По данцигской брусчатке шагал человек в черной форме немецкого морского офицера. Он был среднего роста, худощавого телосложения. Черная тужурка, белая рубашка с галстуком и белая фуражка с крабом и имперским орлом со свастикой. Был он не просто офицер кригсмарине. По традиции фуражки с белым верхом носили только командиры подводных лодок. На галстуке и тужурке красовались два железных креста, один с дубовыми листьями. Его вручил адмирал Дениц, это добавляло гордости его обладателю.
Шел тысяча девятьсот сорок четвертый год.
Дела на восточном фронте складывались не лучшим образом. Союзники уже высадились во Франции. Германия была еще сильна и раз от раза демонстрировала свою несгибаемость и умение воевать как на востоке, так и на западе.
Командир подлодки U-250 капитан-лейтенант Вернер-Карл Шмидт шагал в сторону западного района Данцигской бухты, где базировалась восьмая флотилия подлодок кригсмарине. «Мы еще покажем миру, что такое немецкий характер и какова сила немецкого оружия». Подбадривая себя подобными рассуждениями, Шмидт старался заглушить чувство подавленности. Неделю назад он получил известие о гибели родного брата Франца, штурмбанфюрера войск СС. За неделю до его гибели они встречались в Кенигсберге, откуда его брат с группой офицеров СС направлялся с секретной миссией в сторону восточного фронта. Франц был старше на два года, он ни слова не сказал о своей миссии, которая планировалась на территории Польши в районе размещения концлагерей. На этой их последней встрече в пивной старого Кенигсберга Франц передал Вернеру коробочку, в которой находился золотой кулон с огромным бриллиантом. Когда Франц открыл коробочку, тусклые лучи светильников старой пивной заиграли на гранях бриллианта. Вернеру показалось, что внутри камня пульсирует яркий источник. Он был огромных для бриллианта размеров. Обладая множеством граней, он испускал какой-то чарующий и переливавшийся свет. На обратной стороне золотой окантовки кулона был выгравирован текст на непонятном языке. Шестиконечная звезда Давида делила текст пополам.
– Откуда это у тебя? – прищурившись, спросил Вернер.
– Позаимствовал у одного еврея, – с циничной улыбкой ответил Франц. – Наум Зильберман, помнишь такого? У нас в Кельне были его ювелирные лавки. Возьми его. После похода тебе наверняка дадут отпуск. Ты сможешь заехать домой. Думаю, эта вещица стоит целое состояние. Ты должен переправить наших стариков и сестру в Швейцарию, нужны будут деньги на новую жизнь.
– Вот сам и отвезешь, когда вернешься.
– Мало шансов, Вернер. Прошу тебя, завтра мы отправляемся на восточный фронт, русские наступают. У нас слишком опасная миссия. Хочу, чтобы это сделал ты.
– С чего ты взял, что твоя миссия опаснее моей? Ты же знаешь, какая смертность в кригсмарине, особенно с прошлого года, когда эти вонючие англичане поставили гидроакустические станции на все противолодочные корабли и поменяли тактику.
– Я знаю, что ты идешь на восток Балтики. Русские еще не подняли со дна Балтийского моря свои дряхлые эсминцы, что построены при царе. Тебе нечего опасаться.
– Откуда тебе знать мой маршрут и что меня там ждет, – со злостью парировал Вернер.
– Ты, наверное, забыл, в каких войсках я служу.
Лицо командира подлодки исказила пренебрежительная гримаса. Он бросил взгляд на две фуражки, лежавшие рядом. С черной фуражки Франца ему улыбался череп с костями. Вернер никогда не скрывал пренебрежения к войскам СС, в которых служил его брат. Во время одной из встреч в сорок третьем он в подпитии бросил брату упрек, что он не воин рейха, а палач, прикрывающийся идеями национал-социализма.
– Настоящие патриоты Германии – на линии фронта, а не в концлагерях и подвалах гестапо, – с гордостью произнес морской офицер.
Эта фраза сильно хлестнула по болезненному самолюбию Франца. Возникла ссора, они наговорили друг другу немало обидных слов. Эта встреча несколько охладила их отношения, но война все прощает, вскоре они помирились…
– Ладно, уговорил. Только, если со мною что-то случится, искать этот камень будешь на дне Балтийского моря, – отрезал Вернер.
Они обнялись и по-братски похлопали друг друга по плечу. Тоскливо улыбнувшись, пожелали друг другу удачи.
– Постой, Вернер, забыл сказать, этот камень немного странный. Иногда он, как мне показалось, становится теплым и даже горячим. Когда мы ликвидировали старого еврея, хозяина бриллианта, камень чуть не обжег мне руку. Будь с ним осторожен.
Это была их последняя встреча. Через неделю в штабе флотилии Вернеру сообщили, что его брат, штурмбанфюрер СС Франц-Карл Шмидт, погиб при выполнении секретной миссии на территории Польши.
Шмидт показал корку командирского пропуска на проходной базы подводных лодок. Голова в каске штальхельм, кивнула и вытянулась в арийском приветствии. Шмидт шел к закрытому от бомб бетонному бункеру с причалами, где стояли подводные лодки восьмой флотилии. С торпедной базы на подлодку были привезены и погружены новые самонаводящиеся акустические торпеды «Цаункениг», или «Крапивник», так их назвали немецкие конструкторы. Командиру U-250 еще ни разу не доводилось использовать самонаводящиеся торпеды. Но он уже знал об эффективности их боевого применения. Шмидта распирало желание поскорее опробовать новое оружие в деле. Его коллеги-командиры не раз, поднабравшись пенного напитка, оповещали пивные Кенигсберга и Данцига об успехах в потоплении новыми торпедами боевых кораблей и транспортов союзников.
Часом ранее Шмидт вышел из штаба, где ему были вручены боевой план похода и секретные карты минного заграждения «Зеегиль» восточной части Балтийского моря и Финского залива. Минное заграждение «Зеегиль», многократно усиленное в сорок втором и сорок третьем, практически полностью парализовало действия советского Балтийского флота. Оно закрывало все фарватеры и проходы от Бьеркезунда до Гогланда и от Гогланда до берегов Эстонии.
Его подлодке предстояло патрулирование в районе пролива Бьеркезунд, где советские тральщики готовились к очистке пролива от немецких мин. Советское командование планировало Бьеркезундскую десантную операцию на островах архипелага для дальнейшего наступления на Выборг. Конечной целью этой операции было выведение Финляндии из войны.
Командиру U-250 поставлена задача обнаружить и атаковать траловые силы Балтфлота и десантные корабли в случае высадки сил десанта.
В районе Бьеркезунда большое количество отмелей и подводных каменных гряд. Повсеместно малые глубины. Тяжелое место для действий немецкой субмарины. Это вызывало беспокойство и плохие предчувствия у командира.
В глубине души разгоралось чувство мести за смерть брата. Шмидт всегда помнил, что принадлежит к древнему германскому роду, в котором ценились отвага и верность фюреру.
На причале старший офицер построил экипаж. Отрапортовав, он представил командиру только что прибывшее молодое пополнение. Шмидт подошел к самому юному белобрысому мальчишке. Тот вытянулся и представился:
– Рудольф Пауэр, ваш новый радист.
– Сколько тебе лет?
– Восемнадцать. Только что окончил морскую школу в Кенигсберге.
– Откуда родом?
– Из Кельна.
– Кто из родных у тебя там остался?
– Мама, бабушка и младший брат.
– Кто твой отец?
– Пехотинец, в начале сорок третьего погиб под Сталинградом.
– Ты готов отомстить русским за своего отца?
– Да, мой капитан.
– У тебя будет такая возможность, мой мальчик!
Шмидт похлопал мальчишку по плечу и отдал распоряжение готовиться к завтрашнему выходу в море.
К вечеру основные приготовления были завершены. Внутри прочного корпуса наступило затишье. После сытного ужина с фруктами на десерт, пристроившись в углу маленькой выгородки, восемнадцатилетний радист взял лист и карандаш, чтобы написать письмо маме и бабушке. В этот же конверт он вложил письмо для Бэлы. Оно было зашифровано. Он писал ей, называя ее именем брата. Было известно, что гестапо выборочно проверяет письма.
Через месяц ускоренного обучения Рудольф попал радистом на подводную лодку U-250. Об этом он написал в письме, приложив свою маленькую фотографию в морской форме. Он отдал письмо почтальону, затем проверил еще раз готовность радиостанции и приборов к завтрашнему выходу в море. Когда пробили склянки, он лег на подвесную койку в маленькой выгородке радиста, отделенной от узкого прохода занавеской. Несмотря на шныряющих по тесному проходу моряков и волнение перед первым выходом в море, мгновенно уснул.
Валька был тем удивительным ребенком, которого не надо было заставлять или принуждать к чему-либо. Он с детства отличался завидным трудолюбием и интересом к жизни. По примеру родителей он любил слушать музыку и очень хотел играть ее сам. Он учился в музыкальной школе при Ленинградской консерватории.
Когда пришла война, его отец, Николай Горячев, университетский преподаватель-лингвист, человек высоких моральных принципов, с первых дней записался в ополчение. Потомственный интеллигент, из семьи педагогов, репрессированных в тридцать седьмом, он чудом остался на свободе. Николай Горячев сказал дома:
– Пришло время, когда каждый делает свой выбор.
Он погиб в сентябре сорок первого на подступах к Ленинграду в составе первых ополченцев. В страшном и уже далеком сорок первом, когда город оказался в блокаде, Ольга Васильевна получила похоронку на мужа. Она лежала на железной кровати. Ее открытые глаза были безжизненны, как глаза мертвеца. Пятнадцатилетний Валька вместе с маленькой сестрой Катей с ужасом смотрели, как мамины каштановые пряди на глазах покрывались пепельной сединой. Катя, плохо понимавшая случившееся, тихо плакала.
– Мама, мы с тобой. Мы выживем, все будет хорошо. Повторяя эти слова, как заклинание, он ловил себя на мысли, что сам в это не очень верит. Все вокруг летело в пропасть.
За несколько дней мама постарела лет на двадцать. Ее красивое лицо осунулось, глаза потускнели. Как жить дальше? Все, что у нее осталось, – дети и работа. Тогда в сорок первом все менялось так стремительно, что люди не успевали понять происходящее. Не успевшая начаться война уже через два с половиной месяца разметала в клочья Красную армию, которая была всех сильнее. Восьмого сентября Ленинград оказался в кольце блокады. Начавшийся осенью сорок первого голод стал безжалостно отнимать жизни ленинградцев.
Музыкальная школа при консерватории, в которой Валька учился по классу виолончели и где преподавала фортепиано его мама, в октябре приступила к эвакуации.
В первых числах декабря с последними машинами, нагруженными музыкальными инструментами, музыкальной литературой, консерваторской и училищной утварью, Ольга Васильевна с Валентином и Катей отправились в эвакуацию.
Первый ладожский лед, холод и ветер со снегом. Под гул сирен пикирующих юнкерсов, разрывы бомб и снарядов дорога осталась в памяти кошмаром. Каждый налет Валька считал для себя последним и представлял, как после попадания бомбы он тонет в ледяной воде. Бомба угодила в одну из машин с консерваторским имуществом. Грузовик с искореженной кабиной торчал из огромной проруби. В полузатопленной кабине на вмятом руле лежало окровавленное тело водителя. Вода и лед вокруг кабины окрашивались красным цветом. Разбросанные по ладожскому льду, валялись скрипки и контрабасы. Виолончели лежали рядом с искалеченными трубами. Над ними, как подбитые птицы, падая на землю, кружились обгоревшие партитуры и обрывки страниц музыкальной литературы.
С достижением другого берега появилась первая надежда.
Ташкент встретил неожиданным теплом, исходившим не только от солнца, но и от местных жителей. Незнакомый восточный народ в длинных халатах и цветастых тюбетейках встречал ленинградцев гостеприимством и открытыми дверьми своих скромных домов и кишлаков. Ольге Васильевне с детьми досталась шестнадцатиметровая комната в общежитии швейной фабрики. Из Москвы, Ленинграда и прифронтовых городов нескончаемо прибывали люди. Отдельная комната для семьи была большой роскошью. Кому-то приходилось делить комнаты на две, порой на три семьи.
Консерватория и музыкальная школа вскоре возобновили работу под горячим южным солнцем. Катю устроили в переполненный детский сад.
Наступил сорок второй. Первое лето Валька с мамой работали на хлопковых полях. Это был изнурительный труд. Стебли хлопчатника очень жесткие и колючие. Работать приходилось в перчатках, иначе к концу дня останешься без кожи на пальцах. Хлопок – это порох и одежда для солдат. В перерывах на обед, который проходил там же, на полях, приходила машина с едой и свежей водой. Работали под палящим солнцем на сорокаградусной жаре внаклонку. Постоянно хотелось пить. Воду разносила молодая узбечка в забавной цветастой тюбетейке и длинном платье с передником. Валька, работавший на дальнем краю хлопкового поля, не сразу заметил тихо подошедшую к нему девушку. Она стояла с кувшином и улыбалась.
– Хотите пить? – тихо спросила она.
– Спрашиваешь. Как слон в пустыне.
Сняв хлопковый мешок, он взял кувшин, из которого в рот потекла прохладная спасительная влага.
Пока пил, рассматривал незнакомку. Она улыбалась. Забавные косички, которых было не меньше десятка, падали на плечи. Из-под длинной юбки виднелись шаровары.
– Как ваше имя, таинственная спасительница?
– Гули, – девушка говорила по-русски очень хорошо, в отличие от большинства ее земляков.
– Вы спасли меня от неминуемой смерти. Вы тоже здесь работаете?
– Мы развозим еду и питье сборщикам хлопка.
Девушка стала приносить Вальке воду каждый раз, когда она приезжала. Гули с кувшином шла через все поле, чтобы найти Валентина. Он оценил эту заботу и во время обеда сел рядом с ней. Она заботливо раскладывала еду из больших кастрюль. Он заметил, что ему она кладет немного больше. Это была вкусно приготовленная узбекская еда с обилием овощей. Часто плов с мясом. Рядом были мама и другие работники, он немного стеснялся, что это заметят. Потом помог загрузить кастрюли в грузовик и оказался лицом к лицу с девушкой. «Восточная красавица», – мелькнуло у Валентина. Карие глаза из-под густых ресниц, белозубая улыбка и эти черные косички. Он опять не успел их сосчитать. Водителем грузовика был ее дед, почти не говоривший по-русски. Он что-то бормотал на неведомом языке, явно подгоняя девушку. Сбор хлопка заканчивался. В один из последних дней, когда она принесла воду, Валентин загрустил. Гули жила в кишлаке за городом, он понимал, что больше не увидит ее. Он долго искал повод и пригласил ее в музыкальную школу на отчетный новогодний концерт, слабо надеясь, что она придет.
В сентябре учеба возобновилась. В своем классе он был одним из лучших учеников. Трудолюбие и прекрасный слух давали результаты. Под новый, сорок третий год музыкальная школа давала отчетный концерт, во второй части которого выступали солисты и некоторые педагоги школы из консерватории. Для Ташкента это было важным событием. Афиши о готовящемся концерте ленинградских музыкантов были расклеены по всему городу. На концерте присутствовал заместитель директора, профессор консерватории Арон Львович Островский, человек высокой культуры. Из-под копны взъерошенных волос торчал огромный нос с круглыми очками, какие впоследствии носил Джон Леннон. Арон Львович хорошо знал Ольгу Васильевну. Валентин дважды появлялся на сцене. Первый раз играл в составе трио виолончелистов, а второй раз сольно. Исполнил прелюдии из первой сюиты Баха. После концерта Арон Львович подошел к Ольге Васильевне и поздравил ее. Он сказал, что двери консерватории для ее сына открыты. Мама обняла Вальку.
– Спасибо, Валюша. Как жаль, что наш папа этого не увидел.
Так, забыв про время, они стояли, обнявшись, в коридоре концертного зала клуба узбекских швейников. Неожиданно в коридоре показались знакомые шаровары и тюбетейка с косичками. Гули растерянно стояла в коридоре.
– Я опоздала на концерт, простите.
Валька, не ожидавший такой встречи, поймал себя на мысли, каких трудов стоило этой девочке приехать сюда из своего кишлака. Он подошел к ней.
– Как это хорошо, что ты здесь.
– Пойдем к нам, – предложила мама.
Забрав Катю из сада, собрались в их маленькой комнате общежития. Мама подала скромный обед из овощей и рыбных консервов. Накормив всех, она предложила:
– Раз уж Гули не попала на концерт, сыграй, Валюша. Он неохотно взял смычок, сомневаясь в музыкальных предпочтениях узбекской девушки. Играл одну из несложных пьес. Гули улыбалась. Может, ей и вправду понравилось или из чувства приличия, терялся в догадках юноша.
– Чем интересуешься ты? – осторожно спросила Ольга Васильевна девочку.
– Я люблю стихи.
– А что именно?
Тут Гули стала наизусть читать «Кавказского пленника». Ольга Васильевна и Валентин явно не ожидали такого от девушки из далекого кишлака.
Он поехал ее проводить. Местный автобус целый час натужно ревел мотором на старых улицах Ташкента, пока доехал до райцентра. Потом почти час по степной дороге с бескрайними хлопковыми и зерновыми полями до кишлаков. Теплый воздух быстро остывал, за бескрайними полями исчезал красный шар солнца. По дороге он узнал, что отец девушки пропал без вести в сорок первом. Ее, трех сестер и двух братьев воспитывают мама и дед. Ей шестнадцать, и она старшая. Семья жила в маленьком глинобитном доме с одной большой комнатой. Спали на деревянных топчанах, накрытых незатейливыми ковриками. Гули училась в поселковой школе, где преподавал пожилой литературовед, сосланный из Ленинграда в начале тридцатых.
– Так вот откуда твой русский и любовь к поэзии!
– В какой-то степени.
Остаток пути они читали друг другу стихи, кто что помнил. Валентин часто сбивался, тогда Гули продолжала забытую им строку. У нее была феноменальная память. Домой Валька возвращался под ярким светом луны и россыпями звезд. Такими яркими и красивыми он видел их только там. Все небо разрезал загадочный и многоцветный пояс Млечного Пути. Вид южного звездного неба, сиявшего светом загадочных миров, завораживал.
Однажды после занятий он помогал завхозу консерватории, однорукому фронтовому инвалиду Захарычу, разбирать старые инструменты, привезенные из Ленинграда. Среди запыленных контрабасов и виолончелей, большая часть из которых хранилась без футляров, в дальнем углу между альтов лежал футляр классической гитары. Открыв его, Валентин с изумлением обнаружил прекрасный испанский инструмент. Клеймо с автографом мастера внутри мензуры на задней деке. Валька много раз слышал игру на гитаре по радио. Незадолго до войны он с родителями был в капелле на концерте московского гитариста Иванова-Крамского. Звуки испанского инструмента заинтересовали юного музыканта.
Все струны были на месте, в кармане футляра хранился комплект запасных.
– Что это за гитара, откуда она здесь? – спросил он у Захарыча.
– Это инструмент одного нашего бывшего педагога…
– Почему бывшего?
– Был до войны в консерватории такой Эдуард Арнольдович Бергер. Хороший был музыкант. Великолепно играл и на скрипке, и на гитаре. Хотел даже свой класс гитары открывать, но не сложилось. Шпионом немецким оказался. Забрали его в тридцать девятом. Сгинул, короче. А гитара его осталась.
– Захарыч, как же так: в консерватории работал, хороший музыкант и вдруг шпион!? Разве такое возможно?
– Не знаю, человек он был хороший. А его игру многие педагоги приходили послушать. У нас мало кто на гитаре классику играл, да и школы гитарной как таковой у нас не было.
– А кто-нибудь из родственников остался? Почему никто не забрал гитару.
– Нет, Валек, перед самой войной всю его семью забрали. Как семью немецкого шпиона. Слышал такое? А детей малых в детдом отправили.
– Захарыч, а можно я возьму эту гитару поиграть?
– Бери, Валек, она все равно у нас нигде не числится. Может, у тебя получится. На шкафу, что в углу стоит, коробка с надписью «Бергер». Возьми и ее тоже, там его учебники и ноты по гитаре остались.
Счастливый Валька принес гитару с коробкой в маленькую комнату общежития. С нетерпением открыл футляр и взял ее в руки…
Инструмент был невероятно красив даже в сравнении с виолончелями, которых немало побывало в его руках. Этот был совершенно другим. Он осторожно прикоснулся к струнам, гитара ответила глубоким и сочным звуком.
Спустя несколько месяцев Валька самостоятельно освоил гитарные курсы Петра Агафошина и начал работать над пьесами Тарреги и Барриоса. После занятий в школе он мчался в садик за младшей сестрой. Не обращая внимания на солнечную ташкентскую погоду, футбольную площадку и школьных приятелей, он спешил домой скорее взять в руки свой новый чудесный инструмент.
Валентин по-прежнему прилежно учился игре на виолончели, регулярно посещая репетиции в школьном трио, хор и сольфеджио. Однако к гитаре он испытывал совершенно другие чувства. Она, как живое существо, была его собеседником. Листая ноты Бергера, Валька случайно набрел на первую сюиту Баха для виолончели, которую он играл на отчетном концерте. Он любил эту пьесу, она легко воспринималась даже чуждыми классической музыке людьми. Но это было переложение виолончельной сюиты для гитары. Валька, знавший пьесу до мелочей, очень быстро освоил ее на новом инструменте. Сыграв столь знакомое произведение маме, он удивил ее новым звучанием и красотой этой музыки на гитаре.
В мае сорок третьего он с отличием окончил музыкальное училище и поступил на первый курс консерватории. После экзаменов и зачисления Валентин в составе группы первокурсников консерватории оказался на знакомых хлопковых полях. Гули появилась так же тихо с кувшином воды. Обернувшись, он увидел повзрослевшую девушку. Черные с угольным блеском волосы и такие же черные глаза на милом лице. Волосы теперь были собраны в две косы. По-прежнему в шароварах, но теперь через платье угадывались очаровательные формы тела девушки. За прошедший год она превратилась в загадочную восточную красавицу с миндалевидными смеющимися глазами.
– Как ты повзрослела!
– Это хорошо или плохо?
– Смотря с какой точки зрения. С точки зрения наблюдателя, ты стала просто красавицей, а с точки зрения времени, состарилась на год.
– А что для тебя лучше?
– Мне хотелось бы остановить время и чтобы мы в нем остались такими, как сейчас.
Она рассмеялась и процитировала:
– Ни былой, ни грядущей минуте не верь,
Верь минуте текущей – будь счастлив теперь!
– Кто это? – спросил изумленный Валька.
– Омар Хайям.
– Кажется, поэт или восточный мудрец?
– И тот и другой.
Она снова приезжала на хлопковое поле каждый день и несла ему кувшин с водой. В конце лета случилось необычное для тех мест явление. Посреди ясного дня налетел шквалистый ветер, и небо заволокло огромными кучевыми облаками, из которых полились длинные струи воды. Они стояли в дальнем конце хлопкового поля друг против друга в промокшей одежде и смеялись. Ливень закончился так же внезапно, как и начался. Через прилипшую к телу мокрую одежду проступала грудь девушки, с мокрых волос на ресницы стекали капли. Она ладонью вытерла его мокрое лицо и пригладила светло-золотистые волосы. Валька прикоснулся к ее лицу. Она смотрела на спрятавшееся за тучей солнце и улыбалась. От порывистого ветра ей становилось немного холодно. Преодолевая робость, Валентин осторожно обнял ее. Пробивающееся через уходящие облака солнце стало быстро согревать все вокруг.
Фронтовые вести становились все более обнадеживающими. Однако, судя по письмам и похоронкам, приходящим к знакомым и друзьям Ольги Васильевны с фронта, было ясно, что за Ржев, Сталинград и Курск заплачена невиданная цена. Самое большое беспокойство вызывал приближающийся призывной возраст Валентина. Ходили слухи о готовящемся указе народного комиссара об освобождении от призыва для всех студентов высших учебных заведений. Но он так и не вышел.
В один из зимних вечеров, листая нотные тетради Бергера, Валька наткнулся на рукопись нот каких-то пьес для гитары. Он уже быстро играл с листа. Попытался сыграть попавшиеся рукописные ноты. С каждой сыгранной строкой он чувствовал красоту неизвестной никому музыки. Он никогда раньше ее не слышал. Валентин погружался в мир исчезнувшего человека через ноты, оставленные на листе его рукой. Человека нет, а музыка осталась и попала в его, Валькины, руки. Ольга Васильевна, сидевшая рядом со спицами для вязания, подняла голову и спросила, что это за музыка. Ее опытный музыкальный слух сразу уловил красоту звуков Валькиной гитары.
– Мне кажется, мама, что эту музыку написал Бергер. Ты знала его?
– Да, но совсем немного. Он был преподавателем консерватории до войны. Несколько раз приходил к нам в училище на отчетные концерты и отбор детей в консерваторию.
– А это правда, что он оказался немецким шпионом?
– Валюша, сынок, я не знаю, но если честно, то я в это не верю.
– Мама, ты понимаешь, что эту музыку, кроме нас с тобой, никто не слышал?!
– Да, Валюша, прекрасная музыка. Ты можешь сыграть ее нашим педагогам, она того стоит!
Пришел новый, сорок четвертый год. В конце января в Ташкент долетела весть о снятии блокады Ленинграда. В консерватории пошли разговоры о скором возвращении домой. Горе потери мужа стало постепенно отступать. Дети росли, маленькая Катя пошла в первый класс музыкальной десятилетки при консерватории. Валька учился на первом курсе консерватории по классу виолончели, в группе Штриммера. Несмотря на увлечение гитарой, он совсем не потерял интереса к виолончели.
Все с нетерпением ждали вестей из Ленинграда, а главное – известий о возвращении домой.
В феврале сорок четвертого в Ташкенте было тепло, все расцветало. Только что отпраздновали восемнадцатилетие Валентина. Гули приехала поздравить его. Ольга Васильевна возвращалась с Катей из музыкальной школы. В длинном коридоре общежития у двери своей комнаты она увидела молодого офицера с портупеей через плечо. Внутри Ольги Васильевны все похолодело.
– Вы к кому? – спросила она дрожащим от волнения голосом.
– Мне нужен Валентин Николаевич Горячев.
– Это мой сын, он сейчас в консерватории. Я его мама. А что случилось?
– Ему повестка в военкомат. Необходимо явиться завтра к девяти утра для прохождения комиссии.
Вихрем ужаса закружились мысли. Ольга Васильевна вдруг почувствовала, что у нее отнимают сына, ее любимого Валюшу.
– Но у него погиб отец, для студентов должна быть отсрочка от призыва.
– Ничего не знаю, завтра к девяти ему необходимо прибыть в военкомат. Распишитесь, пожалуйста.
Он протянул повестку. Ольга Васильевна дрожащей рукой поставила подпись.
Вечером, когда Валька в приподнятом настроении пришел домой, предвкушая встречу с любимым инструментом, он встретил заплаканную мать. Она сидела на казенном стуле, обняв Катю, в ее бледной, дрожащей руке была повестка. Она с болью в душе смотрела на сына и повторяла:
– Не отдам…
– Валюша, я завтра пойду к Арону Львовичу. Они не имеют права тебя забирать, у тебя должна быть отсрочка.
На другой день Арон Львович, выслушав Валькину маму, пообещал поговорить с военкомом.
– Я сделаю все возможное, не переживайте, Ольга Васильевна, что-нибудь придумаем.
Вечером, вернувшись после медкомиссии, Валька сказал, что признан годным и его предварительно приписали в артиллерию. Время на сборы – три дня. Рассказал, что военкомат был переполнен. Было много мальчишек, которым еще не исполнилось восемнадцать. Поговаривали, что есть какой-то секретный мобилизационный приказ, согласно ему идет большой призыв для пополнения потерь сорок третьего года, от которых Красная армия еще не оправилась. Многие категории брони и отсрочек были на время отменены. Настроение у Вальки, конечно, было не очень, но он старался не подавать вида и успокаивал мать.
– Мама, война скоро закончится, наши войска уже освободили Ленинград и скоро разобьют немцев. Все будет хорошо, я обязательно вернусь.
Арон Львович не обманул. Он долго ждал приема военкома и, оказавшись в его кабинете, был принят вполне учтиво. Он прямо попросил сделать все возможное, чтобы дать отсрочку Валентину Горячеву. Хотя бы на полгода, для того чтобы дать ему окончить первый курс консерватории. Тем более что ходят слухи о готовящемся указе, который приостановит призыв студентов. А здесь особый случай – мальчик очень одаренный. Отец погиб под Ленинградом, он единственная опора матери и маленькой сестры.
Внимательно выслушав, седой подполковник сказал:
– Освободить от призыва или дать отсрочку я не могу. Единственное, чем могу помочь, – это направить мальчика по запросу в учебный отряд ВМФ в школу гидроакустиков. Всего одна разнарядка. Его как музыканта с хорошим слухом есть основание туда направить. Будет служить на флоте, там потери значительно меньше, тем более сейчас, когда погнали немцев. А когда выйдет приказ по студентам, его сразу демобилизуют и он вернется в консерваторию.
Вернувшись от военкома, Арон Львович все рассказал Ольге Васильевне и постарался как мог ее успокоить и убедить, что уже совсем скоро Валька вернется. На проводах у военкомата было много заплаканных женщин. Ольга Васильевна с Катей провожали Валентина. Стриженный наголо, в большой шинели и кирзовых сапогах, он выглядел несуразно. С трудом протискиваясь между прощавшихся, Гули тихо подошла к ним. Валентин просветлел.
– Мама, смотри, кто пришел!
Смахнув слезу, Ольга Васильевна пропустила девушку. Гули была очень взволнована. Она стеснялась, но вдруг, крепко обняв его, прошептала:
– Вернись, пожалуйста, я тебя очень люблю. Я буду очень ждать тебя. Валька вдруг ощутил неведомый ураган чувств, который скрывается в этой маленькой узбекской девушке.
Прозвучала команда «по машинам!». Он поцеловал ее несколько раз и, попрощавшись с мамой и сестрой, запрыгнул в машину. В кузове на деревянных скамьях рассаживались такие же, как он, восемнадцатилетние лысые мальчишки в кирзовых сапогах. Для многих из них это была дорога в один конец…
Pulsuz fraqment bitdi.