Прибыв на родину, первым делом я отправился в мореходку и не обнаружил себя в списках зачисленных на какое-либо отделение. Это не было откровением, так как подобное я предсказал сам себе, как Мишель де Нострадамус, еще сразу как закрыл за собой тяжелые дубовые двери после вступительных экзаменов.
Из всех оставшихся вариантов на ближайшее время мне светил, как путеводная звезда, лишь один – армия. Его я и принял за единственно верный, так как за 2 года службы можно было крепко подумать (хотя и тяжело это делать с непривычки) о будущем. Осталось дело за малым – подготовить к этому родителей. Впрочем, это было проще чем я думал потому, как и они пытались сделать со своей стороны нечто подобное.
Будучи наслышан от многочисленных родственников о нравах и дедовщине, царящих в рядах доблестной советской армии, я стал готовиться к ней нешуточным образом. Записался в кучу секций разом, бегал по утрам и вечерам, отжимался и подтягивался, учил усердно зачем-то азбуку морзе и т. д. и т. п. Словно я готовился в отряд спецназа самого секретного и самого «спецназного» назначения. Хотя на самом деле, как выяснилось позже – в самой армии – спасало меня совсем другое: умение играть на музыкальных инструментах, множеством из которых я овладел еще в школе. Не в совершенстве, конечно, но пару-тройку песен мог «пробалалаить» на чем угодно и где угодно. Кроме того, я мог смело брать «барэ» на пятом ладу, даже на гитаре производства ленинградской музыкальной фабрики, что было совсем не просто, учитывая качество ее музыкальных инструментов. Пригодились и знания, полученные на сельских посиделках в родимом колхозе, а так же советы по нюансам исполнения народных дворовых шлягеров, заботливо переданные из уст в уши братом Федором (Малым). Но об этом позже…
А пока что я ждал своей участи, и чтобы скоротать время до призыва, я подыскивал себе не пыльную работу на осенний сезон.
Мои потуги стать гегемоном оборвал телефонный звонок моего приятеля Сашки Чернявского, который бодрым голосом заявил, что есть вариант попасть в море, минуя мореходное училище и достичь своей цели, напророченной завучем, но более простым путем. Так я узнал про древний город Кострому, в котором есть волшебный технологический техникум, где слезно ждут двух романтиков из Заполярного круга, дабы утешить их дух учебой по так нужной в море специальности – мастера холодильных и компрессорных установок. «Эврика!!!» – закричал я в трубку, – «Сашка, едем!!!». На что более рассудительный Александр попросил меня посоветоваться с родителями и дать ответ завтра, не позднее вечера. Мама и папа, конечно, с переживанием приняли мои новые устремления, но согласились и на совете семьи постановили делегировать меня в вотчину царя Берендея и на родину Снегурочки.
Поскольку Сашкин отец служил главным ревизором на железной дороге, то мы ехали с комфортом и в штабном вагоне, по пути представляя, что нас ждет в далеком и неизвестном будущем.
Ранним утром, когда туман – частое явление в конце августа – еще висел в воздухе и придавал окончательно переваренной мозгом картинке какую-то зловещность, мы вступили на перрон старинного русского города. Параллельно с этим на нас накатила унылая печаль и смутные предчувствия, что поезд увез «не туда» и мы увидели «не то». Но сомнения развеялись покосившейся надписью «Кострома» на облезлом здании вокзала. Пару минут мы провели в братском молчании и беглом изучении окрестностей, после чего Сашка бодро скомандовал: «Вперед! Если не понравится, завтра уедем обратно!». Воодушевившись такой смелой мыслью, мы взяли курс на улицу Лагерная, в дом под номером 17. Добравшись до заветной цели и утреся все проблемы по учебным делам, мы отправились квартироваться в ближайшее общежитие. Войдя в контакт с кастеляншей, мы быстро выяснили, что комнат осталось не так много и пора занимать плацкарт согласно купленным билетам.
Это была меленькая комната на 4-х человек с одним шкафом и даже холодильником, что вселяло определенные гарантии успешного вживления в среду студентов, так как комната, в которой имелся холодильник, автоматически приобретала статус хранилища самого дорого, что есть у студента – еды. Стало быть, нам не суждено было умереть от голода. Зато, как выяснилось позже, причин умереть молодым там хватало и без этого. В первую же ночь навалился суицидальный случай: девушка пыталась выйти в окно, спасаясь от беспощадной любви какого-то джигита, и была коллективная драка с участием местных аборигенов, абитуриентов, бывалых старшекурсников и милиции.
Войдя в доверие к бывалым, мы с Сашкой быстро выяснили, что сие случается регулярно и даже забавляет жителей четырехэтажного балагана, ибо после случаются «разборы полетов» и все подробности нещадно смакуются по следующего ЧП. А так как «работа над ошибками» была уже проделана, то сценарий потасовок никогда не повторялся и приятно удивлял разнообразием нюансов, хотя цель и средства оставались, в принципе, теми же.
Мы же разработали свой план эвакуации на случай, если надвигалась угроза. Сашка привязал длинный шнурок к вилке, что вела от ночного светильника, и при случае за него можно было быстро, не вставая с кровати, дернуть, тем самым дистанционно погасив светильник и имитируя отсутствия дома хозяев. А на случай выбивания двери – такое часто практиковалось буйными особями – мы решили стоять до конца по формуле «будь что будет», но драка заказана.
Через день к нам подселили еще одного «буревестника» по имени Гоша, так же как и мы прибывшего из Мурманска в надежде получить нужную и востребованную специальность, дабы покорять морские широты с дипломом техника-механика холодильного оборудования на какой-нибудь рыболовецкой посудине. Гоша был достойным экземпляром в нашей «кунсткамере». Если сказать, что он был молчалив – не сказать ничего. Выдавить из него какую-нибудь полезную, да и бесполезную, информацию было просто нереально. Он молчал, но, скорее, он часто думал, если верить его осмысленным глазам, впившимся в одну точку и сверлившим отверстие в стене. На всякий случай мы попрятали кошельки и вилки. Примерно на второй неделе с его стороны пошли неловкие попытки подружиться и наконец-то разобраться, как нас зовут. Гоша ожил. Точнее в нем стало проявляться доверие к нам, и он стал пытаться установить контакт. Поначалу это выходило забавно, но со временем «пятно контакта» все увеличивалось и мы стали друзьями. Он больше не шокировал нас своим мутизмом, а мы наконец-то поняли, что Гоша нормальный человек, просто малость с комплексами: у нас самих их было не меньше.
Гоша, подвластный сиюминутным желаниям, частенько удивлял нас. То он уходил на ночную дискотеку и приходил через 2 дня, то вовсе уезжал к цыганам и приходил комнату в глубокой задумчивости, опять же через пару-тройку суток. Мы ни о чем не спрашивали, а он нас за это очень уважал.
Еще из постояльцев «новой волны» стоит отметить «послеармейский» состав студентов, за плечами которых была служба в советской армии, а стало быть, кое-какой жизненный опыт. Это были люди, которых мало что страшило в жизни общежития, они были веселы, беззаботны и отважны в своих начинаниях. Отдельной «скалой» среди всех стоял Сергей Черных, молчаливый и даже угрюмый, вселявший ужас во всех поселенцев и аборигенов. Секрет его «хорера» был прост, как с трехи сдача – Сергей был мастером спорта по боксу и быстро находил способы устранения любого внешнего раздражителя, не смотря на его вес, рост, возраст и физические данные. Он всегда выходил победителем, чему служило подтверждение в виде недавнего побоища в кубовке во время приготовления старинного русского блюда – жареной картошки. Местная гвардия, прознавшая, что в общежитии поселился «замечательный сосед», и он представляет серьезную угрозу для ночных прогулок по девочкам с целью совместного времяпрепровождения, решила сделать акт устрашения и вселить ужас в сам «источник ужаса». Но не тут-то было. Сергей мирно жарил картофель в надежде полакомиться классикой народной кулинарии. Как вдруг услышал бравый шаг (как потом насчитали) шестерых аборигенов, поднимающихся по лестнице. По крикам устрашения он быстро догадался, что пришли они не за тем, чтобы помочь на кухне и быстро снял свои очки, демонстративно положив их в нагрудный карман рубашки. Навстречу вышел парламентер и даже пытался что-то произнести, но не смог, ибо попал под «очарование» Сережиного кулака, потому как Черных, вообще, считал, что разговор – штука дешевая и зря терять на него время не стоит. Он выгодно занял позицию в дверях кубовки так, чтобы никто не мог подойти сзади и методично, с видом фокусника-иллюзиониста стал укладывать местных боевиков на холодный и грязный кафель, который обильно поливался кровью и удобрялся зубами оппонентов. Видя, что дело подошло к логическому финалу, Сергей надел очки, выдал агрессорам тряпку, дабы те прибрали за собой, и выбросил в ведро пригоревший картофель. Ужин был испорчен и оставался один способ погасить нервное перевозбуждение – водка. Понимая, что это еще не финал, мы с Сашкой, не дожидаясь ночного апогея ситуации, сразу выключили свет и заперлись на все замки. Пьяный Черных еще долго раздаривал «плюшки» всем, кто попадал «под раздачу», случайно забредая на этаж в поисках прекрасных дев, и находя там нечто противоположное.
Утро принесло нам более веселое настроение и желание дальше грызть гранит науки…
Так весело и беззаботно пролетело 4 месяца студенческой жизни вдали от родителей и родного очага. Оставшись наедине с самостоятельной жизнью, мы особо ни о чем не задумывались. Стипендии хватало с головой, плюс ко всему нас бесплатно кормили в профилактории, так что за завтрашний день поводов переживать особо не было. И светлое завтра не заставило себя ждать, явившись миру в виде черной метки, в народе именуемой повесткой в армию.
Поначалу даже была шальная мысль откосить, но в те далекие и близкие времена это считалось позором и потому не приветствовалось изначально.
Первой ласточкой был Леша Галкин, наш сосед из 54 комнаты, который ушел утром в военкомат узнать, на какое число у него будет призыв, дабы заранее известить родителей и близких. После двух дней его отсутствия коллектив общаги забил тревогу и отправился по следам мятежного Алексея. Явившись с делегацией в военкомат и объяснив суть произошедшего, мы стали ждать ответа из-за маленького окна с какими-либо объяснениями, на что нам уже через 15 минут сказали, что солдат Галкин успешно отправлен в войска аж два дня назад, и будет не скоро – ждать не имело смысла. Делегация в полном унынии побрела обратно в общагу. Все понимали, что наступит очередь каждого, ибо отсрочек на тот момент от службы не было ни у кого.
Мне выпало отправиться в войска аж под самый новый год, 22 декабря. Но, поразмыслив мозгами, я понял, что формула «раньше сядешь – раньше выйдешь» в данном случае применима, а стало быть, надо собирать узелок и отбивать телеграмму родителям.
Отвальная прошла по канонам общежития, с большой попойкой всех желающих, песнями, танцами, мордобоем и появлением наряда милиции, как особо почетных гостей. На утро, с больной головой меня погрузили в автобус, где уже сидели рекруты из ближайших колхозов в ожидании крутых перемен в своей жизни. И перемены не заставили себя долго ждать.
Все потенциальные бойцы из автобуса были отгружены на распределительный пункт славного города Нерехта, где в грязи и в смятении души принялись ожидать своей участи, убивая время бытовыми радостями – едой, вином и… чуть было не сказал… женщинами. Последних здесь конечно не было, только густо раскрашенные воспоминания отдельных доминантных (в прошлом) самцов, которые, при должном воображении, живо заменяли отсутствие телевизора и газет.
Рисуя в своем воображении картины предстоящих боевых будней, я все четче пытался представить, что на самом деле ждет меня в недалеком будущем, чтобы хоть как то подготовиться к испытаниям и встретить их наиболее достойно. Как в последствие оказалась, мои ожидания полностью не совпали с реальностью, но от этого служба моя не стала менее унылой и запоминающейся.
Ровно через три дня за нами приехал «покупатель» – так называют наставников-офицеров, что забирают из распределительного пункта призывников и сопровождают их в расположение части для прохождения будущей службы. Мы сели в поезд, и он унес нас за горизонт в военный город с противоречивым названием Мирный в Архангельской области. Там нам предстояло пройти курс молодого бойца и полноценно влиться в ряды Советской (тогда еще) Армии.
Вступив с поезда на Архангельскую землю и вдохнув чистого таежного воздуха, мы, гонимые морозом, проследовали в учебку, где из всех окон этих огромных корпусов на нас глазели бритые ушастые головы наших предшественников, призванных неделей или двумя ранее. Самые отчаянные пытались нам что-то кричать и изобразить пантомимой все наши предстоящие трудности существования, искусно обрисовав на шее воображаемую петлю и дернув руку кверху. Увидев их исхудавшие лица с глуповатым выражением, мы охотно верили, и от этого мороз нам казался еще сильнее, потому что страх уже влез под нашу одежду и вплотную поселился в сознании 18 летних мальчишек.
Первая же ночь в казарме показала, что наше пребывание здесь не будет томным. До утра мы отрабатывали команду «ровняйсь-смирно». Вроде бы все просто, но к концу третьего часа многие не выдержали и наши ряды стали редеть, потому как то и дело из них кто-нибудь вываливался и падал облеванный без памяти. Меня спасло только то, что за секунду до падения пришел какой-то армянин в спортивном костюме, и задал всем нам риторический вопрос, поправляя при этом свои пузырчатые на коленках треники. Спортсмен молвил сквозь зубы: «Каратисты есть?». Да-да, дорогой читатель, возможно этот вопрос вызовет у тебя недоумение или улыбку, но хочу напомнить, что в те суровые годы занятие каким либо из единоборств было в «меню» практически каждого пацана, что хоть изредка выходил во двор погулять, иначе там просто нечего было делать, не говоря о том, чтобы совершить променад по территории чужого района и остаться не покалеченным. А посему вопрос представителя армянской диаспоры был для нас вполне нормальным и даже вызвал понимание у определенных смельчаков, которые ответили на него громким и звонким: «Так точно!!!!», сделали шаг вперед из строя, за что незамедлительно огребли по соплям и полегли первыми, сраженные не то маваши-гири, не то чем-то подобным. Я тактично промолчал, хотя навыки боев в кимоно у меня были, пусть не самые выдающиеся, но и эти свои секреты я не спешил раскрывать, дабы оставить хоть какие-то козыри в рукаве и применить их, когда возникнет необходимость.
Добравшись до кровати, я упал в нее по команде «отбой», но расслабиться не успел, так как эта команда звучала еще добрых пол часа и мы спешно прыгали как кузнечики, поднимая боеспособность нашей Родины до немыслимых высот, культивируя в себе устойчивое желание уронить кирпич на голову старшины и покончить с этим издевательством разом.
Когда казалось бы все утихло и мы старались не издавать ни скрипа, чтобы опять не встать на тропу войны, в зловещей тишине прозвучал голос сержанта Лебедева: «Герои!!!! Среди вас есть одна тварь, которая легла в кровать в штанах!!!! Порвите ее!!!!». Из соседней шконки тихо донеслось: «Мне п. дец!», – и я понял, что речь идет о моем соседе и парень, рыдая, стал умолять о пощаде. Его били свои. Сотня измотанных и разъяренных салаг готовы были на части разорвать своего брата. Жуткое зрелище. Но этот урок (на чужом примере) усвоил и я. Нельзя быть последним, но нельзя быть и первым. Нужно плотно держаться середины и быть как можно незаметнее, пока полностью не будешь уверенным в своих силах и не сможешь постоять за себя, если не физически, то, хотя бы, не дать сломить себя морально, что гораздо важнее.
После сумасшедшей ночи и сумеречных маневров, рота встретила рассвет. В этот день нам предстоял поход в баню, который по своей организационной структуре разительно отличался от гражданского варианта.
Баня представляла собой огромный сарай, в котором было немногим теплее, чем на улице. Нам было велено снять одежду. Сбросив с себя остатки гражданской жизни и захватив кусок мыла, я получил еще в добавок комплект новенького нательного белья и форму. Тут же примерив и утвердившись в правильности выбранных размеров и роста, проследовал в моечное отделение, где мне открылась унылая картина. Сотня одинаковых рож толпилась у трех кранов с водой, пытаясь чуть ли не в рукопашную решить все вопросы, которые в миру решались простой очередью – таким привычным делом в советском государстве. Отвоевав себе внушительную порцию теплой H2О, я усиленно пытался намылиться мылом, сваренным очевидно то ли из пегаса, то ли из единорога, потому как сделать это было очень не просто. Время от времени открывалась уличная дверь и дембеля забавляли себя тем, что расстреливали плотными снежками голых новобранцев. Приходилось лавировать между скользим полом, яростью сотоварищей, борющихся за кран с водой, остро жалящими снежками и общим холодом в банном отделении. Кое-как домывшись, я вышел в приемник и обнаружил, что вместо новенького нательное белья лежало старое, ношенное и вонючее белье какого-то низкорослого (судя по размеру) гаденыша, которого я, несомненно, прибыл бы тазом, будь он сейчас здесь. Но все было сделано подло, в тихую. Пытался поменять его и объяснить ситуацию старшине, но это ничего не дало, кроме матерного крика, сопровождающегося разбросом слюны в радиусе поражения гранаты. Надо ли говорить, какое чувство брезгливости пришлось испытать надевая на себя этот «комплект». И вот здесь уже началась настоящая злость и противление всей этой глупой системе, направленной на унижение человеческого достоинства и подавление личности.
После помывки в бане нас отправили в столовую. Меню так же оставило шрам на детской психике, как и ношенное белье, что было на мне. Какая-то жижа в тарелке, ласково именуемая кашей, на таковую была мало похожа, но из-за отсутствия вариантов была съедена за отведенные 2 минуты (вот за этот норматив охота было отдельно врезать кастрюлей в лоб тому, кто это придумал).
Именно там, в столовой, случился и мой первый армейский случай «дедовщины». При очередном приеме пищи ко мне подсел представитель солнечной братской Азии и, пристально смотря в глаза, прошипел сквозь зубы: «Курить дай». Я собрал волю в кулак, прекрасно понимая, что это всего лишь повод для зацепок, ответствовал: «Не курю». Вопрос повторился. Тогда я, уже улыбаясь, но в душе безусловно опасаясь этого поваренка, сказал, что не курю, потому как объяснять причину отсутствия сигарет, было бы гораздо мучительнее и длинней по времени, которого, как я уже упомянул, было ограниченное количество. После третьего захода все с тем же вопросом и с тем же ответом в меня полетела солонка, но инстинкт самосохранения сделал свое дело, и я благополучно увернулся, тем самым, окончательно выбесив вчерашнего хлобкороба и доведя его до точки сборки. Завязалась драка, в процессе которой я не получил особых повреждений, но зато получил наряд вне очереди. Представитель же братской (на тот момент) Азии получил хороший удар в челюсть, однако опрокинулся он без последствий, что, собственно, было лучшим исходом столовской битвы, иначе последствия эти проявились бы на мне той же ночью аки стигматы.
Дни, летевшие в учебке, напоминали собой день сурка из одноименного фильма. Мы работали в штабе военного городка, откуда, как мы думали, запускают все ракеты северного полигона и осуществляют супер-секретные действия, дабы поддерживать мир во всем мире. Соответственно, наша рота тоже вносила посильный вклад в это, несомненно, гуманное мероприятие, ударно трудясь на очистке сортиров и меняя старую кафельную плитку на новую, являясь по сути бесплатной рабочей силой, где-то по пути из детства задолжавшей своей Родине и возвращая «долг» размешиванием цементного раствора и перемещением тяжестей.
Через недели две меня и еще одного бойца из нашего техникума, с кем мы вместе призывались, откомандировали в другую часть, для последующего отбытия в конечную точку службы город Норильск. Мы с Виталькой прибыли в батарею поздним вечером и сразу попали в поле внимания местных дембелей. В первую ночь состоялось знакомство, и мы сразу поняли, что испытания еще только начинаются. Нас завели в ленинскую комнату и закрыли дверь изнутри. Вжавшись в угол красного уголка, я вдруг разглядел среди дембелей знакомый силуэт и судорожно пытался вспомнить, откуда я знаю этого человека? Только через минуту-другую копошения в запуганных извилинах до меня дошло, что этого парня я много раз видел играющим в хоккей на площадках родного города Мурманска. Однако мы не были знакомы и играли за разные команды. Далее последовал типичный вопрос дежурного сержанта: «Откуда?». Мы ответили: «Мурманск». «Земляки!!!», – тут же отозвался этот парень. Облегчение пронеслось по душе, ну, значит, и я не ошибся! Младший сержант тут же крикнул всем: «На выход, я с земами поболтаю» и, протянув руку, представился: «Валерий». Мы пожали руки и я рассказал, все то, что описал выше и про хоккей и про родной город. Оказалось, мы жили в соседних дворах, но играли за разные детские клубы и в жизни не пересекались. Валера был здоровенный детина и, безусловно, пользовался авторитетом, а посему мы с Виталиком были спокойны за свое ближайшее будущее. Просидев пол-ночи, проговорив о достопримечательностях малой родины и разительных переменах в длине юбок, особо почитаемых в этом сезоне у дам, мы отправились по койкам, чтобы завтра встретить новый день сурка.
На утро командированных построили отдельно и направили на погрузку военного борта, следовавшего в Нарьян-Мар. Целый день мы таскали коровьи полутуши по обледенелому трапу и проклинали военные трудности. Когда же самолет был загружен, пришла скорбная весть о том, что Нарьян-Мар не принимает и нужно выгружать все обратно, так как борт встает под погрузку в другой регион. Жесть повторилась. Усталые, замерзшие мы прибыли в расположение части. На ужин нам дали остывший чай и хлеб с маслом. Мы уничтожали пищу как пираньи, потому как ни завтрака, ни обеда на погрузке не было.
По прибытию в казарму нас уже встречал сплоченный коллектив дембелей и, окинув его беглым взглядом, я понял, что нашего земляка среди них не было, как позже выяснилось, его отправили в командировку за пополнением. Местные старослужащие, те что отсутствовали вчера по тем или иным причинам, сразу стали выяснять кто мы и откуда и куда путь свой держим. Непродолжительная беседа состоялась в Ленинском уголке, где нам вкурили все нюансы проживания на данной территории, на что мы понятное дело отвечали строго по уставу «Есть» и «Так точно». Когда дембеля расставили все точки над «И», и лекция на тему «жизнь, как она есть» закончилась, они удалились, а мы с Виталиком сели писать письма на родину. Я старался всячески успокоить родителей и поэтому, конечно, не говорил в письме правды, а лишь приукрашивал армейскую жизнь и всячески давал понять, что из нас тут готовят настоящих мужчин, круче всяких американских рейнджеров.
Закончив свой эпестолярий, я обратил внимание, что в углу ленинской комнаты пылится гармошка, а поскольку лежит она под горой книг и учебников марксисткого дела, я сделал вывод, что на ней давно никто не играл. Я достал инструмент и стал играть поппури из разных музыкальных нетленок, начиная от западных хитов того времени и заканчивая плаксивыми, но мелодичными шедеврами «Ласкового мая». Поскольку я не в совершенстве владел инструментом, выходило местами фальшиво, но зато по душе разливалось тепло и ностальгия по беззаботным временам. Немного погодя я заметил, что в дверном проеме столпились дембеля, и мысленно я приготовился к избиению, решив, что нарушил покой достопочтенных фараонов. Но, к своему счастью, выяснилось, что старослужащие были в полном восторге от моих музыкальных потуг и тут же соорудили мини сцену и мини бар. На табуретах были «накрыты» столы, где почетное место заняли водка и тушенка. Вспомнив весь репертуар из отечественного рока и попсы, я играл пол-ночи, и по мере опьянения личного состава батареи мое сольное выступление превращалось в хор советской армии. Накатившая ностальгия стерла границы между сроками призыва, и тут я понял, что музыка, действительно, объединяет, в душе, безусловно, радуясь такому исходу дела. После того, как все было сыграно и выпито, мы разбрелись по койкам и усталые рухнули спать.
Наутро все повторилось вновь, включая аэродром и наполнение самолета провизией, закрытие Нарьян-Мара, разгрузку, поздний ужин-чай и концерт по заявкам. К слову сказать, так прошла неделя. Ночные шоу спасали от голода, так как перепадало малость тушенки, ибо днем, я напомню, нас не кормили.
Наконец прибыл сопровождающий, что обязан был доставить нашу команду из 6 человек к месту постоянного прохождения службы, в город Кайеркан, что рядом с Норильском, расположенный на 69 параллели. Но для этого нас откомандировали вместе с офицером уже в другую часть, где мы жили еще неделю.
Там все повторилось: сначала знакомство, потом пара стычек со старослужащими и далее музыкальные вечера, только на сей раз вместо гармошки была гитара. К слову сказать, меня здорово тогда выручила моя любовь к музыке и опыт работы в различных музыкальных коллективах и самодеятельности. Любовь к гитаре мне привил мой двоюродный брат, Малой. Именно у него я брал свои первые уроки, состоящие из повторения трех «блатных» аккордов, на которых, по уверению гуру, можно было сыграть все, что хочешь. Ну а уж если ты умел брать «барэ» на пятом ладу, то автоматически приравнивался к магистрам музыкальных дел, ибо постиг непостижимое и можешь повиливать гитарой почти как Гарри Мур и даже лучше. Примерно через год я превзошел своего учителя по всем параметрам и уже свободно играл сольные партии из различных песенных хитов. Малой был сильно удивлен, но с одобрением воспринял мои старания и сказал пророческую фразу: «Теперь ты всегда будешь в почете в любой компании». Пророчество сбылось. Я понял, насколько понятен язык музыки для всех людей, насколько просто разговаривать на этом языке. Ну а поскольку гитарой я владел гораздо лучше чем гармошкой, то дебют прошел просто на ура.
Пролетела еще одна неделя и мы, наконец-то, начали грузиться на борт. Это был здоровенный транспортный самолет, нашпигованный какой-то техникой. Перед самой посадкой майор взял меня с собой, и мы отправились зачем-то заводить примерзший к земле Камаз. Схема заключалась в следующем: по приказу майора я поливал двигатель горячей водой из старого огнетушителя, приспособленного под ведро, а он каким-то шаманским способом пытался определить степень его прогрева, хотя, по моему мнению, вода застывала тут же, потому как стоял жуткий мороз. Я бегал с ведром от крана к машине, пока не кончились силы, после чего майор опустил кабину Камаза и приготовился к пуску двигателя. Он велел мне подсоединить контакты к аккумулятору, показав куда именно и какие провода должны идти. После чего он повернул ключ зажигания и в машине что-то сильно заискрило. Майор заорал матом. Вперемешку с ненормативной лексикой очень часто звучала моя фамилия, из чего я понял, что сейчас мне придется нелегко. Однако я твердо был уверен, что все сделал правильно и поэтому не боялся его угроз. Майор выпрыгнул из кабины, скрутился как пружина, и выпрямился, уже держа в руках пистолет. Лихо направил его мне в голову и закричал во все горло: «Боец! Это саботаж! Расстреляю! Я боевой офицер! У меня оружие есть и оно настоящее!!!». Тут я понял, что диагноз его вполне ясен даже для меня, далекого от психиатрии на тот момент человека, и надо что-то делать. А что? Представьте на секунду мое состояние: вчерашний школьник, живший с родителями, и ни о чем таком я даже не догадывался. Я не знал, что можно так себя вести с людьми, которые ничего предосудительного не сделали и, по сути, являлись еще детьми. Как усмирить черта, у которого в руках ПМ? Я не нашел ничего лучшего, как сказать: «Давайте еще польем из огнетушителя? Он заведется!». На лицо майора снизошло откровение, он вдруг отстегнул кабину, взял ведро и быстро начал поливать двигатель, при этом держа в руке пистолет. По всему было видно, что бесы шлепают своими хвостами ему по щекам все сильнее. Пока оружие было не убрано, я сильно напрягался, но как только пистолет занял свое место в кобуре, меня малость отпустило, и я даже стал помогать бесноватому майору справиться с железным единорогом. После долгих танцев с ведром и заклинаний на всех языках мира, в том числе и матерном, машина завелась, и мы отправились на ней к самолету. Не понятно, зачем она была там нужна, потому как по прибытии мы просто поднялись на борт, а Камаз остался на бетонке, хотя возможно его погрузили позже или вовсе в другой самолет, об этом мне, конечно, никто не докладывал.
Полет продолжался почти 5 часов, было жутко холодно на высоте и я старался лишний раз не шевелиться, кутаясь, на сколько это возможно, в шинель. Норильск встретил нас метелью и 20 градусами мороза, от чего эти 20 градусов показались нам 40. Открылась дверь и на борт поднялись около десяти человек в странных одеждах. Это были крепкие парни, закутанные в ватники так, что мы могли видеть только их прихваченные инеем ресницы. Мы погрузились в машины, а встречавшие нас бойцы принялись таскать какие-то ящики. Разгрузка была недолгой, и мы отправились в путь, к месту дислокации нашей части. Как потом выяснилось, это была легендарная 500-ка, станция Вега, «юстировка звездных войн», как ее называли в народе. Везли нас в открытом кузове, от чего становилось невыносимо холодно и мы ежились на мешках, сворачиваясь, как только могли, не зная какую часть тела подставить ветру, что бы хоть как то смягчить его колючие объятия.
По прибытию в казарму нашим глазам представилась следующая картина: это были фанерные домики, стоявшие на промерзших сваях, внутри местами лежал снег, очевидно в полу были маленькие щели, через которые наметало мини сугробы. В туалете, в углах, так же был снег и иней. Но, в целом, жить было можно, не смотря на то, что личный состав бродил по казарме, накинув на себя шинели и бушлаты. Мы сразу поняли, что мерзнуть нам придется до конца службы и смирились с данными климатическими условиями проживания.
Pulsuz fraqment bitdi.