Kitabı oxu: «Я не знала»

Şrift:

Глава 1
Осколки и пепел

Полная луна окрасилась зеленью. Первокурсники с непривычки пугались, но я училась второй год, да и до поступления видела подобное. Все дело в церверских глициниях, которые цветут только ночью и только раз в год. В северной части университетского парка для них сооружен специальный решетчатый навес. Гроздья крупных сиреневых цветов свешиваются вниз и покачиваются на ветру. Они светятся в темноте – из-за пыльцы, которую даже используют как элемент для изготовления сердечников магических светильников.

Мне нравится глициниевая аллея ночью. Зрелище завораживающее. Наверное, я слишком привыкла к жизни в Безнадежном доме. Так называли поместье Релинор соседи. Разумеется, не в присутствии моего отца. Поместье окружала чудесная роща, в которой по утрам пели соловьи…

Безнадежного дома боялись все в округе. Он стал страшной легендой еще во время своего существования. От поместья остались лишь руины, а легенда сохранилась, и вместе с ней – страх.

Тинмарьянский магический университет, старейший в королевстве, тоже хранит много легенд. О призраках, о глициниях, о двух больших пожарах. Один из них случился через десять лет после открытия университета и уничтожил большую часть зданий (по легенде, лишь две башни остались невредимыми). Второй пожар бушевал здесь совсем недавно, во время охоты на заговорщиков. Тогда серьезно пострадало северное крыло, и его до сих пор не восстановили – не хватало средств. За глициниями тоже почти не следили, и они буйно разрослись. Пыльца поднимается в воздух, оседая на магическом защитном куполе, установленном вокруг университета. От этого луна и облака приобретают светло-зеленый оттенок, а небо становится цвета бутылочного стекла. Как будто весь университет попал в стеклянную ловушку.

Считается, что цветущие глицинии ядовиты, и даже самые отчаянные хулиганы, не признающие правил, в ночь цветения отсиживаются в своих комнатах. На самом деле, никакого вреда церверские глицинии не причиняют: ядовиты ланезийские сорта, цветы которых очень похожи. Преподавателям это известно, но они никогда не пытались разубедить студентов: одна спокойная ночь в году того стоит!

Вот почему я была в парке одна. По пути в оранжерею меня сопровождали только светляки. Возможно, еще и призраки. Но я до сих пор никого из них не видела, хотя это была не первая моя ночная вылазка.

Оранжерея в лунном свете напоминала гигантскую черепаху с изумрудным панцирем. Я подошла к двери, украшенной бронзовыми листьями кувшинок. Оранжерея запиралась на магический замок: некоторые растения были крайне опасными… Среди студентов попадались те, кто жаждал поправить свое материальное положение, сбывая из-под полы редкие ингредиенты и не особо задумываясь о том, как их будут использовать. А то и вовсе сами изготавливали сомнительного качества зелья. Мне не раз предлагали поучаствовать в «выгодных» делах. И сулили действительно немаленькие суммы. Но я не стремилась привлечь к себе внимания или обогатиться. Мне нужен был статус помощницы профессора по магоботанике и доступ в оранжерею в любое время суток. Лишившись его, я потеряла бы возможность свободно подбирать растения для собственных экспериментов.

Я надеялась, что сегодня, в полнолуние, зацвели не только глицинии. В неприметном уголке оранжереи я посадила аморину бархатную. По крайней мере, купленные мною семена соответствовали семенам аморины в «Атласе растений с редкими магическими свойствами».

Мне нужно было сорвать несколько цветков, и я приложила немало усилий для этого. Аморина – крайне капризное растение, и заставить его цвести в наших краях практически невозможно даже в условиях теплицы. И конечно, магическими свойствами обладают исключительно цветы. Которые распускаются только в полнолуние… И даже не раз в год, а раз в пять лет. И все это время росток напитывается магией земли. Я отыскала в библиотеке старинный трактат, в котором был записан рецепт подкормки для почвы… Выглядел рецепт псевдонаучно и содержал в себе такие ингредиенты, как паутина, пропитанная утренней росой, а также лист подорожника, примятый ногой юной девицы. Но мне так нужна была аморина, что я решила испытать судьбу. Сегодня выясню, насколько можно доверять старинной народной мудрости. В университетской библиотеке, надеюсь, трактат не просто так оказался.

Мне требовалось всего несколько цветков чудесного растения, и я приложила немало усилий для того, чтобы незаметно его вырастить.

Аморина, к слову, практически не используется в фармакологии. Но, благодаря эрудиции профессора Гаравея, я узнала, что в прошлом это растение применяли для лечения членов королевской семьи. В тех случаях, когда требовалось изготовить средство для безнадежно больного… А мне как раз такое средство и требовалось. То есть никаких венценосных особ лечить я не собиралась. Но случай был редкий. Человек, которому предназначалось зелье на основе аморины, был поражен авторским проклятием. И тот, кто это проклятие создал, был уже девять лет как мертв, а справиться с последствиями его злодеяния до сих пор не удавалось.

В разных частях оранжереи были созданы условия для растений, привыкших к несхожим условиям обитания: для светолюбивых по ночам загорались магические огни, для привыкших к влажному климату – в западной части прямо под стеклянным куполом всегда шел теплый дождь. Вода перетекала по многоуровневым искусственным каналам, а в центре помещения раскинулся овальный прудик, в котором жили редкие виды рыбок-самоцветов, сиреневые квакши, лунные жемчужницы и еще – остроухие черепахи. У черепах, на самом деле, не было ушных раковин, зато были роговые наросты, уж очень напоминающие лисьи ушки.

Оранжерея привлекала меня еще и потому, что другие студенты без нужды сюда не заглядывали: ходили слухи, что профессор Гаравей скармливает двоечников хищным лианам. На самом деле, лианы интересовались разве что насекомыми, а от людей старались уползти: чего доброго, еще потопчут стебли. Но Гаравей слухов не опровергал. Пусть лучше так, чем студенты будут лазать по клумбам тайком, чтобы добыть какой-нибудь уникальный цветок в подарок любимой.

Впрочем, слухи пугали не всех. Так что приходилось запирать двери и даже устанавливать магическую защиту. Которая не реагировала на меня, потому что я была помощницей Гаравея и располагала соответствующим допуском.

Я задержалась на несколько мгновений у пруда: в воде мелькали рыбки-самоцветы, они липли к панцирям черепах, отчего те превращались в волшебных существ со множеством светящихся плавников.

Мне почудилось в отражении какое-то движение: дрогнули заросли азалий. Я резко оглянулась, но цветы выглядели недвижимыми.

Неужели я настолько волнуюсь? Надо бы успокоиться. Мне уже столько раз приходилось ошибаться, и вот теперь я как никогда близка к цели. Нельзя испортить все только потому, что пальцы дрожат.

Аморины еще называли цветами-лунницами. Они и правда напоминали по форме месяц – такие у них были изогнутые лимонно-желтые бутоны. Я увидела их издалека: ровно пять штук, более чем достаточно. Рецепт гласил, что подходят только лепестки полностью раскрывшихся цветов… Я замерла. В траве как будто промелькнула мрачная тень. Сегодня я любой шорох воспринимала как дурное предзнаменование. Слишком большие надежды возлагались на аморину.

«Неужели все-таки не вышло?»

Один из бутонов дрогнул. И цветы начали раскрываться прямо на моих глазах. Лепестки накладывались друг на друга, как будто пять маленьких полных лун зацвели на грядке. Они мерцали и слегка покачивались. Я рванулась к цветам, но тут же снова замерла. Следовало успокоиться и действовать очень осторожно.

Я успела сорвать последний цветок, когда слева снова мелькнула тень. Меня схватили за локоть. Мне показалось, кость тут же сломалась, – я вскрикнула. И тут же ударила ногой, надеясь попасть нападавшему под колено. Судя по сдавленным ругательствам, попала, хотя сама ничего не почувствовала. Я рванулась в сторону, но меня, как выяснилось, по-прежнему держали за локоть. Я снова сдавленно вскрикнула – руку прострелила боль. Оранжерея вокруг меня крутанулась. Или это меня дернули и развернули, заломив руку за спину. Я старалась не сжимать сильно кулак, чтобы не повредить цветы. Это было самым важным.

И тут я увидела своего противника. Точнее, его отражение в пруду. Перед глазами потемнело, и я зажмурилась на мгновение, не веря себе. Я не могла, не хотела с ним бороться.

У меня подкосились ноги, и нападавшему пришлось меня поддержать.

– Не надо притворяться нежным птенчиком! – процедил он, и я словно вернулась к жизни.

Он был так похож на Тейлиса, но голос принадлежал другому человеку. Я жадно вгляделась в отражение. Никакого шрама, безвольно опущенного края губ… Безупречная красота, если бы не презрительный взгляд. Это лицо могло бы принадлежать Тейлису Лавану. Но застал меня в оранжерее не он, а его младший брат Дайлин. Когда я увидела его в начале осени среди первокурсников, сразу поняла, что меня ждут неприятности, и потому старалась держаться подальше. Весь первый семестр мне это удавалось. По крайней мере, я так думала. Как оказалось, ошибалась.

Дайлин тоже разглядывал меня в отражении. От его взгляда могла бы закипеть вода.

Внезапно Дайлин оттолкнул меня в сторону. Я отскочила на пару шагов и развернулась к нему лицом. Нельзя было просто так взять и сбежать. Мне нужно было убедиться, что он не поднимет шума.

«Не сейчас, когда я так близка к успеху».

– Как ты здесь оказался? – спросила я.

– Следил за тобой, разумеется.

Дайлин отер ладони о рубаху с демонстративным отвращением. Потом с сожалением взглянул на форменную одежку, будто ожидая увидеть, что по ткани расплывается жирное пятно.

Значит, появление Дайлина – не сиюминутный порыв.

Судя по замешательству, он сам не понимал, как поступить дальше. Дайлин очень хотел казаться холодным и безжалостным, но я видела, как его колотит от возбуждения. Он не привык нападать на людей. Зато был непредсказуем, подчинившись собственной ненависти. Сбежать было самым разумным решением. Но Дайлин вполне мог поднять шум, а я этого не хотела. Оставалось выяснить, что ему нужно.

– У меня есть разрешение профессора Гаравея, – заметила я. – А вот ты не можешь находиться в оранжерее ночью.

Он хмыкнул:

– Да, ты неплохо устроилась, позаботилась о своем комфорте. Доучилась до второго курса, числишься в отличницах. Думала, тебя здесь никто не узнает, дочь Душегуба?

В моих снах эти слова много раз произносил Тейлис, каждый раз – в новых условиях, но неизменно все завершалось кошмаром. А Дайлин слишком похож на брата.

Я пошатнулась, но он, стремительно приблизившись, ухватил меня за плечи. Презрительно бросил:

– Сказал же: можешь не притворяться! Я сразу понял, кто ты.

И снова замолчал, надеясь, видимо, меня напугать. Однако мне он устрашающим вовсе не казался. Скорее, на него было неприятно смотреть, как случается, если столкнулся с вредным ребенком, делающим гадости назло.

Но злые дела способны нанести довольно ущерба.

Моего отца называли не только Душегубом, но еще и Палачом, Королем Виселиц и Кровавым Убийцей. При узурпаторе Ландире он был главой тайной канцелярии. И все пять лет, которые Ландир занимал трон правителя Тинмарьяна, мой отец тщательно следил за дворянами, особенно пристально – за теми семействами, которые имели несчастье состоять в родстве с династией прежних королей. Любое подозрение приводило в тюремные застенки не только самого несчастного, но и его родных… Максира Дана, маркиза Релинора, боялись едва ли не больше Ландира, имя которого вписали в королевскую летопись всего лишь с прибавкой Бездушный. Мне было только одиннадцать лет, когда произошло восстание против узурпатора. Дайлину и того меньше. Но для него это не имело значения. Как и для многих других. Потому мне пришлось расстаться с настоящим именем и стать Аделью Тир…

– Как ты меня узнал? – спросила я.

– Видел твое изображение. – Дайлин скривился, будто я на том изображении была страшна, как жаба. – Постарался запомнить… Правда, спросить за все я рассчитывал с твоей мерзавки-сестрички. Очень жаль, что она успела умереть!

Прежде чем я поняла, что делаю, моя рука уже взметнулась. Хлесткий удар заставил Дайлина отшатнуться. Голова его мотнулась.

– Ты ничего не знаешь о моей сестре! – прошипела я.

Вместо ответа, он бросился на меня. Схватил за руку и сжал мои пальцы с такой силой, что я вскрикнула. Кулак сам собой разжался, и на подставленную Дайлином ладонь упали хрупкие цветы, уже изрядно помятые.

Теперь возможности сбежать не было и подавно. Дайлин с ненавистью смотрел на меня.

Понятно, какой взгляд будет у Тейлиса, когда ему станет обо всем известно.

– Я знаю, что она отдала Тейлиса в руки Душегуба, – этого более чем достаточно! – Его пальцы начали сжиматься.

– Тейлис жив! – напомнила я. – А моя сестра – тоже жертва. Тебе этого мало?

– «Жив»?! – повторил Дайлин. – Он скрывается на задворках университета. Почти не способен пользоваться магией! Он вроде бы герой, но за его спиной вечно шепчутся. Разве он достоин такой жизни?!

Он замолчал, тяжело дыша. Дайлин вряд ли собирался вывалить на меня все то, что отравляло жизнь и его брату, и ему самому. А я не могла возразить, потому что многое из сказанного было правдой. И никуда не денешься – Тейлис пострадал из-за моей семьи.

– Нинея ни в чем не виновата!

– А в чем виновен мой брат?! Может, станешь уверять, будто веришь, что на него клевещут? Заодно и себя попытайся оправдать! Уж тебе-то известно побольше других. Только знаешь что? За эти годы я наслушался вариантов. Так что не трудись: не поверю ни единому твоему слову. Будешь мне подчиняться, или я расскажу всем, кто ты такая. И первым узнает Тейлис!

Этого я не хотела. Хотя на что мне оставалось надеяться теперь, когда Дайлин ясно дал понять, что жаждет мести?

– Что это тут у нас? – Он встряхнул цветы на ладони.

Нежные лепестки сминались от его небрежных движений.

– Отдай, – потребовала я.

Дайлин криво усмехнулся:

– Зачем? Чтобы дочь Душегуба отравила кого-нибудь? А то и весь университет? Достаточно бросить в чан с супом пару ядовитых цветков…

– Они не ядовиты, – процедила я.

– Разве? А если я пойду к Гаравею…

«Профессор очень удивится цветущим аморинам. Возникнут неудобные вопросы. Я, конечно, попытаюсь убедить Гаравея в том, что ничего не рассказала, потому что не была уверена в успехе. Но Дайлин вряд ли сможет скрыть свою ненависть. И правда о том, что я не Адель Тир, а Адель Дан, единственная оставшаяся в живых наследница маркиза Релинора, выплывет. Это всего лишь вопрос времени. Мне просто нужна отсрочка».

– Что за взгляд? – поинтересовался Дайлин. – Хочешь меня убить?

Его слова звучали небрежно. Дайлин на самом деле не верил, что я способна причинить ему вред. Его счастье, что он – брат Тейлиса… Потому что мрачные мысли успели мелькнуть в моей голове. Пусть на мгновение, но все же.

– Отдай, – повторила я.

– Или что?

– Или я не стану плясать под твою дудку.

Дайлин задумчиво взглянул на мятые цветы. Он не знал их ценности. Не понимал, что они требуют бережного отношения. Повторного цветения можно будет добиться спустя пять лет, не раньше. Я просто не смогу оставаться в университете так долго. Даже если удастся доучиться – уж точно я не смогу претендовать даже на самую скромную должность в университете. Ректор Залер вряд ли согласится терпеть поблизости дочь человека, отправившего на плаху всю родню его жены. Женщина не выдержала – покончила с собой. Говорят, была права: рано или поздно добрались бы и до нее, заступничество ректора ее не спасло бы, а скорее – и его привело бы в застенки.

– «Плясать», – повторил Дайлин. – Думаешь, мы о развлечениях ведем речь?

Выражение лица его стало брезгливым.

– Нет, я так не думаю.

Я пыталась его утихомирить, но видела, что это бесполезно. Он сам себя подбадривал и не желал ничего слушать. Дайлин просто не мог совладать со своим гневом. А я попалась ему на пути.

– Я бы не прикоснулся к такой, как ты, – заявил он презрительно. – Так легко все не закончится!

По-моему, дружок, ты сам не придумал, что теперь делать.

Мне было, чего опасаться. Осознав, что не способен мне навредить, Дайлин попросту раскроет меня перед всеми.

– На что тебе отрава? – поколебавшись, спросил он.

– Я же говорила, никакая это не отрава. Цветы очень редкие.

«Надеюсь, он решит, что я просто хотела повыгодней продать цветы».

Но Дайлин оказался упертым парнем:

– Не заговаривай мне зубы! Я жду правды.

У меня уже был и второй вариант:

– Аморина нужна мне для проекта.

– Аморина, – повторил он с таким видом, будто по названию понял, что лгу, и цветы – все-таки страшный яд.

– Думаешь, я копаюсь в земле из большой любви к ботанике? – поинтересовалась я, не сдержавшись.

Дайлин, судя по всему, пока об этом вовсе не думал. Но нашелся с ответом быстро:

– Не сомневался, что ты – лживая насквозь… Хотя, наверное, тебе доставило бы больше удовольствия копаться в чужих секретах. Или в чужих костях?

Что же он меня не боится, если я такая страшная? Уверен, что сможет со мной справиться?

Самомнение, однако, у младшего Лавана – о-го-го какое!

– Ты судишь обо мне несправедливо.

– Разве? Ты видела, что творит твой отец. Признайся! Всем известно, что темницы были в вашем доме. Он хвалился этим! Рассказывал, как его милые дочурки развлекаются, глядя на чужие страдания. – Голос Дайлина звучал все громче, и каждое его слово ввинчивалось мне в мозг.

– Неправда, – прошептала я, зажмурившись.

Это оказалось ошибкой. Дайлин накручивал себя, а я, вместо того чтобы осадить его, потерялась во внезапно обрушившихся на меня воспоминаниях. Утратила крупицы контроля. Когда я открыла глаза, столкнулась с насмешливым взглядом Дайлина.

– Припоминаешь?

Я промолчала, не в силах ответить. Меня переполняла злость из-за того, что этот мальчишка кое в чем оказался прав.

– Значит, хочешь эту дрянь назад? – поинтересовался Дайлин.

– Да, – ответила я.

На лице Дайлина появилась мерзкая улыбочка:

– Тогда попроси как следует. Покажи, насколько для тебя важно то, о чем ты просишь. Поклонись мне, поцелуй руки.

Я сделала шаг к нему.

– Нет уж, – остановил он меня, – начинай оттуда!

– Целовать? – иронично уточнила я.

Дайлин разъяренно фыркнул, совсем как кот.

«Мне нужны эти цветы, – напомнила я себе. – Это главное, все прочее сейчас второстепенно».

Дайлин торжествовал, уверенный в том, что я сейчас чувствую себя униженной. Требование его было глупым.

Но, получив то, что требует, он, скорее всего, почувствует себя всесильным. И захочет большего. Вседозволенность – не та почва, на которой вырастет что-то путное. На удивление, это осознание меня не тронуло.

Я поклонилась в пояс и, не разгибаясь, вытянула руки:

– Нижайше прошу, господин Дайлин, не откажи мне в просьбе. Умоляю тебя, отдай мне эти цветы.

– Как-то неубедительно, – ожидаемо протянул мерзавец.

– Скажи, что мне сделать, – сказала я, не разгибая спины.

– Ну не знаю. Может, встанешь на колени? – протянул Дайлин.

Я вздохнула. Ну дурак! На мое счастье, неизвращенный и без фантазии.

Я приподняла юбку, собираясь выполнить требование.

– Стой! – выкрикнул он едва ли не с отчаянием.

Я удивленно подняла взгляд. Дайлин по-прежнему смотрел с отвращением, но к этому чувству примешивалась паника.

Неужели он никогда не помыкал слугами? Не пытался выместить свои обиды на тех, кто слабее?..

У младшего Лавана были причины злиться, но он сам загнал себя в ситуацию, из которой нет красивого выхода.

Видимо, на моем лице отразилось что-то, что не понравилось Дайлину. Губы его дрогнули.

– Подойди, – процедил он. – Не разгибая спины, как слуга. Потому что ты теперь будешь мне служить.

То есть он все же решил не рассказывать обо мне. Похоже, я получила отсрочку, которая мне и требовалась.

Я снова поклонилась и продолжала кланяться на каждом шагу. Я едва не врезалась в Дайлина, и он отшатнулся от меня. Рука его дернулась, и цветы полетели на землю. Один я успела подхватить на лету, упала на колени и осторожно подобрала остальные. Только после этого поняла, что Дайлин до сих пор ничего не сказал. Я посмотрела, что он там поделывает. Дайлин смотрел на меня странным взглядом, который мне совсем не понравился.

Заметив, что я вспомнила о его присутствии, Дайлин скривился в презрительной усмешке:

– На колени становиться было необязательно. Будем считать, что это твоя благодарность. Я тобой доволен. Может, впредь введем правилом такие благодарности.

Я молча поднялась и отряхнула юбку. Отец всегда пренебрежительно относился к слугам, наказания были предусмотрены за любой проступок. Дайлин пытался быть жестоким и не смог. Но… мало ли что будет дальше.

– Я тебя не отпускал, – окликнул Дайлин, и я замерла. – Ты забыла, что, раз я теперь твой хозяин, ты не имеешь права уйти вот так просто.

– Могу я идти? – скрывая сарказм, уточнила я.

Он кивнул после длительной паузы, во время которой я уже начала опасаться, что ему все-таки пришла в голову очередная глупость:

– Ступай. И помни, что как только я позову – ты должна явиться. Ты поняла?

Я раздумывала, что ответить, и он еще прибавил напора:

– Я в любой момент могу пойти к брату!

Мне требовалось совсем немного времени. К утру лекарство будет готово.

– Я поняла.

Он кивнул. Я развернулась и пошла прочь из оранжереи.

Хорошо, если его никто не застанет по пути в общежитие. В университете нет официального запрета на прогулки по ночам. Но если кто-то из преподавателей обнаружит Дайлина в коридоре, обязательно спросит, куда и зачем отлучался первокурсник. И я не уверена, что младший Лаван не расскажет о нашей встрече в оранжерее.

Мне нужно было спешить. Выскользнув за дверь, я бросилась бежать.

Если Дайлин считал, что он один помнит о необходимости наказать мою семью – то, что от нее осталось, – он ошибался.

Только если Дайлин жаждал разрушать, я надеялась восстановить хоть что-то…

* * *

У студентов есть доступ в лабораторию, но работать там – даже самостоятельно – они могут только в присутствии преподавателей или кого-то из лаборантов. В целях безопасности самих же студентов. Мне же нужна была полная конфиденциальность, поэтому, помимо присмотра за оранжереей, я еще убиралась в магоботанической лаборатории, которой тоже заведовал профессор Гаравей. Он много рассказывал о магических природных составах преимущественно бытовой направленности. Я остро нуждалась в лекарских знаниях, но выбрала для поступления факультет природно-бытовой магии и магической ботаники. Сунуться на целительский не решилась. Слишком тщательно проверяли поступающих туда, а потом – еще и выпускников в обязательном порядке вносили в Королевский реестр магов-целителей. Будучи же бытовым магом, я могла стать неприметным мастером со специализацией по защитной флористической магии.

Так или иначе, я получила безграничный доступ как к оранжерее, так и к лаборатории. И могла бывать там, когда прочие студенты уже расходились по своим комнатам, и никто меня не контролировал. Профессор Гаравей даже был в курсе, что я читаю его записи. Как-то раз он застал меня за этим делом. Девять лет прошло с тех пор, как было восстановлено правление Нестанов, а все по-прежнему держались настороженно – болезненная подозрительность отравляла атмосферу. У Гаравея были основания подозревать меня в дурном умысле. Но мы нашли общий язык. Я рассказала о смерти сестры, утаила лишь ее имя. Объяснила, чего хочу добиться. Точнее, я рассказала ему одну из версий. Разумеется, не упоминала ни Тейлиса, ни своего отца. Профессор знал, что я хочу разработать некий состав, препятствующий заражению целителей, если они нечаянно оцарапались во время проведения операций. Поскольку заклинания часто конфликтовали друг с другом, необходим был природный состав с минимумом магического вмешательства. Если состав, скажем, применять только на руках, чтобы он моментально восстанавливал кожный покров во время сложных операций… В общем, профессор признал, что я скорее фантазирую, но в большинстве своем открытия – плод фантазии или случайностей. Так что я вполне могу создать что-то интересное. Честно говоря, порой мне казалось, что профессор Гаравей к преподаванию относится как к увлекательной игре.

Так или иначе, теперь я часами просиживала в лаборатории, и соседки по общежитию шептались, что Гаравей – самодур, а я попала к нему в рабство, потому что в прошлом году, будучи неопытной первокурсницей, небрежно относилась к его предмету. Вообще-то ничего подобного не было, но, по-моему, Гаравею и эти слухи нравились. Студенты стремились не зарабатывать долгов по его предмету. Себе дороже. Профессор был избавлен от утомительных пересдач, а я – от необходимости изобретать разные объяснения своему пребыванию в оранжерее и лаборатории. Я стала этаким наглядным примером, пугалом: мол, будешь плохо учиться, станешь как Адель – будешь копаться на клумбах и мести полы по полночи. Некоторые всерьез полагали, что Гаравей заставлял меня самостоятельно носить воду для полива цветов из колодца, а некоторые еще добавляли, что коварный профессор тайком проделал в ведре дырки, чтобы мне приходилось работать в три раза больше.

Я опасалась, что Дайлин увяжется за мной. Запершись в лаборатории, я все ждала, что парень примется стучать в дверь и поднимет шум, на который сбегутся преподаватели. Но ничего подобного не случилось. Я посмотрела на аморины, лепестки которых все еще слабо мерцали. Нужно было сосредоточиться на лекарстве. Я собиралась завершить то, что начала моя сестра. Ее записи с моими правками были при мне. Не представляю, что бы я сделала, вздумай Дайлин их отобрать. Большая часть ингредиентов была уже готова, оставалось только смешать, а потом – поместить в реторту и включить горелку. А дальше – только ждать.

Я невольно вернулась мыслями в прошлое, в тот год, когда все случилось. Нинея была старше, и от нее всегда требовалось больше. Больше послушания, тщательного знания этикета, быстрого исполнения требований. Нинея могла выходить из дома, но, разумеется, только в сопровождении слуг, и я до сих пор не имею представления, как она могла сойтись с Тейлисом. Отец ненавидел Лаванов, и то, что один из них оказался среди заговорщиков, желавших возродить правление Нестанов, стало для него подарком. Когда Тейлиса схватили, при нем обнаружилось какое-то письмо. Оно сгорело прежде, чем отец смог прочесть его до конца. Но этого было вполне достаточно.

Тейлису было всего шестнадцать, как и моей сестре.

Дайлин оказался прав и неправ одновременно. Отец никогда не допускал нас в подвалы дома. Мы не знали, сколько там было узников. Но Тейлис был особым случаем. Отец решил показать Нинее, что будет, если она впредь станет заигрывать с молодыми людьми без его ведома.

В нашем доме были установлены правила, которые соблюдались неукоснительно. Даже если отец забывал о времени, занятый работой, никому из нас не пришло бы в голову пропустить ужин. Когда я или Нинея опаздывали, отец узнавал об этом от слуг, и наказание следовало незамедлительно. Покинуть столовую раньше, чем подадут последнее блюдо, мы также не имели права.

И там, в столовой, мы слушали крики. С тех пор как схватили Тейлиса, это стало почти каждодневным ритуалом. Мы никогда не бывали в подвале, но отец был магом и мог заставить нас слышать то, что происходило в темнице. Истошные захлебывающиеся вопли, надрывные бессвязные мольбы, почти нечеловеческий вой. Это длилось, и длилось, и длилось, а потом внезапно прекращалось, как сигнал, что мы можем быть свободны. Нинея уходила из столовой на нетвердых ногах, с застывшим взглядом и не замечала, если кто-то из слуг оказывался на ее пути.

Случившееся подломило ее, сделало замкнутой, чурающейся людей. Она не стремилась спорить со слухами. Люди решили, что она выдала Тейлиса отцу, как только узнала, что он связан с заговорщиками. Это меня злило. Но Нинея взяла с меня слово, что я не стану ворошить прошлое. Отношение к ней все равно не изменится.

Прежде чем отец стал главой сыскной службы, у нас с сестрой были учителя. Потом отец начал подозревать всех подряд, и учителя пропали. Нинея занималась моим образованием. Дома у нас имелась богатейшая библиотека. Нинея, по-моему, перечитала все книги. У нее не было диплома, как и официального разрешения на лекарскую практику. Но она знала травы, лекарскую магию и сама готовила лекарства. Она работала в бедных кварталах столицы. После разорительного правления Ландира Бездушного бедные кварталы невероятно разрослись, в них свирепствовала холера.

От нее Нинея и умерла. Не обратила вовремя внимания на тревожные симптомы и слегла. Не думаю, что Тейлис знал о ее жизни. Как и о том, что Нинея придумала лекарство, которое должно было помочь ему в борьбе с проклятием отца. Насколько мне известно, она отправила это лекарство семейству Лаван, не объявив себя. Сестра сомневалась, что Тейлис доверится ей и рискнет испробовать средство.

В реторте бурлила потемневшая почти до черноты жидкость.

Ничего, после остывания она должна была стать прозрачной и не такой жуткой на вид.

Я выключила горелку и убрала остатки фитиля, вымоченного в особом составе и заговоренного по особой инструкции, составленной Нинеей. Огонь имеет важное значение, даже если непосредственно не соприкасается с лекарственным составом.

Пока зелье остывало, я отрезала часть плющаползунца. Его использовали в маганатомии как наглядное пособие, имитирующее магические энерготоки человека, обладающего даром. Это растение, покрытое невзрачными бледно-голубыми цветами, способно прорастать на месте магических сражений. Я произнесла формулу проявления, и над лианой засветились линии магической энергии. Ползунец уже восстанавливался, место среза зарастало. Если сейчас приложить цветок к отрезанной части стебля – он прирастет и будет цвести как ни в чем не бывало.

Следующую формулу я произнесла с заминкой, едва не смазав эффект. Четкая артикуляция – залог успеха заклинания, это прописная истина. Но когда знаешь, что слова, которые произносишь, способны нанести страшный вред… Стебель на моих глазах свернулся, посерел, энерготок распался сразу в нескольких местах, превратившись в лохмотья. Я втянула воздух сквозь зубы. Каждый раз запрещаю себе представлять, что происходит с человеком. Что было с Тейлисом. И каждый раз проигрываю собственному воображению.

Я приметила на столе лист бумаги, переложила на него ползунец, чтобы не оставить следов на столе.

Потом опустила стеклянную палочку в пробирку и капнула зелье на лиану. На моих глазах почерневшие было цветы встрепенулись и расправили крохотные лепесточки, маготоки восстановились и замерцали, наполненные силой.