Папина «партийная» работа не только оказалась базой для создания моей семьи (ведь со своей будущей женой Наташей я познакомился во время школьной поездки в Бельгию, куда наша директриса взяла меня исключительно из-за номенклатурной родословной), но и периодически позволяет мне затыкать за пояс слишком уж раззадорившихся собеседников. Когда они начинают рассказывать о своих удивительных приключениях, я, конечно, могу поделиться историей возникновения нашей семейной реликвии – фотографией дедушки с Юрием Гагариным и автографом первого космонавта на ее обороте, или более скромной историей опять же фотографии легендарного хоккейного голкипера Владислава Третьяка с опять же адресным именным автографом… Но есть у меня история покруче.
В мае 1984 года папа позвонил домой и спросил, дома ли я. Я оказался дома. Мне было велено одеться в парадную пионерскую форму и ждать машину, которая заберет меня в аэропорт Внуково. Как мне объяснили, прилетал какой-то высокопоставленный кореец, которого нужно было встретить в том числе от лица пионерской организации СССР. В пришедшей машине кроме водителя и, кажется, какого-то сопровождающего оказалась судя по всему также наскоро собранная пионерская девочка, которая тоже плохо понимала, что происходит.
Вскоре мы оказались в аэропорту. Мы немного порепетировали вышагивание к месту встречи с синхронным «салютованием» – знаком пионерского приветствия – и стали ждать, когда позовут. Вокруг сновали какие-то «официальные лица» и суетились журналисты, часть из которых была похожа на наших, а у части разрез глаз выдавал корейское происхождение. Кое-кому из них мы даже попозировали.
Наконец, все вдруг резко затихло и успокоилось, никуда вышагивать не пришлось, нас просто поставили в одну линейку со встречающими. Будь я постарше и пообразованнее, я наверняка узнал бы среди них Министра иностранных дел СССР Эдуарда Амвросиевича Шеварднадзе, родившегося, кстати, в один день с моим старшим сыном, но тогда я не знал ни состав нашего правительства, ни тем более день рождения первенца.
К нашей линейке вышел хорошо одетый кореец плотного телосложения, прошел вдоль нас и поочередно пожал всем руки. Нам с пионерской девочкой тоже, хотя салют отдать мы все равно успели. Продлилось это протокольное мероприятие меньше минуты.
Не знаю, узнал бы я в ухоженном корейце Ким Ир Сена, будь я постарше и пообразованнее, но это был именно он.
Затем кто-то из членов корейской делегации вывел нас на улицу. Мы подошли к седану представительского класса, кореец открыл багажник и нашим взглядам предстал ряд одинаковых кожаных портфелей, штук двадцать. Мы с пионерской девочкой получили по одному и стали свободны.
Уже дома было установлено, что в портфеле (который и сам по себе был неплохим подарком) оказалось несколько красиво расписанных жестяных коробок с печеньями, и, главное, две коробки механических карандашей с тоненькими сменными грифелями, которые я никогда раньше не видел. Карандаши эти и запасные грифели к ним я использовал очень экономно, потому что понимал, что других таких у меня не будет никогда, а вот печенье мы съели довольно быстро. Хотя жестяные коробки от них, допускаю, до сих пор хранятся где-нибудь на даче в сарае, храня, в свою очередь, что-то внутри себя. Любопытно, что стало с портфелем…
Конечно, такой истории мало кто может что-то противопоставить. Но самое интересное другое. Есть такая теория – теория шести рукопожатий. Она, правда, доковидная, но возьмем ее за основу как условную базу. Благодаря рукопожатию Ким Ир Сена от, скажем, Сталина меня отделяет одно рукопожатие. От Ленина и всех революционеров 1917 года, генералов Великой Отечественной – два. Правда, от Сталина меня отделяет и одно рукопожатие дедушки, ведь он был переводчиком Сталина на Ялтинской конференции. И сразу получается, что два – до Черчилля и Рузвельта. Через Сталина – до Молотова два рукопожатия, до Риббентропа три, и, стало быть, до Гитлера – четыре. Хвалиться тут нечем, просто констатирую.
А папа, для примера и к слову, лично встречался с Фиделем Кастро, когда тот приезжал в СССР. Получается, до кубинского лидера у меня одно рукопожатие, и всего-то два – до Че Гевары!
Ну и раз уж такая пьянка… Еще один мой хороший знакомый, тоже путешественник в Бельгию, Наташин одноклассник Никита Ким (кстати, мастер спорта по шахматам, близкий сподвижник Кирсана Илюмжинова в его шахматных делах, радиоведущий и журналист газеты «Спорт-Экспресс») побывал в Голливуде и выложил в соцсети фотографию, где он здоровается за руку с Вуди Харрельсоном. Выходит, до Вуди у меня одно рукопожатие, а практически до всего Голливуда (вставьте сюда любую интересующую вас фамилию американского актера или актрисы за последние тридцать лет) – два. До большинства режиссеров (Спилберг, Коппола, Тарантино, Линч, Финчер, Триер, Михалков) – два, ну от силы три.
Это, что называется, по горизонтали. А если по вертикали, в глубь веков… Самая моя старшая родственница, которую я застал – прабабушка Надя, мама маминой мамы. Она умерла в 1992 году, не дожив несколько дней до своего столетия. Прабабушка родилась в Российской Империи в XIX веке, революцию 1905 года видела глазами совершенно сознательного подростка, потом у нее на глазах случились февральская и октябрьская революции, перед этим – Первая мировая война (где она была сестрой милосердия, что запечатлел хранящийся в семье фотографический снимок), а позже – Великая Отечественная. В заключение своей жизни – а бабушка до самого конца была со светлой головой – она стала свидетельницей распада СССР.
К сожалению, я плохо знаю нашу родословную, но если предположить, что отцом прабабушки был мужчина не моложе тридцати пяти лет, то получается, что он родился при крепостном праве и уж точно был свидетелем гибели российского императора Александра Второго. А если и его отцом был мужчина не моложе тридцати пяти лет, то это уже современник Пушкина, родившийся вскоре после войны с Наполеоном.
К чему я все это? К тому, что мир гораздо меньше, а история намного короче, чем нам кажется. Мы привыкли мерить историю сиюминутными сущностями. Когда я родился, Битлз уже считались ретро-музыкой, хотя Джона Леннона еще не застрелили, а потому ливерпульская четверка еще не стала настоящей легендой. И время только ускоряется. Дети мои сегодня говорят «это старая песня (клип, кино), ей уже три года», а мне до сих пор кажется, что «Nevermind» Нирваны, «Get A Grip» Аэросмита или «Violator» Депеш Мод – довольно свежие релизы, хотя им… более тридцати лет12!
С другой стороны, даже нам, старым бойцам, сложно представить себе мир без смартфонов и интернета, а ведь и этим устройствам и технологиям всего-то тридцать лет… А кому-то 3G на фоне обещанного 5G кажется рудиментом.
Поэтому мир не просто сжат. Мир еще и крайне субъективен. Никогда не надо забывать об этом, особенно в спорах. При самой безусловной истине и двух взаимоисключающих точках зрения правы могут оказаться оба. Просто каждый – для себя.
Но я в своей хронологии прервался на том, что с улицы Винокурова перебрался с родителями на край города – Теплый Стан. Отсюда, стало быть, и продолжим.
Теплый Стан – это район Москвы, в котором я поселился в три года и живу до сих пор, сменив несколько домов на одном пятачке. Из окон каждого из них я вижу все дома, в которых жил, а прежде видел все дома, в которых поселиться мне еще только предстояло.
В детский сад (который потом прошли все мои дети) я походил, кажется, несколько дней, перетащил домой все понравившиеся мне игрушки (помню, особенно мне пришелся по вкусу тяжелый металлический танк зеленого цвета, размером со спичечный коробок) и полностью потерял интерес к этому учреждению. Чувствовал я там себя очень плохо, совершенно не мог есть то, чем там кормили, и в итоге навсегда утратил возможность питаться гречкой и творожной запеканкой, а способность пить компот из сухофруктов вернулась лишь спустя годы. Зато там был Алеша Попов, научивший меня «махать руками» – навык, с которым я вполне мог бы участвовать в программе «Слабо?»: кисти полностью расслабляются и при частых взмахах пальцы так стучат в ладони, что их слышно. В детстве я не знал, что таким образом опроверг старинную китайскую мудрость о невозможности хлопать одной рукой. Использовал я этот навык, как правило, для выражения переполнявших меня положительных эмоций, то есть в моменты, когда взрослые говорят «вот это по-настоящему круто!» или еще более короткие и емкие выражения. Родители безуспешно пытались отучить меня от этой казавшейся им странной привычки, но, признаюсь, я до сих пор могу сорваться на такие странные аплодисменты в особо волнительные моменты. Впрочем, в нынешние толерантные времена, когда узаконенных странностей стало гораздо больше, а сами странности стали куда любопытнее, это редко у кого вызывает интерес.
В результате все детство со мной просидела бабушка Лиза, Елизавета Ивановна, о которой я уже говорил. Она возила меня на шее в прямом и переносном смысле, пока мое место закономерно не занял мой младший брат Сережа.
Я помню Теплый Стан в глине и новостройках. Помню, как на опушку в тридцати метрах от первого подъезда, из леса выходили лоси, а уж зайцы, лисы и белки в шаговой доступности были обычным делом. Говорят, в нашем лесу видели даже кабанов.
Помню, как за грибами можно было ходить, никуда не ходя. Пятнадцатиминутная прогулка по краю леса гарантировала суп из сыроежек, козлят и дождевиков. Дождевик, кстати, кто не знает, – удивительный гриб! Возникающий белой россыпью пузырьков вскоре после обильного дождя, в первые два-три дня он обладает нежной мякотью и изысканным вкусом, годен для употребления как в супе, так и в жаренном виде. Гриб не требует чистки и, кажется, я ни разу не видел его червивым. Но если не сорвать его вовремя, мякоть дождевика очень быстро превращается в пыль, серую труху. Наступив на такой гриб, можно решить, что пошел дым, поэтому его второе имя – «дедушкин табак». Помню, как мы развлекались с мальчишками, притапливая в лужах вскрытые старые дождевики: из-под воды шли пузыри с дымом, и все это напоминало извержение подводного вулкана. А еще в таких лужах была лягушачья икра и головастики, у которых вскоре появлялись лапки и исчезал хвостик. Если лужа была очень большая, мы с мальчишками плавали по ней на плотах, которые собирали из листов пенопласта, почему-то в изобилии валявшихся вокруг строительных площадок, а они в Теплом Стане тогда были повсеместно.
Углубление в теплостанский лес на час-два гарантировало встречу уже со всеми благородными грибами нашей полосы, а также малиной, земляникой, щавелем, а для бесстрашных и безрассудных предлагались кусты орешника, в которых действительно можно было без труда найти орехи, являющиеся предметом вожделения не только детей с частично коренными зубами, но и тех самых белок.
Это было чудесное время, когда люди боялись зверей больше, чем звери людей, а грибы и ягоды, кажется, не боялись никого. Сегодня, когда Теплый Стан из окраинного спального района после прирезания к городу Новомосковского округа оказался географическим центром Москвы (а значит и мира!), наш лес объявили заказником и обнесли черным железным забором. На территории заказника запретили разводить костры, хотя во времена моего детства пикники в лесу были очень популярны, и первый шашлык, плохо замаринованный и недожаренный, хотя и подгоревший, я попробовал именно там, и был он невероятно вкусным! А пропавшие за это время с вытоптанной москвичами и новыми москвичами территории представители флоры и фауны отчего-то не спешат сюда возвращаться. Лишь изредка, отдавая пустотой в пришедшем в запустение лесу, выдает свою бездушную маршевую дробь по мертвому дереву красноголовый дятел, и звуки этого марша, к сожалению, отнюдь не внушают оптимизма.
Главное, я не только помню людей из того времени, но и со многими из них поддерживаю контакт. Где-то лет с пяти я знаю Олю Попову, с кем мы ходили за грибами и которая стала художником и дизайнером интерьеров. Восемь лет я, как и с Олей Поповой, проучился в одном классе с Мишей Пучковским, с которым мы кидались виниловыми пластинками с балкона девятого этажа и чудом никого не поранили, – ныне, как он себя называет, «фронтменом» группы «Улица Тюленева», возрожденной после длительного анабиоза и уверенно штурмующей эфиры интернет-радиостанций. Через них я узнаю новости о других своих старинных товарищах. С некоторыми нас через годы сблизили соцсети. Если бы не они, я бы усомнился в достоверности собственного рассказа о Теплом Стане – настолько он был другим во времена моего детства.
Что ж, район родился и рос практически вместе со мной. Дуб, на который мы с мальчишками забирались высоко-высоко, аж захватывало дух, кажется мне теперь совсем не таким высоким, а ветки, служившие нам ступенями, пообломались под тяжестью разросшейся кроны или обпилены заботливым инструментом работника лесного хозяйства в соответствии с установленными нормами безопасности. Поле, где мы собирали пачки из-под сигарет, в которых искали «счастливые метки» (служебные типографские символы), сперва на долгое время покрылось просторным торговым павильоном, где последние лет двадцать сидел «Перекресток», но и его снесли ради строительства метро, и контуры станции уже совершенно очевидны. На месте огромного гаражного хозяйства высится жилой комплекс «Теплый Край», а из маршрутов моего детства остались, может быть, один или два автобуса.
Сейчас у моего района вот такой возраст и вот такое настроение. Но я надеюсь, что это тоже пройдет. И что если не наступит вторая молодость, то вторая зрелость будет не хуже первой.
Вот так соберешься описать свою жизнь, потому что тебе вот-вот сорок восемь и к пятидесяти как раз закончишь, а тут – снова здорово, да пуще прежнего…
И кажется, что много уже повидал на своем веку: пожил в СССР, посмотрел перестройку, увидел крах Союза с локальными межнациональными конфликтами в бывших республиках, пережил девяностые, которые иначе как «лихими» и вправду не назовешь, со всеми их чеченскими войнами, повсеместным терроризмом (от грохота взрыва дома на Каширском шоссе я в пять утра проснулся в Теплом Стане и сразу понял, что это, а потом из новостей узнал детали) и повальным бандитизмом. Августовский путч и расстрел Белого дома в 1993 году, когда по Москве свободно курсировали танки с боевыми зарядами.
Помню, как пришел Путин, обещавший мочить террористов в сортирах и выдававший впоследствии подобных «мемов» не один десяток. Помню, как мы катали его фамилию на языке словно какой-то новый необычный фрукт, который пробуешь впервые и никак не можешь понять, что за вкус. «Тучные» нулевые помню – годы растущего изобилия и укрепляющейся стабильности, вездесущее «потреблятство» и профуканные мной турецкие курорты буквально за бесценок. Потом десятые, когда вдруг выяснилось, что ставленник Ельцина Путин, вроде бы по убеждениям либерал и капиталист, совершенно не намерен продолжать «ельцинский курс», хотя и похоронил предшественника с императорскими почестями, а Чубайс как и прежде кажется заговоренным и неприкасаемым.
И вперемешку: Приднестровье, Абхазия, Южная Осетия – ориентированные на Россию земли и народы, за которые россиян теперь, мягко говоря, недолюбливают в Молдове и Грузии (хотя грузины в 2018 году встречали нас с таким радушием, как, кажется, никто и никогда). Саакашвили, жующий галстук, плещущие друг другу воду в лицо Жириновский и Немцов, застреленный в последствии прямо у стен Кремля, Беслан и «Норд-Ост» на Дубровке, взрывы то тут, то там, удивительный кандидат в Президенты России фармацевтический магнат Брынцалов, коробка из-под ксерокса, полная долларов, которые вроде бы должны были пойти на теневое финансирование избирательной кампании Ельцина. Позорный тур «Голосуй или проиграешь!», о котором теперь стыдливо помалкивают все наши звезды, многие из которых поют и пляшут до сих пор. Прекращение и возобновление парадов Победы, возникновение Бессмертного полка, превращение ветеранов из марширующих колонн в мерцающие слабым светом вкрапления в толпу людей, не имеющих к Победе никакого отношения.
Программа «Окна», не знавшая, что может быть «Дом-2», заново рожденный и медленно умерщвленный коммерцией КВН, «Вокруг смеха» раз в месяц и «Веселые ребята»14 раз в год, «Утренняя почта» с Юрием Николаевым и одной популярной капиталистической песней на пять программ. А «Будильник», «АБВГДейка» (с племянником клоуна Клепы из этой программы – Олегом Додоновым15 – я познакомился в 2019 году и узнал, что Клепа был хорошим музыкантом и, в частности, аккомпанировал Лемешеву), «В гостях у сказки», «Спокойной ночи, малыши»?
Оппозиционная газета «День», превратившаяся после принудительного закрытия в газету «Завтра», Невзоров и его крутящиеся «60 секунд», Проханов и Лимонов, снова Жириновский и Явлинский, Попов и Гайдар, Руцкой и Лебедь, Хасбулатов и Баркашов.
Вспомним и Зимнюю Олимпиаду в Сочи, где российская команда собрала невероятный урожай медалей и вышла на первую строчку турнирной таблицы. И чемпионат мира по футболу, наводнивший иностранными болельщиками улицы наших городов: помню бесконечные братания на Никольской с людьми, которые иначе здесь никогда бы ни оказались, так как живут на другом конце диаметра земного шара… И взлетающий куда-то в небо международный рейтинг России в сознании простого иностранного обывателя…
А потом вдруг шарах! – «Крымская весна» и все быстрее крутящаяся после этого воронка: санкции, давление на наших олимпийских спортсменов, очередной обвал рубля, невероятная напряженность отношений с Украиной, которая только усиливалась с годами. Восставший за свои права безо всяких очевидных перспектив украинский юго-восток, писатель Захар Прилепин с оружием в руках и последующие бытописания этих странных событий, где Россия и есть, и нет одновременно. И подспудное ощущение правильности и справедливости долгожданного происходящего, которое невозможно объяснить ни экономикой, ни другими рациональными константами.
А потом вдруг снова шарах! – придуманная пандемия, из-за искусственного паралича медицинских структур и вранья властей, реально забирающая реальные жизни. И стало понятно, что мир, каким мы его знали, близится к концу, хотя того, что произошло дальше и свело новости о ковиде на нет, не ожидал никто.
Про каждую из этих строчек я готов отдельно рассказывать часами. Ну сколько можно на сорок лет сознательной жизни? Ну вроде уже хватает. Уже можно писать, как оно все было, и то многое приврешь и напутаешь – слишком уж большой объем информации…
А вот такого еще не изволите-с? – спрашивает голос сверху, и ты понимаешь, что все, что происходило у тебя в жизни до сих пор, было просто тренировкой, подготовкой к тому, чтобы ты вынес и это. Чтобы хватило сил и холодного ума проанализировать, понять и запомнить немыслимое еще вчера: специальная военная операция.16
Ощущение такое, что время летит все быстрее, в этом вихре все труднее дышать, и кажется, что это все же объективный процесс, а не возрастные изменения. Плотность событий неимоверная. И вот в таком состоянии я должен абстрагироваться от сиюминутного, отринуть все текущее и сосредоточиться на том, что для сегодняшнего дня, откровенно говоря, никакого значения не имеет.
Но если честно, я делаю это постоянно, так что мне не привыкать. Поэтому я еду дальше, покажу и расскажу, что знаю. Присаживайтесь рядом, может оказаться интересно. И если не хотите, то не пристегивайтесь – это абсолютно безопасно, хотя кого-то местами трясти может основательно.
26 февраля 2022 года
Мне было примерно пять лет, но этот разговор я помню совершенно отчетливо, хотя во время диалога и не предполагал, насколько судьбоносным он окажется. Мама что-то делала в ванной комнате, я слонялся по квартире без дела, и когда мне пришла пора миновать открытую в ванную дверь, мама без предупреждения спросила меня:
– Андрюш, а ты хотел бы заниматься музыкой?
Я повис на ручке двери и по недолгому размышлению честно ответил:
– Нет.
Надо сказать, я всегда исходил из того, что чем меньше делаешь, тем меньше допускаешь ошибок.
Тогда мама пустила в ход секретный аргумент:
– А все хорошие дети занимаются музыкой!
– Ну тогда да.
Так началось мое погружение в бездонный мир музыкальной культуры, которое продолжается до сих пор.
Первым моим преподавателем была Нина Андреевна Твердохлебова. Она жила тремя этажами выше, и хотя сейчас я не могу сказать, какое отношение она имела к музыке, но дома у нее стояло пианино, она давала частные уроки, и именно она познакомила меня с нотами и клавишами, а дорога на учебу и особенно обратно никогда не была настолько приятной и необременительной. Слышимость между этажами была прекрасной, и мои родители вполне могли обсуждать нюансы состоявшегося занятия с Ниной Андреевной непосредственно после его окончания.
Примерно в это же время обнаружилось, что у меня хороший музыкальный слух: сыграть что-то, просто повторив музыку на клавиатуре, для меня было проще, чем прочитать ноты. Эта одаренность, помноженная на природную лень (то самое исходное «нет»), сыграла со мной впоследствии злую шутку. Во-первых, я так и не научился «читать с листа», то есть играть сразу по нотам, в то время, как мои менее «ушастые» сверстники, благодаря усидчивости и трудолюбию, освоили этот нехитрый навык в совершенстве. А во-вторых, я так и не научился заниматься самостоятельно. Просидеть за инструментом даже час было для меня совершенно непосильной задачей. (Когда со мной сидела бабушка Лиза, та самая, с Винокурова, переехавшая к нам поближе, в соседний дом, я говорил ей, что буду заниматься за закрытыми дверями, чтобы меня никто не отвлекал. Потом я включал привезенный папой из Японии кассетник SHARP на запись, играл минут пятнадцать, а затем несколько раз последовательно воспроизводил запись, пока не набегал искомый час. Просто следить за работой магнитофона и вовремя перематывать пленку на начало было для меня интереснее, чем ковыряться в этих проклятых нотах!) И если до четвертого года обучения мне хватало того, что я слышал на уроках, то когда начались более или менее серьезные произведения, которые сложно было зацепить на слух, я из отличников быстро спустился в хорошисты, а потом еще быстрее в троечники. Но заставить себя заниматься я так и не смог.
Кстати, у Нины Андреевны было две дочки: Наташа и ее младшая сестра Инга. Инга была совсем еще неваляшкой, а вот Наташа мне нравилась, и, хотя она была года на два меня старше, мы нормально общались. Я искренне считаю, что моя предрасположенность к Наташам была прислана мне из космоса (расскажу об этом позже), отсюда и эта детская симпатия. Хотя, возможно, на самом-то деле раннее знакомство с Наташей Твердохлебовой повлияло на мое отношение к этому замечательному женскому имени.
В какой-то момент моя учительница сказала родителям, что научила меня всему, что может. Они восприняли это как мой профессиональный рост, но не исключено, что дело было в моей неспособности учиться, о которой Нина Андреевна сообщила так витиевато.
И начались смены педагогов.
Боже мой, сколько их прошло через мои руки! Они приходили к нам домой и встречали меня в музыкальных классах при общеобразовательной школе (где мне, кстати, дали основы классического сольфеджио и где мне удалось еще немного «поблистать» на диктантах, ведь это та небольшая часть обучения, которая не требовала почти ничего, кроме слуха). Они были строгие и мягкие, обыкновенные и «спустившиеся с гор» (как говорится, «не отсюда»), со своей выстроенной системой обучения и с индивидуальным подходом к каждому ученику – то есть ко мне. Кто-то ходил ко мне домой, к кому-то я ходил в музыкальные классы при общеобразовательной школе №48. Кто-то из них выдерживал три-четыре занятия, некоторые держались по два-три месяца, но я со всеми был достаточно жестким (т.е. исключительно ленивым) и никому не делал никаких поблажек (т.е. не занимался вообще).
Однако, в круговороте этих лиц я не могу не выделить и не вспомнить добрым словом Ирину Петровну Дядюченко (надеюсь, я не коверкаю фамилию), с которой я начал кроме фортепиано осваивать аккордеон, поскольку им она владела в совершенстве. Появление в моем арсенале аккордеона было сродни открытию нового развивающегося рынка для загнивающей капиталистической экономики. Дело пошло на лад, и если в части пианино я продолжал старательно буксовать, то приручение нового инструмента приносило все новые и новые исполнительские плоды. Родители тогда купили мне бэушный отечественный аккордеон 3/4, голова моя едва выглядывала из-за него, и удивительно, что он не только жив до сих пор, но и участвовал в моих студийных записях 2001 и 2020 годов!
Ирина Петровна продержалась дольше всех, кажется пару лет. За что я ей очень благодарен. Теперь-то я понимаю, чего ей это стоило.
Pulsuz fraqment bitdi.