по стене и по прочему разному. Тишина. Вывод напрашивался простой и хреновый. Он попал в тело глухого подростка. Лучше, чем в баобаб, но хуже чем, скажем, в здоровяка Александра третьего. Хотя нет, не Александра, всё же у того стёкла уже были. Ну, в Алексея Тишайшего тоже было бы не плохо.
В голове мелькнула мысль… Боровой её отогнал. Она снова мелькнула. Был один княжич в России и звали его Юрий Васильевич. И был этот княжич, а потом удельный князь Углицкий глухонемым. Он был младшим братом Ивана Грозного, точно, того самого, прозванного за жестокость Васильевичем. Если память не изменяет, года на два или на три младше будущего первого царя. Про этого персонажа Артемий Васильевич знал не много. Женился, как и старший брат, кажется. Смотрины устроили. Вроде был ребенок от того брака, но умер или умерла во младенчестве. А вот с женой. Дочерью боярина или князя… м… нет не вспомнить. Но плохо всё кончилось, после смерти Юрия жену подстригли в монахини и довольно долго она жила в Новодевичьем монастыре, где и скончалась. Правда, по версии Карамзина, которого все ругали за наветы на Ивана Грозного, следовало, что по приказу царя монахиня эта была потоплена в реке Шексне вместе с Ефросиньей Старицкой.
Наверное, в России было не мало глухонемых детей. И скорее всего, немыми они были потому, что просто не было методик обучения говорить для глухих. Как вообще их развивать, если они не слышат? Ага! Вспомнил Боровой один показательный случай. Если его догадка верна, и он попал в тело Юрия или Георгия Васильевича, то именно сейчас глухонемой испанец Хуан Фернандес де Наваррете, который имел прозвание эль-Мудо (немой), сумел освоить мастерство живописца. Более того он был одним из лучших учеников Тициана, а позже стал придворным живописцем в Испании. Вот только Хуана воспитывали католические монахи, принявшие обет молчания и потому изъяснявшиеся жестами. На Руси же нет таких монахов… Или есть? Узнать надо.
Артемий Васильевич вылез из сонной одури и глянул на истязателя несовершеннолетних. Этот гад раскрыл тяжёлые шторы, что не пропускали свет и теперь через два небольших оконца слюдяных в опочивальню проникали крохи света, ещё свет лился из полуоткрытой двери. Истязатель был монахом. Старым совсем. Седая борода и клочковатые седые волосы, высовывающиеся из-под скуфейки, она же ермолка или тюбетейка.
Священник протянул ему какую-то одежду тёмно-зелёного цвета и на шаг отошёл от кровати. Из-за него вышел второй священник, у этого тоже тряпки в руках. Он поманил Борового рукой к себе и трясонул одеждой в руке. Рот открывался, но звуков, понятно, не было. Не тянули эти двое на воспитателей художника эль-Мундо, не освоили язык жестов.
Артемий Васильевич вылез из кровати, и второй священник, помоложе первого, стал стаскивать с него ночную рубаха. Холодно, блин. Но замёрзнуть Боровой не успел, на него натянули похожую рубаху с вышивкой по вороту. А сверху тут же ещё одну – красную. В полоску зелёную. Рукава были длиной в… пару метров… в несколько аршин, и собирались во множество складок, удерживаемые около запястья тесёмочкой. После этой рубахи пришёл черед и той одёжки, что первый на кровать положил. Это оказался кафтан или куштун, ещё охабень называли. У этого рукава были ещё длиннее, чем у рубахи. В них имелись прорези, в которые ему руки монах и помог продеть, а сами рукава ему забросили за спину. Последним штрихом был шёлковый пояс, коим священник его и опоясал.
После чего из-за спины первый священник достал настоящую узбекскую тюбетейку, красную с вышивками – тафью. Названия Артемий Васильевич знал. У него в музее был манекен в барскую одежду того времени наряжённый и редким посетителям Боровой рассказывал, как что называется.
Последними на него натянули монахи, путаясь в рукавах и штанинах, шёлковые портки и сапоги из сафьяна с кожаной подошвой и даже уже с каблуками, на которых виднелись металлические подковки.
Событие шестое
Переходы. Непонятные, запутанные. То вверх, то вниз. То даже по улице, правда, ненадолго, привели троицу из двух монахов… Или дьяков? И глухого мальчика уже совсем на улицу, где стояла собачья будка, обтянутая красной материей.
Боровой подошёл к ней и застыл. Тогда тот священник всё же, что помоложе, обвёл его, взяв за руку, по другую сторону этого приспособления. А там дверца оказалась. Монах или кто его знает, кто, открыл дверцу и чуть не силой, явно торопясь, засунул туда Артемия Васильевича.
Оказалось, что это сани такие на коротких полозьях, которые Боровой просто за балки принял. Привели лошадь и довольно споро запрягли в этот возок. А потом метров триста они ехали. Сани при этом тащились по грязи. Снег кое-где грязно-белыми горками лежал. Видимо выпал, а теперь почти растаял и остался только в тени.
Когда сани остановились, тот же монах, видимо рядом шёл, открыл дверцу и за руку вытащил Василича из возка. Этот собор или храм видно было чуть и с того места, где его в возок посадили. Побелен известью и как все древнерусские храмы неказист. В Кремле Артемий Васильевич был и не узнать Архангельский собор было трудно. Это теперь уже точно подтвердило Боровому, что он в Москве, в Кремле, и с вероятностью в девяносто процентов попал в тело глухонемого княжича Юрия. Собор построен насколько он помнил в начале шестнадцатого века. И других высокосидящих на иерархической лестнице глухонемых кандидат исторических наук Артемий Васильевич Боровой не знал в этом времени. А видно было, что собор построен не так давно. Ничего нигде пока не сыпется и не отваливается. А окна на втором этаже даже стеколками цветными, а не только слюдой, посверкивают.
Только он вышел из кибитки этой красной, как заголосили колокола. Громко и противно, ну наверное. Артемий Васильевич всегда недоумевал, как кому-то это может нравиться. Ах, серебряный звон, ах, голоса ангелов. Ах, малиновый перезвон. Это гадость, вкручивающаяся в мозг. Хочется заткнуть уши и оказаться от этого места как можно дальше, чтобы дать голове роздых. Что за дурь должна быть в голове, чтобы это нравилось?!
К счастью, он сейчас глухой и колоколов не услышал. Есть и хорошие моменты в глухоте. Зато увидел. Монахи задрали головы и начали креститься. Стаи ворон в небо брызнули чёрными пятнами. Чтобы не спалиться в первый же день, Боровой с небольшим запозданием перекрестился троекратно и отбил поклон, повторяя действие сопровождающих.
Его тут же схватил молодой монах за руку и потащил в собор, там подволок, продираясь через толпу толстых мужиков в шёлковых шубах и горлатных шапках, что они в руке держали, и дотащил до амвона почти, где и плюхнул на колени рядом с высоким юношей. Тот оторвался от бития поклонов и махания рукой в крестном знамении и доброй улыбкой подбодрил глухонемого… братика. Ну, точно будущий Иван Грозный. Нет, не похож на картины, даже усов нет, не то что бороды. Тёмные кучерявые волосы, довольно скуластое лицо. А только никто другой это быть не мог. И если Юрию по ощущения лет одиннадцать – двенадцать, то Ивану Васильевичу сейчас… Тринадцать? Выходит, если он родился в 1530 году, то сейчас 1543 год. Осень. Ого! В интересное время товарищ Боровой попал. На днях Иван прикажет псарям забить батогами Андрея Шуйского. Власть переменится. К этой самой власти придут Глинские. Родичи, мать их. А, тьфу, родичи матери их – Елены Глинской. И начнут Шуйских дербанить. А митрополит Макарий подомнёт на время под себя Ивана и займётся его образованием. В шахматы играть научит, приучит книги богословские читать. Музыку церковную даже писать. И даже иконы, ну, тоже писать. А ещё где-то вот скоро уже у «брата» появится мечта построить храм «Покрова на Рву» – собор Василия Блаженного – этого сапожника, который как Ванга и даже круче, будущее видел. По последним данным нарисовал собор именно Иван Грозный, а не неведомый некому архитектор из фрязинов, которого ослепили после постройки храма. Опять сказки про злобного Васильича. Зодчий Постник же потом и казанский Кремль строил. Строили Постник и Барма, а нарисовал Иоанн Васильевич. Лично Артемию Васильевичу эта версия больше нравилась. Вот теперь есть возможность проверить. И даже с самим Василием Блаженным пообщаться.
