Еще через сутки мы покинули аэропорт. Эти двадцать четыре часа я помню обрывочно. Как кадры кино, которое смотришь, из последних сил борясь со сном.
Драка на регистрации.
Духота в переполненных залах.
Теплое шампанское, купленное на последние деньги в дьюти-фри. Питьевая вода стоила в три раза дороже. Мы пили его, сидя на полу под плакатом «Приносим извинения за доставленные неудобства». Вылет отложили в сто пятый раз. Мигающий, неверный свет. Только не вздумай снова погаснуть, не смей…
Меня спасало совершенно отрешенное состояние. Уже несколько лет я наблюдала мир со стороны, и он не вызывал никаких эмоций, кроме легкого недоумения.
Спроси меня – хочешь завтра сдохнуть? Ответ был бы «а что не сегодня?». Мне и правда было плевать.
Но в тот момент, когда мы зажигали свечи в зале ожидания и Дима играл на флейте… Я смотрела на лица, по которым плясали тени и свет. Что-то громко бухнуло внутри, застучало по ребрам, прокатило теплую волну по спине. Железный голос вдруг коротко хохотнул над головой. И вместо казахских слов мне послышалось: «А ты ведь живая…!». Я быстро подняла голову. В зале опять погас свет. По потолку пробежал странный бледно-золотой отблеск.
…Перепуганные стюардессы на посадке. Орущий на свиту благим арабским матом капитан. Почему-то он был в военной форме.
Закутанные в платки женские лица. Спящие смуглые дети. После 48 часов в Домодедово все пассажиры похожи на бомжей, или на цыганский табор.
Дима и Дэн заплетающимися языками спорят о теории мирового заговора.
– Эй, ты в порядке?
– Я? В случайном.
Кто-то все время оказывается рядом со мной. И я все время оказываюсь рядом с кем-то.
Открыт наш гейт. В это почти никто не верит, но это так.
Посадка. Табор уходит в небо по трапу А-320.
Взлетаем в рассвет. Где-то внизу еще видны неверные огни обледенелого города. Они исчезают, как чужое воспоминание. Город-призрак, прощай. Прощай навсегда.
– Где моя кайтовая доска? – говорит Ася, стоя у пустой ленты транспортера.
– Меня больше интересует, где я… – мрачно произносит Дэн.
Мы прилетели не туда. В суматохе борт выпустили из Домодедово, объединив рейсы за три дня. И вместо столицы, мы внезапно оказались в каком-то пыльном ближневосточном Зажопинске. Здесь время заснуло, и никто ничего ни о ком не знал.
Багаж пропал, так же, как и стыковочные билеты у ребят. Теперь они не могли лететь дальше. По крайней мере, отсюда уж точно.
Зато везде можно было курить.
Ася курила.
Дима осоловело трезвел в углу.
Дэн ушел умываться, дорогой громко пнув урну и матюгнувшись.
Единственное разумное существо среди нас – десятилетний Ян – пытался вылезти в Интернет с моего телефона.
Я купила пачку местных сигарет. На ней была криво нарисована мифологическая женщина. Вкус у них был сладкий и резкий. И не было фильтра. Через две затяжки я поняла, что не могу от них оторваться.
Интернет не работает. Багажа нет. Английского никто здесь не знает. Все выяснили, пора, наконец, отсюда выбираться.
Снаружи горячий воздух и бетон. Желтое, синее, белое. Стеклянная дверь взлетно-посадочного мира давно закрылась. За спиной – теперь только свои крылья. Расправить их и вперед, в низкое небо над пустыней. «Don’t look back…» – внезапно говорит мне мой плеер. Один наушник в правом ухе. Всегда. Городская привычка.
Какой-то старый человек долго смотрит на нас, потом берет Диму за руку и спрашивает: «Бус? Сити?». Дима грустно кивает бородой. Мы плетемся за дедом сквозь полусон и жару, садимся в ободранный автобус.
Он такой старый, что ездит сквозь время. Он увозит пассажиров туда, где из века в век древняя молитва слышна с минарета. Где живут забытые в детстве ковер-самолет и сказочный джинн. Где происходят чудеса – всегда, и никогда – новости из Интернета.
Горячий ветер гладит лица сквозь открытые окна. Пронзительное небо отражается в черных очках-авиаторах. Уже трудно поверить, что где-то может случиться дождь. Что где-то вообще может что-то случиться.
Автобус, чихая пылью, плетется по пустыне. Под вечер мы въезжаем в какой-то большой город и встаем в диковинную пробку из ослов, верблюдов и ржавых фольксвагенов-жуков. Жуки, вздыхая, ползут через мост, навстречу огненному закатному шару, который вот-вот скатится с горизонта на блестящую ладонь реки.
– Здесь есть аэропорт?
– No.
В перерывах между городами Дэн узнает, что сделка, на которую он летел, сорвана, а его уволили с работы. Ну и хер с ними, говорит Дэн, и пытается покурить на заправке…
Ася, пережив сто двадцать шестую попытку узнать о судьбе нашего багажа и своей доски, плюет на это дело и успокаивается.
Лия и Марк отобрали у Дэна планшет. Типа для Яна, чтобы было, чем занять ребенка в дороге. Ага, пятый час сами играют на нем в какую-то хрень, громко ругаясь.
Ян подружился с арабом-водителем и тусуется в кабине.
Дима большую часть времени спит, обняв рюкзак.
Я слушаю Tiesto и рисую в блокноте придорожные низкие горы и лица соседей.
Где мы? Куда мы едем? А черт его знает… Просто едем.
Большой город кончился, кругом снова пустыня. Уже ночь. Интересно, а у этого автобуса вообще есть конечная остановка?..
Свет в салоне давно выключен, только мерцает экран – в телевизоре идет арабское кино. Мне симпатичен актер, который играет главную роль. У него сухое, очень живое и подвижное лицо. Он все время попадает в неловкие ситуации, над ним все смеются, и мне его жалко. Я внимательно слежу за развитием сюжета, пока не засыпаю.
Просыпаюсь я от удара. Кругом крики, грохот, какая-то беготня. Автобус стоит.
– Что случилось? – спросила я у Дэна, оказавшегося поблизости.
– Да хрен знает – я спал.
Двери открыты, и мы выходим на улицу. Авария. Автобус столкнулся с какой-то железной ремонтной херней. Рабочие забыли ее посреди дороги. По счастью, скорость была небольшая, и никто не пострадал. Кроме херни, которая помялась.
Но наша колымага, и так с трудом передвигавшая колеса, после этого наотрез отказалась заводиться.
Арабские мужики столпились возле раскрытого капота. К ним пошли Дима и Марк. У Димы, единственного на весь автобус, был фонарик. А Марк когда-то работал механиком в гараже.
Мы вытащили рюкзаки из салона и уселись на большие камни у дороги. Над головой был купол из ярких звезд. Я никогда не видела таких. Где-то вдали угадывались очертания гор и белая полоса огней. Там, наверное, какой-нибудь город, и до него можно дойти пешком? Молодая арабка, немного говорившая по-английски, объяснила, что это мираж, и на самом деле город очень далеко, можно идти несколько дней через пустыню, и так до него и не добраться.
Пришел Марк. Он присел на корточки рядом с нами, посмотрел в небо и закурил.
– Ремень генератора лопнул. Запасного у них нет – сказал он, выдыхая дым в звезды.
– И что это значит? – спросила я.
– То, что эта куча металлолома сама больше никуда не поедет. Только на эвакуаторе.
– Во бля… – высказались вдруг тихая Рита. – А ближайший город где?
– Непонятно. Связи нет. Или деньги, наконец, кончились… – проговорил Дэн, глядя в экран планшета.
Мы молча сидели на рюкзаках посреди пустыни и курили, глядя на небо и иногда – на пустую трассу. Вокруг были только небо и ночь, темная и тихая.
Когда что-то замигало вдали, мы решили было, что это опять мираж.
Но пространство вокруг нас оживилось и хрипло запричитало: «arabea», «arabea».
– Смотрите, там машина, машина! – закричал Ян, и бросился на дорогу. Лия еле удержала его и отругала.
И через некоторое время возле нас действительно остановился большой ободранный пикап. Из пикапа вылезли два молодых парня. Они оживленно говорили с обступившими их пассажирами. Мы тоже подошли к машине, силясь понять хоть что-нибудь из их беседы.
– Ох ты йо… – раздалось за спиной. Я обернулась – Ася с любопытством разглядывала что-то в кузове пикапа.
Пассажиры расступились, и водитель быстро заговорил, показывая рукой на нас.
Один из парней, в белой майке что-то спросил у Димы на арабском. Видимо, Димина борода вызвала доверие. Дима в ответ развел руками.
– Мы туристы, застряли тут – сказал по-английски Дэн. Парень замотал головой – он явно не понял.
– Divers? Techno-divers? – раздался тут голос Аси. Она вышла вперед к парням.
Парни ошалело покивали.
– Tanks… Ээээ… Ballons. Спарки – продолжала Ася, показывая на кузов и улыбаясь.
– U sportsmens? Divers? – спросил белая майка.
– Surfers. Kite-surfers – радостно сияя, ответила Ася.
– Ah. U go D*****d? – спросил парень. – We… Эээ… Go D*****d. – и он по очереди обвел указующим жестом себя, своего попутчика, машину и синюю даль, в которой уже занимался рассвет.
– Sea? You go to the sea? – дошло, наконец, до Дэна. – Они, по ходу, на море едут.
– Ну да, и нас зовут с собой – сказала Ася.
– Sea! Баар! Д***д! Go? – нетерпеливо спросил белая майка.
– Вы как хотите, а я go – сказала Ася, закидывая рюкзак в кузов.
– Нет, блин, здесь останемся. Любим, знаешь ли, ночью на обочине посидеть, покурить… – проворчал Дима, залезая следом за ней.
– Attention! Device! – обеспокоенно сказал нам второй парень.
– Окей-окей, understand! – успокоила его Ася – Пацаны, аккуратнее там, полный кузов снаряги, не сломайте чего, а то фиг расплатимся.
Пол в кузове был застелен полосатым ковром. Мы кое-как распихались между ящиками со снаряжением. Я практически оказалась при этом на коленках у Дэна. Он вроде не возражал. Впрочем, я тоже.
За горами медленно поднималось солнце.
Машинка хрюкнула и покатила в наступающий день.
Один раз, очнувшись от тяжелого дорожного полусна, я вдруг увидела новые горы. Беспорядочное нагромождение света и тени, будто парящее над землей. Холодно, очень холодно, а впереди небо.
– Эй, мы, кажется, приехали – голос Аси, еще через пару часов. Пыльная улица, серые одноэтажные домики. Заборы, через которые кое-где свешивается зеленая ветка дерева, давая понять, что там, за забором, все по-другому и идет своя особенная жизнь. Там еще не проснулись. И не помышляли о том, что можно ехать всю ночь в кузове с железными баллонами в направлении моря.
Южный город вне времени. Кажется, я уже все это видела. Быть может, в кино.
Наши парни-арабы куда-то делись. Мы постояли у машины, и, не дождавшись их, взяли вещи и пошли вперед по улице. Улица упиралась в море.
Над сонной набережной носилась молитва и тихий звон дверных колокольчиков, бившихся на ветру. Они висели у входа в лавку с деревянными верблюдами. Лавочка только открылась, и сонный курчавый парень подметал перед ней мостовую, напевая себе под нос.
У самой кромки моря были несколько кафешек. Из них пахло яблочным табаком и ладаном. Официанты поливали водой набережную перед своими кафе, и улыбаясь, иногда переговаривались друг с другом. За их спинами лежало море. Оно сонно дышало и ворочало зелеными волнами. Оно было как большой, временно смирный зверь.
– Баар, – улыбаясь, сказал нам сонный хозяин лавочки, указывая на него рукой.
В кафе не было стульев, и мы уселись на кожаные подушки. Они были немного влажные, и низкий стол от влаги покоробился на углах. Седой хозяин принес нам кофе и долго расспрашивал кто мы и откуда приехали. Он рассказал, что напротив нас полицейское управление, дальше по берегу есть иностранная школа серфинга, а в лавочке с верблюдами работает его племянник и там можно дешево достать гашиш.
Дедушка, улыбаясь, ушел, а мы пили кофе с видом на полицейское управление. Этому зданию было много десятков лет. И оно, и чашки, из которых мы пили, и подушки, все было старым, обшарпанным и поношенным. Такими бывают домашние вещи, которые помнят с раннего детства и которыми потом всю жизнь дорожат.
– Надо бы что-нибудь съесть.
– Но сначала что-нибудь покурить.
– А вообще неплохо было бы где-нибудь жить.
Ветер уносил наши слова в горы. А мы продолжали сидеть. Потому что Баар, большой зверь, ласково смотрел зелеными глазами прямо в глаза, и никуда не отпускал. Мы уже поняли, что здесь главный – не люди, не ветер, и не полицейское управление.
– Давайте встретимся здесь через час – сказал Дэн, с трудом оторвав взгляд от Баара и посмотрев на свой навороченный Ролекс.
– Угу – сказали все и тоже посмотрели на Дэна. Кроме него, часов ни у кого не было.
В конце концов, мы договорились с седым хозяином, оставили рюкзаки в кафе и пошли каждый туда, куда ему больше всего хотелось пойти.
Я пошла вдоль моря по набережной. Ее давно не ремонтировали, кое-где были довольно приличные ямы, а бетонное ограждение своим видом напоминало улыбку веселого бомжа, у которого зубы через один.
А еще кое-где на ней стояли витые железные фонари с плафонами. Стекла давно вылетели, а железо было от ржавчины темно-рыжим. Остатки плафонов качались и скрипели на ветру.
Через дырки в ограждении хлестал волнами Баар, он сменил цвет и был в этот час ярко-синим.
Есть мне не хотелось, курить тоже, разговаривать с кем-то тем более.
Набережная сворачивала за угол, огибая мыс. На этом мысу, на скале, стоял старый маяк. Тоже весь ржавый и завывающий какими-то своими частями на ветру. Людей на нем не было, и вид у него был заброшенный. Под набережной, у самой кромки моря, валялось два старых деревянных стола и большой зонт, тоже из полинявшего от соли и солнца дерева. В песок была воткнута вывеска. Картонная середина из нее была выдрана. Баар смотрел сквозь нее на набережную, как любопытный глаз, или как удивленная картина, убежавшая из рамы.
Ветер на этом углу дул немилосердный. Я расправила руки, как крылья, и наклонилась вперед, как бы ложась на ветер, но испугалась, потеряла равновесие, и упала.
– Trust it! Trust the wind! – раздалось рядом.
Я оглянулась. На остатках ограждения сидел парень, и наблюдал за моими разборками с равновесием.
– Доверяй ветру, говорю. И тогда сможешь летать. Ну вот, смотри, показываю.
Парень неспеша встал, вышел на угол и встал рядом со мной. Он закрыл глаза, расправил руки и медленно подался вперед всем телом. Постепенно он стал касаться набережной только кончиками разбитых кроссовок.
– Ну и чего смотришь? Пробуй давай.
Я посмотрела вниз, на бетон. Ушибленное колено напомнило о себе.
– Слушай, у меня так не получится.
Парень вздохнул и взял меня за руку.
– Расслабься. Я поймаю, если что. Тебе просто нужно почувствовать, что ты веришь ветру. Он здесь сильный, и это легко.
Я закрыла глаза и развела руки в стороны. Парень чуть потянул меня вперед. И я почувствовала, как поток сопротивляется моему падению. Постепенно я все больше опиралась на ветер, и парень отпустил мою руку. Скрип фонарей и маяка, звук ветра и бьющейся о берег воды вдруг выстроились в мелодию, с четким рисунком и ритмом. Это была песня о времени, о людях, тех, кто приходил и уходил, и о море и горах, которые оставались, о вечности, которая здесь жила, и немного обо мне, потому что, оказавшись здесь, я стала частью этой местной вечности.
Постепенно ветер начал чуть-чуть стихать. Почувствовав это, я качнулась назад, и, поняв, что твердо стою на земле, открыла глаза.
– Ты слышала Песню – сказал парень. Он опять сидел на раздолбанном заборе и улыбался.
– Песню?
– Ну да. Песню Баар. У тебя было такое лицо, как будто ты ее слышала. А знаешь, тебе повезло. Не все могут слышать Песню и летать с первого раза.
Я села рядом с ним, и закурила.
– «Клеопатру» куришь? Ну ты даешь! Мы это называем Kill you patra. Патра – это «быстро» по-нашему – усмехнулся парень. На вид ему было лет пятнадцать, он был высокий и смуглый. Он очень сносно говорил по-английски. Я протянула ему сигарету. Он отрицательно мотнул головой в ответ.
Я затянулась «Клеопатрой». Мы молчали. Баар пел.
– Ты давно здесь? – спросил парень.
– Часа три.
– И где ты живешь?
– Пока нигде.
– Я Самир.
Я назвала свое имя.
– Мне пора идти – отец меня на рынок послал, а я тут с тобой залип. Сейчас уже постояльцы проснутся, а завтрака нет…
– У вас отель что ли?
– Да какой нафиг отель, ты вокруг-то посмотри. Гест-хаус для серферов. Доллар ночь, два – если с завтраком. Хочешь, пошли со мной, посмотришь – Самир скептически окинул меня взглядом – Жить у нас не предлагаю, ты не серфер и вообще девочка. А у нас душ на улице. Но хоть папа при тебе не будет сильно ворчать.
Мы пошли пыльными улицами вглубь городка. По дороге я заметила несколько заброшенных домов и магазин с выбитыми стеклами и ржавой вывеской.
– Самир, а почему их бросили?
Самир остановился посреди улицы, попросил сигарету и задумчиво закурил.
– Здесь когда-то была война, лет двадцать назад. В смысле, в стране была, здесь нет. Здесь вообще ничего не было. Ни электричества, ни домов, ничего. Жили несколько семей рыбаков в шалашах на берегу. Они ни с кем не воевали, и даже толком не знали, что люди там, в большом мире, не поделили между собой. А потом сюда стали приходить люди, уставшие от войны. Они здесь все сами сделали, своими руками. И долго жили сами по себе, без правительства, без полиции. Правительство было так занято своими делами, убийствами и разрушением, что и не заметило появления Д****да. Его, говорят, долго и на картах-то не было. И дороги сюда не было тоже. Все, что нужно, делали сами, или возили морем и верблюжьими тропами через горы. Здесь было еще несколько свободных городов, про которые никто не знал. Говорят, в горах до сих пор есть один или два… Папа говорит, тогда было хорошее время. Лучшее. Люди, уставшие от войны, всегда говорили тихо и не запирали своих домов. Даже на детей не кричали. И никогда не говорили про войну.
Самир стоял, прислонившись спиной к серому бетону стены, и задумчиво смотрел на море, видневшееся сквозь пролом.
– А что было потом? Что-то плохое?
– Да… Война кончилась, и кто-то рассказал правительству про Д***д. Сюда прислали чиновников. Они приехали из разоренной страны и увидели наш город. Они захотели, чтобы Д****д стал похож на города, откуда они приехали. Города ненависти. На их дурацкие города – других-то они никогда не видели…
Самир достал из пачки вторую сигарету и стал чиркать старой зажигалкой, отворачиваясь от ветра. Она долго не срабатывала.
– Ну и чего дальше-то?
– Подожди… – и мне пришлось ждать вечность, пока Самир зажжет свою сигарету. Видимо, во время курения ему было проще сосредоточиться на английском.
– Чиновники попытались ввести здесь свои правила. Но это были глупые правила, они делали жизнь только сложнее и хуже. Поэтому им никто не следовал. Потом случилась какая-то плохая история – главному чиновнику приглянулась одна девушка здесь. Он стал ее домогаться. Я не знаю точно, что произошло, но это была плохая история… Этот чиновник куда-то делся. Говорили, пошел ночью пьяный купаться, и утонул. Тело не нашли – Баар забрал. Через неделю сюда приехали военные. Жителей Д****да кто-то предупредил, и они ушли из города, бросив все. Некоторые вернулись потом, и нашли руины – солдаты все разнесли и разграбили, даже фонари вон сломали. Д***д нанесли на карту, сюда провели дорогу и прислали полицейского комиссара. Те, кто еще хотел здесь жить, встали на учет в полицию. И снова построили свои дома и вырастили деревья. Опять сами. Заборы вон, видишь какие поставили – раньше не было такого. Ну, как папа говорит.
– А папа твой – он из тех, из первых? Кто устал от войны?
– Э, нет – Самир усмехнулся – Папа был первым полицейским комиссаром, которого прислали сюда смотреть за городом. Он что-то там нагрубил своему начальнику, или ослушался приказа, и его сюда как бы сослали из столицы, с глаз долой. Его страшно здесь не любили вначале. А потом он подружился с одной семьей. Они приняли его, как сына – папа тогда молодой очень был. Он полюбил их дочь, маму мою, и женился на ней. После этого его хотели отозвать в столицу. А он не стал возвращаться, взял и уволился со службы. Вот так.
Я тоже закурила. Баар тяжело дышал за оградой, как будто, слушая эту историю, пережил все заново.
– Пойдем уже, а?
– Пойдем. Слушай, а у вас в кемпе много туристов?
– Здесь вообще нет туристов – с некоторым раздражением пояснил мне в очередной раз Самир – Только серферы и еще люди, уставшие от войны. Только те, кто знает про это место от других, которые знают про это место.
– А разве война здесь еще идет?
– Война во всем мире идет. В основном в головах. Это самая страшная война. Ну, так папа говорит – Самир протяжно сплюнул на дорогу – Мне эти, с войной в башке, не нравятся. Да и ты держись от них лучше подальше. Хотя среди них много иностранцев. Может, есть и твои… Но пока в себя не придут, от них надо держаться подальше нормальному человеку.
– Почему?
– Потому что чужое несчастье – как болезнь, им легко заразиться.
Мы завернули за очередной пыльный угол и вдруг оказались у ворот кемпа. Над ними красовалась поблекшая вывеска: «The Flying Kangoroo».
– Летающий кенгуру? – усмехнулась я.
– Да, так меня мама называет… Называла… раньше. Не важно. Эй пап! Пап, салям!
За воротами располагался большой зеленый двор. Посреди двора стояла беседка. Ее тростниковая крыша напоминала растрепанную волосатую голову. В беседке, в плетеном кресле сидел красивый высокий старик. А рядом, в гамаке, болтался беззаботного вида парень в полицейской форме. На столике между ними был небольшой изящный кальян и две стеклянные кружки с чаем. В неподвижном воздухе стоял сладковатый запах дыма.
Красивый старик сдвинул брови и с достоинством кивнул мне. Парень в форме смутился, поспешно вылез из гамака и сделал грозное лицо. Лицо, правда, вышло скорее обиженным, а сцена – уж очень смешной, я с трудом удержалась.
– Это господин Хассан, наш новый комиссар. Здесь их каждые два года меняют, только имена успевай запоминать… – вполголоса сказал мне Самир. – Пошли, я на кухню, покажу тебе все по дороге.
Pulsuz fraqment bitdi.