Kitabı oxu: «Пикассо и лучшее шоу на Земле»

Şrift:

К. Дж. с любовью

Anna Fienberg

PICASSO AND THE GREATEST SHOW ON EARTH

Originally published by Allen & Unwin in 2023.

This edition published by arrangement with Allen & Unwin and Synopsis Literary Agency.

Глава 1

– Если свернем здесь, то скоро будем дома, – сказала я Пикассо. Я старалась, чтобы голос звучал уверенно, но никакой уверенности не чувствовала и в помине. Если бы я могла делать то, чего мне на самом деле хочется, то весь день бы валялась на диване как тряпочка.

Пикассо даже не взглянул на меня. Все его внимание поглощала какая-то тошнотворно пахнущая штука – с его точки зрения весьма привлекательная, – которую он учуял в кустах.

– Пожалуйста, оставь это в покое, – осторожно сказала я. Я понятия не имела, как следует говорить с собаками. Мы с мамой успели сходить только на одно занятие по воспитанию щенков, да и то опоздали.

Я просто надеялась, что он не станет есть эту гадость. Судя по отвратительному запаху, это наверняка была дохлая крыса. Прошлой ночью я слышала, как крысы возились на крыше. Этот новый район просто кишел ими. В сумерках я заметила одну: круглая, как футбольный мяч, она шмыгнула вдоль перил крыльца. Под микроскопом можно было бы рассмотреть отвратительный след из бактерий, который она за собой оставляла.

Бактерии могут убить тебя. Но попробуй объясни это собакам.

Моя тень затрепетала у меня за спиной. Она просачивалась, как акварель, в другие тени-призраки на тропинке: листьев эвкалипта, бактериевидных облаков, телеграфного столба – и краем глаза я уловила последний отблеск солнца, угасающий за домом. Оно растекалось по крыше кроваво-красным мазком. Было бы здорово нарисовать этот свет. Если прищуриться, могло показаться, что крыша охвачена огнем.

– Давай, – сказала я уже более твердо и потянула за поводок. – Пойдем домой ужинать!

Я старалась говорить бодро, как мама, когда приходит будить меня по утрам. Словно жизнь все так же радостна и полна надежд. Словно беда не поразила нашу маленькую семью, как молния поражает дерево.

На углу мы свернули направо, но желтого дома, увешанного цветочными горшками, здесь не оказалось. Я ощутила укол тревоги. Мы переехали сюда пять недель назад, но, отправляясь гулять, я все еще забываю обратную дорогу. Я пыталась запомнить какие-нибудь примечательные дома или необычные изгороди, но почему-то, как только пытаюсь их отыскать, они сразу исчезают.

Вот и сейчас происходило то же самое, прямо на углу улицы Вулгулга, о которой я думала, что это Баринга. К горлу подступил ком, в голове загудело. Облака на горизонте угрожающе вспыхнули багровым пламенем.

Скоро стемнеет.

Пикассо едва виднелся в полумраке, хотя я и ощущала его маленькое крепкое тельце по натяжению поводка. Он, как обычная охотничья собака, наклонив вперед голову и пыхтя паровозом, занимался своими собачьими делами под кустом каллистемона¹. Знай щенок, как сильно мы заблудились, он бы наверняка забеспокоился. Но в свои шесть месяцев он был еще так трогательно доверчив и не сомневался: мы, люди, знаем, что делаем.

– Возможно, нам стоит присесть на бордюр и попытаться восстановить в памяти наш путь, – обратилась я к нему. – Мама всегда так говорит, когда мы не можем найти ключи.

Я собиралась ненавязчиво намекнуть ему, что мы заблудились. Что зимняя ночь опускается, как занавес. Что, вероятно, пройдет немало времени, прежде чем мы поужинаем, – если это вообще случится.

От порыва ледяного ветра всколыхнулась листва. Я глубоко вздохнула. Горло горело. Бодрость духа покинула меня. Я чувствовала себя ужасно от того, что собиралась сказать Пикассо, но его следовало предупредить.

– Ты, наверное, думаешь, что я должна радоваться новому щенку, – начала я. – Мама так думает. Многие бы обрадовались. А я вот нет.

Пикассо нашел банку из-под «Ред булла». Она заскрежетала в его маленьких острых зубах.

– Фу! – неуверенно велела я.

Что будет с его деснами, если он продолжит грызть алюминий? Я представила, как несу его домой, его бедная голова безжизненно болтается у меня на руках, из его губ, или как они там называются у собак, сочится кровь.

– Ты заслуживаешь хозяина, который был бы от тебя в восторге, – продолжила я. – Ты еще совсем маленький щенок. Черное пятнышко у тебя на спинке, похожее на мишень, и твои длинные шелковистые серые ушки делают тебя очень милым. Прости меня за то, что я такая. Знаю, тебе со мной очень не повезло.

Пока Пикассо жевал, я пыталась ему все объяснить. Если бы он обернулся и посмотрел на меня, я бы не смогла продолжить. Никогда я еще не видела таких глубоких, черных и доверчивых глаз.

Пикассо появился, поскольку мама думала, что мне надо отвлечься. Она сказала, что мне нужно перестать беспокоиться о здоровье человечества и занять себя делом, например заботой о питомце. Она сказала, что устала слушать о воображаемых угрозах и о том, что нужно сделать, чтобы их избежать. Она не желала видеть, как я очередным солнечным утром задумчиво валяюсь на кровати и рисую кучу бактерий, атакующих здоровую клетку. Мне следует проводить время на свежем воздухе, играя с собакой.

«Бактерии существуют, – ответила я ей. – Просто их невозможно увидеть человеческим глазом. То же самое с вирусами. Вот поэтому и нужны рисунки этих злодеев. Чтобы мы не забывали о них».

Я пересказала все это Пикассо, но он ничего не ответил. Даже когда я пообещала, что могу нарисовать его самого и повесить картинку на стену в прачечной, где он спит.

– Будто еще один щенок, тебе для компании, – сказала я.

Но ему это было неинтересно. Наверное, он вообще не интересовался искусством. Как и большинство людей. Маме раньше нравились мои рисунки и то, как я могла часами спокойно рисовать в скетчбуке, лежа животом на ковре. Она говорила, что это так уютно: только наша маленькая семья, только шуршание карандаша по бумаге, шипение и треск камина. Как-то в дождливый выходной я услышала, как она говорит подруге по телефону: «Ой, да мне даже не надо ломать голову, чем развлекать Фрэнсис, она все время рисует. Ей больше и не нужно ничего». И в ее голосе звучала гордость.

Пикассо заметил скомканную салфетку на траве возле моей ноги. Как только он бросился к ней, я схватила алюминиевую банку. А пес тем временем с жадностью проглотил эту заразную штуку, измазанную соплями.

Не успела я сказать «фу!», как салфетка исчезла.

«Так вот как это будет», – подумала я. Когда гуляешь с собакой, приходится видеть, как она бросается от одной заразной дряни к другой.

Ох, почему же мама это не продумала? Она бы сразу поняла, что Пикассо – просто очередная тяжкая обуза для меня. Когда ее подруга Луиза пожаловалась, что уже замучилась возиться со спаниелем, вся забота о котором внезапно обрушилась на нее, мама тут же отреагировала:

– Не беспокойся, мы его заберем. Собака – это именно то, что нужно Фрэнсис!

Бедного щенка некому было предупредить о бактериях. Чем их больше, тем он довольнее. Только посмотрите на него: облизывается, обнюхивает кучку птичьего помета, катается по ней, обнюхивает и… бе-е-е, ест! Нет, если бы только мама задумалась о последствиях своего решения, она бы поняла, что за питомцами еще сложнее следить, чем за людьми, потому что они почти все время проводят в поисках добычи.

Ее не убедили даже мои постоянные отговорки, чтобы не выгуливать Пикассо: «у меня болит голова», «у меня болит горло», «меня укусила крыса», «у меня левая нога онемела», «у меня правая нога онемела», «у меня аллергия на собачью шерсть».

– Но ты же всегда хотела собаку, – только и говорила она.

– Это было раньше, – бормотала я себе под нос.

Эти отговорки срабатывали в первую неделю после того, как у нас появилась собака. А сегодня мама влетела в мою комнату, держа Пикассо под мышкой, словно сумочку, и бодро объявила, что уходит на работу.

– Но ведь сейчас полпятого, – возмутилась я. – Ты никогда не работаешь по вечерам!

– Да, но сегодня меня попросили подменить кое-кого на программе «Драйв». Звукооператор заболел. Я буду там всего полтора часа, пока не приедет его сменщик. – Она бросила Пикассо на кровать у моих ног. – Правда, очень некстати все это, прямо перед ужином, учитывая, что отец в отъезде.

– Он всегда в отъезде, – буркнула я.

– Нет, только в последнее время, – поправила меня мама. – Не виноват же он, что ему надо готовить репортажи за границей, там сейчас важные события.

Она говорила это с беспечным видом. Но уж я-то помню, как изменилось ее лицо, когда всего через неделю после нашего переезда в Отфилд папа сказал, что должен улететь, потому что ему подвернулась удачная возможность.

Мама потрепала Пикассо по голове. Он начал лизать ей руку, оставляя на ней слюну и раздавленных букашек. Мама беспечно вытерла ладонь об его спину.

Меня передернуло:

– И ты даже не помоешь руки?

Она только вздохнула в ответ.

– Я просто хочу, чтобы ты была здоровой. Разве это плохо? А что случилось со звукооператором? У вас на студии вирус гуляет? Только не нервничай – это вредно для иммунитета. Тебе он еще понадобится, когда папа вернется. Вечно он что-нибудь да подцепит в самолете.

– Так избавь меня хотя бы от одного переживания, дитя мое. Бери собаку, и отправляйтесь на свежий воздух.

Мама часто говорила так, будто играла в какой-то старинной пьесе. И, в общем-то, неудивительно, учитывая, что она актриса. Вернее, раньше была. До того, как стала слишком грустной и пошла работать на радио. Я говорила, что она могла бы остаться актрисой, если бы играла только трагические роли. Но мама сказала, что актерский мир устроен иначе. Ты не можешь выбрать роль, какую захочешь. Я поняла, потому что с микробами то же самое. Они непредсказуемы и могут напасть в любой момент, но от них можно защитить себя и других. Просто надо быть готовым.

Пикассо никогда не будет готов. Его это вообще не заботит. Тут не было его вины, но для такого человека, как я, забота о нем становилась тяжелой ношей.

Лимонно-желтые огоньки начали загораться в домах Отфилда, голубое мерцание телевизоров заполнило окна. Ветер принес аппетитный запах жареных колбасок. Даже Пикассо навострил уши и начал принюхиваться. Он пытался уловить каждую ноту, словно звучала его любимая песня. Щенок замер, одна лапка зависла в воздухе.

Думаю, меня так удивила его неподвижность, что я забыла про поводок. Он просто болтался в моей руке, пока мы оба стояли, зачарованные запахом и воспоминаниями. Ну, у щенка их пока особо и не было, поэтому я вспоминала за двоих. Я смотрела на Пикассо – он превратился в статую собаки, а несколько секунд назад это был неуловимый бегун, настоящий Усэйн Болт². А потом… у меня нет оправданий тому, что я сделала, а вернее не сделала.

Я отвлеклась.

Мысли унесли меня в другое время… Солнечный день, спящий малыш, тихий шорох карандаша, все вокруг околдовано спокойствием. Плюх!

Это была моя ошибка. Прозевала. Опять.

Стремительное движение всколыхнуло длинную траву вокруг куста. Мне пришла запоздалая мысль, что это кролик. Только белый хвост мелькнул в темноте – и исчез, не успела я и глазом моргнуть.

Но Пикассо его заметил. Поводок вылетел из моей руки, и пес пулей рванул к кусту.

Я не могла поверить своим глазам. Заросли сомкнулись за Пикассо, как тайный ход. Будто его здесь никогда и не было. За кустами тянулись сотни метров леса, который спускался к плотине. Я побежала по тропинке вдоль зарослей, выкрикивая имя Пикассо, мое сердце бешено стучало. Пробраться через эту высокую траву? Ждать там, где в последний раз его видела? Обычно так советуют делать, когда ты потерялся. Но он был такой маленький и, как и я, совсем не знал окрестности. Что если он добежал до воды и упал? Плюх…

И тут, в самом низу склона, из кустов на тропинку вылетело маленькое серое пятнышко. Его хвост превратился в размытое пятно, так быстро он им вилял.

– Пикассо, Пикассо! – закричала я. – Ко мне!

Я помчалась за ним и услышала машину. Она оглушительно рычала, заворачивая за угол, стремительно взлетая на холм.

– Пикассо!

Но пес еще не знал своего имени. Он стал известным художником всего неделю назад.

– Ко мне! Ко мне!

Я рванулась вниз по тропинке, крича и плача. Ноги звонко шлепали по земле, коленки так и мелькали туда-сюда. Я никогда еще не бегала так быстро. Перед глазами, как фейерверк, мелькали искры.

Пикассо замер на долю секунды, обернулся, посмотрел на меня и мило вильнул хвостиком.

– Стоять! Стоять! – при этих словах я сделала жест, который показывал тренер, но мои ноги продолжили бежать. Может, в этом и была ошибка? Может, мне тоже надо было остановиться?

Хвост щенка словно сказал мне: «Рад был повидаться, но сейчас я очень занят», – а затем Пикассо выпрыгнул на обочину и бросился на дорогу.

Неужели он не видел машину? Неужели не слышал?

Я остановилась, будто врезалась в стену. Мне хотелось отвернуться. Хотелось помчаться обратно вверх по склону, где кусты с высокой травой закроются за мной как занавес.

Но я вылетела на дорогу, размахивая руками, словно вертолет лопастями.

– СТОЙТЕ, ТУТ СОБАКА! – заорала я, прыгая как сумасшедшая.

Визг тормозов. Крик, скулеж, щенячий лай.

Все вокруг замедлило свой ход. Тусклый свет стал зернистым, будто кистью мазнули. Небо, птицы и ветер в деревьях замерли. Мир казался картиной, фотографией. Чем-то нереальным.

Волоча ноги, я двинулась к машине и к тишине, которая повисла вокруг нее. Казалось, что я иду по стеклу. Звук шагов был таким громким. Все умерло, будто никогда и не существовало. Я ждала, что от моего дыхания воздух запотеет, будто стекло.

– Глупая девчонка! – в ярости крикнул мужчина.

В тишине это прозвучало особенно громко. Он высунулся из окна и уставился на меня. Курносый нос, узкие глаза, длинное заросшее лицо. Он вытащил пачку сигарет из кармана кожаной куртки и трясущимися руками зажег спичку.

– Ты не умеешь приглядывать за собакой!

Я согласно кивнула. Колени сжались. Пикассо нигде не было видно. Я представила его под задним колесом. Мужчина стиснул зубы. Я ничего не чувствовала, даже стука собственного сердца. Он взглянул в зеркало заднего вида.

– Что ж, иди забери его. Кажется, я его не задел. Наверное, он просто напуган. Все могло бы быть хуже. Гораздо хуже. – губы мужчины задрожали.

Смысл его слов дошел до меня через несколько секунд. Он в порядке, просто напуган.

Я заставила себя обойти машину.

Пикассо сидел посреди дороги, в нескольких сантиметрах от колеса. Лапы прилежно сложены вместе, как у щеночка с календаря. Неужели это все взаправду?

Я склонилась, чтобы погладить пушистые черные лапки Пикассо, слишком большие для его тела, словно он родился с валеночками на ножках. Серая шерсть делала его похожим на маленького дедушку. От задних колес пахло жженой резиной. Он действительно в порядке или только кажется таким спокойным? Когда я подошла, чтобы взять его, по телу щенка пробежала дрожь, словно цунами во время землетрясения.

Пикассо жалобно заскулил и уткнулся носом мне в руку. Я осмотрела его со всех сторон. Он не дернулся ни от одного прикосновения, но прилип к моей груди, как репей. Он прижимался все сильнее, будто хотел пробраться мне под кожу. В подмышках было влажно и тепло. Я крепко прижала к себе Пикассо, но дрожь не проходила.

Вместе с ним я подошла к лобовому стеклу. Заставила себя остановиться и посмотреть на водителя. Он глубоко затягивался сигаретой и теребил ухо. Наверное, это такая нервная привычка. Староста класса в моей предыдущей школе тоже так делала, когда ей приходилось выступать на собрании.

Мне хотелось извиниться перед мужчиной. Думаю, он тоже ужасно испугался. Вдруг у него случится сердечный приступ, и это будет еще один человек, которому я навредила. Ему теперь всегда будет сниться скрип тормозов. Он больше не сможет водить машину, продаст ее. Хотя мама говорит, что машины теряют свою ценность очень быстро. Возможно, мне стоит сказать ему об этом. Но ему наверняка все равно придется, потому что серебристая смертельная ловушка на колесах с коричневым кожаным салоном и ковриком на заднем сиденье всегда будет напоминать о сегодняшнем дне. Он согласится на любую цену, может, даже бесплатно отдаст, и тогда наступит конец его хорошей жизни. Мужчине придется жить под мостом, все его мечты будут разрушены.

– Пожалуйста, не продавайте свою машину, – сказала я.

– Что-что?

– Мне правда очень жаль.

В этот момент у меня закружилась голова, будто во всем мире закончился кислород.

– Может, вам лучше отъехать с середины дороги? – спросила я, подумав, что, возможно, от шока он не понимает, где находится.

Тут я почувствовала, как Пикассо трясется у меня под мышкой. Я заставила себя отвернуться, надеясь, что водитель придет в себя и уедет, что бедный пес, которому так не повезло с хозяйкой, перестанет безостановочно вздрагивать у меня на груди. Вот бы он опять стал идеальным щеночком с календаря.

Глава 2

Когда мы добрались до дома, там было темно. Я положила Пикассо к себе на кровать и применила успокаивающую технику. Если вашу собаку чуть не сбила машина и теперь вы ужасно себя чувствуете, всем сердцем желая, чтобы это вы дрожали на кровати, а не она, то можете попробовать этот способ. Мне о нем рассказал папа, и я хорошо запомнила эту технику, потому что втайне мечтала, чтобы кто-нибудь применил ее ко мне.

Я медленно, но уверенно провела рукой по спине Пикассо. От головы до хвоста. Повторила десять раз, сохраняя спокойствие и контроль. Его шерсть была невероятно мягкой, почти как кожа младенца.

Затем я посадила его к себе на колени. Мне не хотелось думать о малышах. У меня было правило: никогда не думать о тех, кому меньше четырех лет. На щенке столько свободной кожи, будто тот, кто его создавал, потратил слишком много денег и использовал больше материала, чем нужно. Он такой маленький, что легко поместится в пакет для покупок.

С такими крошками вообще не должно случаться ничего плохого. Никогда.

Я тихонько плакала. Слезы капали на голову Пикассо и затекали в ухо. Он даже не взглянул на меня. Наверное, думал, что у нас крыша протекает, – еще одно неудобство, с которым он вынужден мириться с тех пор, как поселился у нас. До сегодняшнего дня я и не представляла, что может быть еще хуже.

Не то чтобы я была против переезда сюда. Я не грустила по своим старым друзьям или по первым дням после нашей трагедии. И не вспоминала о том, как все начинали шептаться, когда я заходила в класс, или переставали говорить со мной на обычные темы. На меня смотрели, будто я сделала что-то не так. Я чувствовала себя ненужной оберткой от чупа-чупса, которую бросили в школе под табличкой «НЕ МУСОРИТЬ».

Странно, но даже сейчас, спустя два года, я продолжала ощущать себя изгоем.

Я нашла свою ночнушку и дала Пикассо пожевать ее. А потом носок. Щенок почти перестал дрожать, но носок слюнявил как-то вяло. Обычно он хватал его с радостью пирата, завладевшего сокровищем. Возможно, Пикассо никогда больше не будет веселым.

«Нам не помешает сменить обстановку», – бодро произнесла мама, когда сообщила, что аренда за квартиру поднялась и нам придется переехать.

«Если уехать подальше от города, – заметил папа, – то можно найти место с садом. К весне обустроимся. Посадим овощей. Можем даже собаку завести!»

Я ничего тогда не сказала. Они казались окрыленными этой идеей. Полными надежды. Давно я их такими не видела. У меня же при мысли о том, что придется сменить школу в середине седьмого класса, начинало крутить живот.

Все произошло быстро.

Картонные коробки с надписями «кухня», «фото», «книги» (этих было очень много) заполнили гостиную. Пароочиститель превратил наш серый ковер в кремовый. Моя комната изумленно глядела пустыми стенами. В начале июня мы впервые ужинали в Отфилде. На полу, потому что стол потерялся где-то в дороге…

Я включила ночник. Мы лежали в круге света, наблюдая за тенями в пустом углу. Мама хотела поставить там какой-нибудь цветок, но я сказала, что сначала нужно закончить с вещами. Слишком много коробок стояли полуразобранными. Я напомнила маме, что в этом кроется ужасная опасность, ведь Пикассо так и норовит куда-нибудь сунуть свой нос и что-нибудь сгрызть.

Насчет собаки мама была права. Когда я была маленькой, мне очень хотелось собаку. Папа столько рассказывал про хорошенького английского сеттера, с которым вырос. Но наша квартира была слишком тесной для животного, ведь «собакам нужно место, чтобы оставаться собаками».

Дом в Отфилде определенно просторнее. Проблема в том, что я этого простора не ощущаю. Здесь так тихо, что слышно, как сопит Пикассо. Я сняла щенка с колен и соскользнула с кровати.

Сев за компьютер, я загуглила, как ухаживать за собаками. «Прежде чем приступить к работе, хорошенько все изучи, – так всегда говорил папа, с тех самых пор, когда я только училась читать. – Не ограничивайся одним источником. Ищи официальные сайты, если можешь, поговори со специалистами». Так учат журналистов. Папе всегда хотелось копнуть глубже.

Когда папа был молодым, он еще не знал, как важно внимательно все изучать. Однажды он спешно отправился в тропическую страну, не посоветовавшись с врачом о местных болезнях и прививках. Там он подхватил одну неприятную кожную заразу и весь покрылся красными пятнами. Ему потребовалась целая вечность, чтобы поправиться, а я могла вообще не появиться на свет. Нет, болезнь не была смертельной. Но если бы он чуть больше переживал из-за высыпаний на коже (как любой нормальный человек), то не пошел бы в театр и не увидел бы там мою маму, которая играла Дездемону в шекспировском «Отелло». Это была любовь с первого взгляда, и мама надеялась, что у нас с Пикассо выйдет так же.

– Фрэнсис?

Я и не услышала, как мама зашла в дом.

– Я в своей комнате.

– Как прошла ваша прогулка?

Она все еще держала в руках пакеты с продуктами. Две бутылки молока, полкурицы, замороженный горошек, апельсины… Мама улыбнулась, но морщинка между бровей никуда не исчезла. Она старалась держаться непринужденно, стояла, прислонившись к двери, но я заметила, что она даже не поставила тяжелые сумки, перед тем как заглянуть ко мне в комнату.

– Нормально, – беззаботно ответила я.

Боковым зрением я заметила, как мама внимательно изучает мое лицо. У меня не получалось выдавить из себя улыбку. Мама была гораздо опытнее в таких делах. Но я старалась выглядеть спокойной, будто меня как минимум десять раз погладили по спине от головы до хвоста.

– Пикассо, похоже, чувствует себя на твоей кровати как дома, – заметила мама. – Приятно, когда есть компания, да?

Мне удалось лишь согласно угукнуть в ответ. Я уже говорила, что волноваться вредно для здоровья. А сейчас нам надо заботиться друг о друге. Так что не стоит мне болтать ничего лишнего.

– Да ты посмотри, какой он милый! – воскликнула мама. – Может, нарисуешь его? Он гораздо симпатичнее, чем все эти твои бактерии.

– Я еще и вирусы рисую иногда, – заметила я.

Повисла пауза.

– Так, давай-ка уже наконец поужинаем, – прервала молчание мама. – Как насчет жареной курицы?

– Да, отлично. – но тут я уже не смогла сдержаться: – Извини, что занудствую, я только хотела сказать, что с курицей надо быть особенно осторожной. Ну типа очень долго готовить. Микробы просто обожают сырую курицу. Там на ней настоящая вечеринка сальмонелл, веселись не хочу! – я усмехнулась, но как-то неискренне. Кажется, я все еще была немного взвинчена.

– Конечно, – мама фальшиво усмехнулась в ответ. – Но помни, золотце, я уже двадцать лет готовлю куриц вместе со всеми их микробами.

– Ладно, возможно, я перегибаю палку, – вздохнула я.

Когда она ушла, я открыла браузер и вбила в поисковике «кокер-спаниели».

«Ваш спаниель, бодрствуя, должен постоянно вилять хвостом, – говорилось на официальном сайте. – Это беззаботные, счастливые собаки. Кажется, что их внутренний барометр всегда предсказывает солнечную погоду…»

Я откинулась на спинку стула. Как-то не очень научно. Но, судя по моему небольшому опыту владения спаниелем, так оно и есть. Иногда Пикассо с таким рвением вилял хвостом, что тот описывал полный круг.

После ужина я стала внимательно наблюдать за щенком. Его хвостик окончательно поник. Ни одного взмаха. Я взяла игрушку-веревку и предложила Пикассо поиграть в перетягивание каната, но и это не помогло. Он просто отвернулся, будто я испортила воздух, и ему надо было деликатно сделать вид, что он ничего не заметил.

Сомнений нет, его внутренняя погода изменилась. Солнце больше не светит. Наблюдается облачность, вероятна гроза.

Ну почему папе именно сейчас вздумалось уехать? Он мог бы мне столько всего рассказать о собаках. И не потому, что у него когда-то был свой пес, а просто потому, что он знал миллион вещей на любую тему и любил ими делиться. Мама говорила, что он правильно выбрал профессию – учитывая его бесконечное любопытство и горы книг, которые он прочитал. Об искусстве, растениях, грибах, бактериях… всего не перечесть. Мама утверждала, что он всасывает в себя новые темы так же, как наша сушилка для белья собирает ворсинки.

Перед тем как лечь спать, я повесила на стену свою любимую картину. Она называется Le Chien, что по-французски значит «собака». Это копия рисунка моего любимого художника Пикассо. Его собаку звали Лумп, но я бы свою так не назвала. Похоже на название какой-нибудь инфекции. Пикассо запросто мог позаимствовать у кого-нибудь собаку, принести ее домой и потом оставить себе. А еще он заимствовал идеи и даже девушек. Думаю, Пикассо очень любил Лумпа. Он позволял ему спать в своей постели под одеялом, есть рядом с собой за столом и даже разрешал ему пи́сать на одну из своих лучших скульптур.

Впервые я услышала о Пикассо и его собаке от папы. Я даже помню точный день. Конец четвертого класса, совсем незадолго до того, как… В общем, тогда я пыталась рисовать лица. Мамы, Генри и свое собственное. Это очень сложно. Папа пришел в дикий восторг, когда увидел мой автопортрет.

– Знаешь, Фрэнсис, – сказал он, и при этом его брови прыгали, как гимнасты, – мне это нравится, напоминает Пикассо. Ты показываешь, какой человек внутри.

Я объяснила папе, что лицо вышло странным, просто потому что мне было сложно улыбаться перед зеркалом. Но тот рассмеялся и взял с полки книгу. Она называлась «Пабло Пикассо», и в ней было целых тридцать автопортретов. Папа положил книгу на колени, и она распахнула перед нами свои чудесные страницы.

Но сейчас папа далеко. Он в одиннадцати тысячах восемнадцати километрах от меня. В местечке, где плохо ловит интернет и даже время года другое. Теперь и Le Chien меня не радовал. Один взгляд на плавный изгиб спины и длинные уши этого пса заставлял меня нервничать. Даже захотелось отвернуть его лицом к стене. И себя отвернуть. И так и стоять всю жизнь.

Ты выбываешь из игры, Фрэнсис. Выбываешь навсегда. Ты плохо поступила. Дважды.

* * *

«Пожалуйста, погуляй с Пикассо», – говорилось в маминой записке, которую я увидела на следующее утро.

Надеюсь, она не только кофе попила перед выходом. Если не есть несколько часов, желудок решает, что ты умираешь от голода в пустыне, и начинает поедать сам себя. Мама и так стала настолько худой, что, если встанет за эвкалиптом, ее совсем не будет видно. Мой братик выл как сирена, когда она пряталась, а стоило ей вернуться, он бросался к ней со всех ног. Когда наступала его очередь прятаться, малыш прикрывал глаза пухленькими ручками, повторяя: «Где Генри?»

Но я уже сказала, что не хочу о нем думать.

Раньше мама не была такой худой. У нее были мягкие волнообразные формы. Папа говорил, что она похожа на женщин с картин Рубенса. Их тела – как холмистый пейзаж. Женщина становится целой страной с ложбинами, куда можно прислонить голову, и мягкими полями, где можно прилечь. Генри умещался в изгибе маминой талии, словно кусочек пазла. Думаю, я когда-то тоже. Но теперь я даже не приближаюсь к маме. Не подхожу, чтобы та меня обняла. Я этого не заслуживаю.

«Я его уже покормила, – говорилось в записке. – На обед дашь ему одну чашку корма. Он в шкафу в прачечной. Погуляй с ним подольше, пусть исследует новый район. Тебе надо хорошо отдохнуть на каникулах, пока еще не началась школа. Люблю, целую, обнимаю! Мама».

Меня передернуло. Столько страшных слов в небольшой записке! «Исследовать» = заблудиться, «школа» = куча незнакомцев, «каникулы» = попытка заставить меня быть веселой.

Точно, у меня же как бы начались каникулы с тех пор, как мы сюда переехали. На самом деле четверть еще не закончилась, но мама сжалилась надо мной и сделала вид, что не заметила этого.

Пикассо бегал вокруг и лизал мне ноги. Его усы так нежно щекотали мою кожу. Когда я наклонилась, чтобы почесать щенка за ушком, его хвост слегка покачнулся.

Неужели он собирается им вилять?

Нет, он просто отгонял муху.

Я уныло поплелась за поводком. Хвост Пикассо поник, а затем и вовсе спрятался между лап. Пес жалобно смотрел на меня грустными глазами. Мы дошли до ворот сада. Я потянула поводок, но щенок остановился и сел. Такой маленький, а с места не сдвинуть. Совсем как наша «тойота» холодными зимними утрами. Тоже никак не заводится.

Мы вернулись домой, и Пикассо пописал на кухонный пол.

– Да что ж такое, – пробормотала я.

Даже здесь, в четырех стенах, он озирался, в страхе, что на него внезапно выскочит машина. Я подумала, может, для него сделать статую, а у основания установить маленький унитазик. Тогда ему больше не придется выходить на улицу.

– Пошли, – позвала я щенка. – Порисую на улице, а ты заодно потренируешься делать свои делишки снаружи.

Задняя дверь дома вела на бетонное крыльцо, где стояли стол и стулья. Отсюда было видно лужайку и тропинку, ведущую к воротам. Газон окружали кусты и дикие заросли папоротника. Наверное, там пряталось множество змей и пауков. Пикассо это нравилось больше всего.

Я взяла карандаш 4В, зная, что рисование поможет мне успокоиться. Все, что я видела вокруг, через глаза попадало в руки, а оттуда на бумагу. Даже если облака на моем рисунке превращаются в бактерий-спирилл, мне нравилось преобразовывать реальность во что-то свое. Лучше уж так, чем когда реальность сама хватает тебя и тащит туда, куда ты не хочешь.

За сушилкой для белья, похожей на зонтик, в дальнем углу сада стояла бругмансия. Красивое дерево, но на нем стоило бы повесить табличку «Опасно». Его прекрасные белоснежные цветы в форме колокольчиков страшно ядовиты.

Я рисовала очень долго. Можно прилепить мою картинку с деревом на холодильник, чтобы все помнили, что его нельзя трогать. Жаль только, Пикассо не сможет прочесть подпись.

1.Каллистемон – род вечнозеленых кустарников, произрастающих в Австралии, его соцветия, чаще всего красного цвета, по форме напоминают ершики. – Здесь и далее примечания переводчика.

2.Усэйн Болт – бегун из Ямайки, становился олимпийским чемпионом восемь раз.