Соня ходила по квартире, у нее так и чесались руки. Она уже присмотрела острый нож и представляла, как полетят перья из распоротых подушек. Дипломы, грамоты, висящие на стенах, изрезать в тонкую лапшу. Она взяла в руки бубен Тихона и представила, как под нажимом ножа треснет кожа. Плюхнулась на новый диван Яна, который еще пах магазином. В который раз она проводила по обивке дивана, ласково спрашивая, что же у него там внутри. «Какую бы я здесь навела красоту», – замирала она с улыбкой на лице, представляя лица хозяев, увидевших всю эту картину. Она зажала ладошки между коленями, уговаривая себя: «Подожди, успокойся, ещё не время… Эти мальчики ещё тебе пригодятся, особенно Ян».
Ян и Тихон – два родные брата, но разные, как небо и земля, как черное и белое. Тихон спокойный и уравновешенный, правильный до зубовного скрежета. Боится маму и папу. Соня не раз слышала, как он говорил: «Ян, что скажут родители?!». Ян отмахивался, а Тихон продолжал: «И как обычно, за твои поступки буду отвечать я!». Тихон округлял глаза: «А что я такого делаю?». «Ты неправильно себя ведёшь!».» «Да? А как правильно?» – удивлялся Ян. Соня едва сдерживала улыбку, слушая их перебранки.
Ян в тот же вечер насмешливо и галантно пригласил Соню в свою кровать. Соня отказала, но Ян попытки не оставлял. Соня давно ушла бы, но на улице было ещё холодно. Стены давили и не давали дышать полной грудью. Хотелось на волю, в какой-нибудь лесок. Найти таких же, как она, любителей свободной жизни, у которых нет обязательств, привязанности к дому, страха. Соня зашла на кухню. Мойка была забита посудой, но это ее не смутило. Он вытащила из ящика маленький острый ножичек и вышла из квартиры.
У Тихона во второй смене уроков не было, и он отправился в церковь. Он занимался пирографией, и два года назад ему захотелось выжечь на доске божественный лик. В доме икон не было, и он пошёл в храм, чтобы посмотреть на образа. В детстве он ходил в церковь с бабушкой, но с другой, мамой отца, благодаря ей знал молитвы и каноны церковной службы. У бабушки в доме были только церковные книги, она пела и прислуживала в храме.
Тихон попал на службу. В церкви пахло свечами и ладаном. Людей было много, все крестились, и он тоже перекрестился. Певчие пели молитвы, и Тихон негромко присоединился. Он даже не ожидал, что в памяти все сохранилось. Бабушки не стало, когда ему было 12, в семье учёных в церковь не ходили, и у него с возрастом отпала охота ходить в храм. Но сейчас, подпевая молитву, ему казалось, что с души падают камни неудач, невезения в отношениях с девушками, размолвки с родителями, обиды непонятно на что и на кого, и по мере облегчения, он поднимается к куполу.
Служба окончилась, а он всё стоял, вдыхая аромат ладана и свечей. Тогда, два года назад, к нему подошёл батюшка, и они заговорили одновременно. Батюшка предложил ему петь в церкви, расспрашивал, откуда он знает молитвы. Тихон ответил на все вопросы.
И вот два года Тихон поет и каждый раз будто возносится к куполу. Исповедовался он часто, и каждый раз в одних и тех же грехах: он ревнует родителей к младшему брату, порой злится на своих учеников. Дал слово больше не влюбляться, но не получается – и каждый раз на исповеди он повторялся.
Сегодня он вошел в храм, купил свечи, поставил своим любимым святым. Поднялся по лестнице на клирос к певчим. Служба началась, но сегодня мыслями на земле его держала Соня. Девушка с ангелом на плече, кто она, откуда и почему не уходит? Если некуда идти, нужно соблюдать правила города, а она не хочет этого делать, значит, скрывается от чего-то или кого-то. Симпатичная, загадочная. Тихон всё думал о ней.
Оставшись наедине, начав тихую беседу на кухне за чаем, Тихону казалось, вот так сиди и разговаривай ни о чём – о погоде, о местных новостях, но через пять минут в кухню врывался Ян, как заводная игрушка, громкая, бесконтрольная, полная сюрпризов.
Он пел о духовном, а мысли были о земном. Вспоминалось детство. Родители познакомились за студенческой партой. На третьем курсе мама забеременела, академ брать не стала. На учёбу ходила с животом, а после родов принялась с новым усердием учиться. Тихона воспитывала бабушка. С детства он только и слышал: «Не плачь, мама с папой занимаются. Не шуми, мама с папой отдыхают. Нет, нельзя приятелей в гости, мама с папой пишут кандидатскую. Ты почему получил тройку? Мама с папой никогда не получали плохих оценок! Ты зачем пошел к родителям? У тебя вопрос? А ты не мог решить его сам?».
И Тихон жил по принципу «не шуметь, решать вопросы самостоятельно, товарищей не заводить и только радовать родителей».
Сестра бунтовала с первых дней, требуя к себе внимания. В 16 поступила в пединститут и переехала в общежитие. К этому моменту она уже трижды побывала замужем, но до сих пор без детей. Появляется в родных стенах в дни рождения и календарные праздники.
Ян родился, когда все кандидатские были написаны и докторские защищены. Толстому черноглазому карапузу досталась вся нерастраченная родительская любовь. Ему позволялось всё – рисовать на обоях, бить в детский барабан в 11 ночи, пачкать новый костюмчик и хулиганить. Родители ничего за пеленой любви не замечали. Тихону доставалось из-за Яна. Ян сбил коленку – не уследил за ребенком, ты же старший. Принёс Ян тройку – не объяснил ребенку, ты же это проходил.
Тихон тоже хотел уйти из дома первым рейсом, но родители не позволили: старший брат должен помогать младшему!
Мама, ероша тёмные волосы Яна, напевала:
– Ой, мама, люблю цыгана!..
Когда Ян был в девятом классе, Тихон убедился, что этот парень – нехороший человек. Он пришел к Тихону и слёзно просил денег – проигрался в карты.
– Ян, откуда у меня деньги? Я простой учитель!
– Братик, пожалуйста, выручи, – плакал Ян.
– Скажи родителям, они тебя поймут.
– Не могу расстроить их.
Отец в то время лежал в больнице, что-то с сердцем. Тихон вздохнул и взял кредит. Но как выяснилось, взятые деньги Ян прогулял с друзьями, ещё и похвалялся, как развёл Тихона. Кредит Тихон выплатил, родителям ничего не сказал.
Соня вошла в ворота рынка. Люди переходили от прилавка к прилавку, присматривались к товарам, сравнивали цены. Соня увидела очередь у колбасной лавки, пристроилась и внимательно изучала товар. Тётка с крашеными в цвет соломы волосами тыкала наманикюренным пальчиком в сыры и колбасы, в другой руке держала три пакета. Соня подошла и как бы невзначай уткнулась в них. Тётка обернулась:
– Чего толкаешься?
– Простите, мне не видно товар.
– Очередь подойдёт, посмотришь.
Соня отошла. Тётка стала складывать покупки, пакеты разъехались и продукты посыпались на землю. Тётка, охая, кинулась собирать, ей стали помогать люди, и Соня подбежала.
– Вот, у меня есть кулёчек, давайте я вам помогу.
Женщину участливо успокаивали, складывали свертки и пакеты в один большой.
– Вы так много накупили и без помощника. Я вам помогу, – вызвалась Соня.
Усадив тётку в такси, Соня радостно махала ей вслед. Под курткой лежала колбаса, сыр, пачка печенья. «И тёте еще на курточку потратиться придётся, – мысленно улыбалась Соня. – Разрез сзади уже не зашить».
Передумав бродить по рынку дальше, Соня пошагала на Сиреневый бульвар. Здесь не пошалишь, кругом камеры и полиция прохаживается. Лавочки, крытые беседки, фонтан, скульптуры и танцпол.
Для танцпола был еще не сезон, его торжественно открывали каждый год первого мая для тех, кому за 50. Или за 40? В общем, по Сониным меркам, для старикашек.
А вот когда танцпол откроется, повеселиться можно будет от души – изрезать одежду, измазать, а если повезет, и кошелёчек стащить.
Соня вспомнила мелькнувшее перед ней на рынке лицо. Она выдохнула, когда женщина не обратила на нее внимания. Это была ее мать. Заметь она Соню, начались бы причитания: «Сонечка, пойдем домой! Как отощала! Как же я буду без тебя?»
И Соня сдалась бы, пошла домой. А там мама засунула бы её в ванную, тёрла мягкой губкой, кормила сытным обедом. Гладила по голове, бесконечно называя ее «моя девочка».
Впрочем, через два дня Сони уже бы и след простыл. Дома на нее давили стены, неудобно было спать в мягкой постели и жить по чьим-то правилам. Свобода, Соне нужна была свобода. Свобода в действиях, поступках, передвижении. Все эти общепринятые условности ее душили.
На бульваре она уселась на лавочке, разглядывая прохожих людей. Развернула сыр, распаковала печенье. «Люди такие смешные, – жуя, смеялась про себя Соня. – Создают себе проблемы. Вечно им нечего есть, нечего надеть и негде жить». А вот она все эти проблемы решала одним махом. Продуктов полные рынки, магазины, супермаркеты. Одежды – завались, а жить – земля и небо. Живи – не хочу!
Михал Михалыч сидел за столом, смотрел на зудящий телефон. Бывшая жена. Нехотя он взял трубку и лениво произнес:
– Слушаю!
– Дай мне денег, – без предисловий услышал он в трубке.
– Я тебе дал денег.
– Прекрати надо мной издеваться. Ты обязан дать мне денег.
– Я ничем тебе не обязан.
– Миша, я семнадцать лет замещала тебе домработницу, повариху и любовницу. Посчитай, сколько я тебе сэкономила бабла!
– Наташа, не дам я тебе денег!
– Ну смотри, пожалеешь!
Он отключился, положил телефон на стол и снова задумался. Копаться, кто у нее появился, не хотелось, хотя узнать – раз плюнуть. Любил? Нет, не любил. Просто хорошенькая девчонка подвернулась в критический момент. Он откинулся на спинку стула и попытался расслабиться.
– Денис, ты до сих пор не ушёл от своей училки? – Наталья обвила руками шею мужчины. – Я тебя сейчас укушу. За то, что ты мне шишку на лбу поставил.
Денис отвел ее руки:
– Если бы я тебе не поставил шишку на лбу, твой Мегрел вместо шишки сделал бы тебе дырку.
– Денис, я что-то не пойму. Как Мегрел, ой, Михаил, вычислил, где Катька?
– Я тоже не пойму. Он собрал нас во дворе, назвал адрес, и мы поехали. Хорошо, я вошел первым и сделал вид, что поймал тебя, как бы ты выкручивалась из-за чего девчонка в отрубе?
– Ладно, проехали. Он не даёт мне денег. У меня ноготь сломался, и волосы покрасить надо. Мне надо в салон!
– Я тебя предупреждал, что ты рано сорвалась.
– А ты дашь мне денежку?
– Я забиваю тебе холодильник. И вообще, когда я езжу к тебе, многим рискую. Прикинь, если меня поймают? По головке явно никто не погладит.
– А давай помечтаем? Вот когда мы разбогатеем, куда уедем? Давай махнём на Ямайку? Или купим остров, яхту белую. Будем голышом по острову гулять.
– Обезьяны не задразнят? – расхохотался Денис.
– А что, у меня некрасивое тело?
– Для острова сойдёт.
– Ты что, уже уходишь?
– Да, ухожу.
– А я опять здесь одна буду торчать?
– Надо было дома торчать и у Мегрела номера банковских счетов выпытывать. Я бы тебе посоветовал вернуться и ещё некоторое время побыть примерной супругой.
– Нет, я не смогу больше играть эту роль, – фыркнула Наташа.
– Ну тогда сиди и не жалуйся.
Ян вошёл в квартиру, Тихон мыл посуду.
– А где Соня, – спросил Ян.
– Не знаю. Ни ты, ни она мне не докладываете, куда уходите.
– Тихон, ты на Соню запал? – прищурился Ян.
– Нет, – ответил Тихон.
– А зачем тогда ее пригласил в квартиру?
– Она спала в подъезде. Просто так, наверное, человек не будет этого делать? Я захотел помочь.
– Ну и как, помог?
– Не знаю.
– А бозенька твой что тебе подсказывает?
– Не твоё дело, – ответил Тихон.
Ян ждал Соню. Позвонить не вариант, он не взял у нее номер. Да и, похоже, телефона у нее в принципе не было. странная, если не сказать больше.
Когда Соня наконец-то явилась, он не дал ей раздеться и вывел на улицу.
– Работёнка есть, – сказал он ей.
– А с чего ты решил, что мне нужна работа? – поморщилась Соня.
– Да ты сначала послушай. Есть одна старушенция богатая, и ей требуется покладистая добрая сиделка. Старушенция с букетиком болезней, и у неё есть одно маленькое условие: если сиделка ей понравится, она всё имущество перепишет ей.
– А я здесь причём?
– Ты устроишься к ней сиделкой.
– Чего? Я буду из-под бабки день и ночь горшки выносить? Нафиг мне её барахло, не хочу я ничего.
– Тебе не надо – мне надо, потом поделим пополам.
– Ян, тебе надо – ты и сиди с этой бабкой. Я вообще скоро уйду от вас.
– Куда?
– А это не твое дело.
– Нет уж, жила, воду лили, холодильником пользовалась, и вот так просто свалишь? А отрабатывать кто будет?
– Вобще-то меня пригласил Тихон. Он ничего не требует.
– А я требую, – произнес Ян. – Ладно, поехали.
– Куда?
– Сейчас узнаешь.
Они сели в машину, подъехали кафе под вывеской «Зодиак».
Переступив порог, Соня остановилась. Кафе было маленькое, всего на семь столиков. За ними сидели люди в кожаных куртках. С Яном все здоровались, здесь он был свой. Ребята подошли к столику у стены. За ним сидела женщина, вся затянутая в кожу с длинными до талии белокурыми волосами. Половину лица закрывала красная маскарадная маска. На бледной коже броским пятном выделялись ярко-красные губы в тон.
– Лейла, вот эта девушка, о которой я тебе говорил. Её зовут Соня. Она готова ухаживать за старушкой.
Соня удивлённо посмотрела на Яна:
– А я уже согласилась?
Рукой, затянутой в перчатку, Лейла мягко усадила Соню рядом с собой.
Голос у Лейлы был настолько тихим, что Соне пришлось наклониться вперёд и прислушиваться.
– Соня, по правилам нашего города, одинокие пожилые люди не должны оставаться одни. Им нужен присмотр.
– И при чем здесь я? – возмутилась Соня.
– Дорогая, я не хочу, чтобы этот дом потом уплыл в чужие руки. Я полностью доверяю Яну, и эта старая курица доверяет ему. Она попросила его найти хорошую девочку, помощницу, а Ян сказал мне, что ты очень хорошая. Но если вдруг бабушка, например, выпадет со второго этажа, ничего страшного, ты не будешь виновата. За работу я тебе заплачу, очень хорошо заплачу.
Соня вглядывалась в прорези маски – ей не нравилось, что она не видела глаз собеседницы.
– Можно для начала хотя бы познакомиться со старушкой, может мы не совпадем характерами?
– Завтра в восемь Ян тебя отвезет познакомиться.
– В восемь чего?
– Утра, конечно!
– Утра? Нет, в 8 ура я не согласна. В восемь утра я, может, только спать лягу. Вот в восемь вечера – самое то.
– Нет, в 8 утра самое то.
– Соня, я тебя разбужу или уснуть не дам. Восемь утра, значит восемь утра, – отрубил Ян, и они двинулись на выход.
Утром Тихон с удивлением обнаружил Яна и Соню на кухне.
– Сонечка, пей кофе, – уговаривал девушку Ян.
– Ты садист, – бурчала Соня. – Я хочу спать.
– Вот съездим и будешь спать, – по-отечески выговаривал Ян.
– А куда это вы собрались? – поинтересовался Тихон.
– Тихон, братишка, благослови своим перстом Сонечку на работу.
– На работу? – переспросил Тихон.
Обычно у парочки утро начиналось в полдень, да и то не всегда. Элементарно, помыть посуду после завтрака для них было тяжело. Когда Ян с Соней уехали, Тихон убрал чашки, оттер пятна со столешницы и отправился на работу.
Он шёл по Сиреневому бульвару. На дворе бушевал апрель. Бульвар зеленел и расцветал. Навстречу ему направлялись его ученицы, неразлучные подружки Сербина и Максимова.
– Так, красавицы, куда мы путь-дорогу держим?
Девчонки вытянулись по струнке.
– Тихон Петрович, сегодня уроки такие… Две физ-ры и два труда.
– Конец года, вы заканчиваете девятый класс, нельзя прогуливать!
– Мы не прогуливаем. У нас сегодня День добрых дел.
В школе действительно регулярно проводились Дни добрых дел, но это согласовывалось с учителями, директором, завучами, учениками. Выделялся целый день, в школу никто не приходил. Потом надо было отчитаться за свое доброе дело. Это делали все, даже директор. Самое значительное для учеников оценивалось в пять пятерок.
– Я что-то не припомню, чтобы объявлялся День добрых дел.
– Тихон Петрович, я же говорю: две физ-ры, два труда. Это наш с Настей персональный День добрых дел.
– Екатерина Сербина, добегаешься, вызову отца в школу, прямо к директору. Максимова Анастасия, и вашу бабушку вызову!
У Насти на глаза навернулись слёзы.
– Кать, ничего не получится, – пролепетала Настя.
– Помолчи, – оборвала её Катя.
– Что вы затеяли? – спросил Тихон.
– Тихон Петрович, у Насти в доме живет мужчина…
– И что? – насторожился Тихон.
– В прошлый День добрых дел мы ходили к нему в гости с пирогом, и он пригласил нас ещё, чтобы мы просто пришли, поболтали, рассказали о школе и вообще, что в городе творится.
– А он что, «Ежедневник» не получает?
– Получает, но читать он не может. Он не видит. Вот мы и забегаем – почитать, рассказать, помочь.
– Девочки, это, конечно, благородно с вашей стороны, но не в учебное же время!
– А Диана Николаевна нас отпустила!
Тихон посмотрел на девочек:
– Ладно, идите, что с вами делать!
Девочки поторопились скрыться с глаз учителя, но он, обернувшись, их остановил:
– А как фамилия мужчины?
– Стрельцов, – ответила Настя.
– Андрей? – переспросил Тихон удивленно.
– Да, – ответила Настя.
Придя в школу, Тихон нашёл Диану Николаевну.
– Ты знаешь, к кому Настя с Катей ходят?
– Да, к своему соседу, который не видит.
– Фамилию, имя знаешь? – спросил Тихон.
– Нет.
– Андрей Стрельцов.
– Как? – удивилась Диана Николаевна.
Это был их одноклассник. О нем много лет ничего не было слышно. Одни говорили, что он подписал военный контракт и пропадал в гарнизонах. Другие – что завербовался на север. А он, оказывается вот, под носом, но никто не удосужился разузнать, что с ним на самом деле.
Ковыль хотел, чтобы весь город принадлежал ему. Все стройки, все мусорки, бомжатники, ларёчки, магазинчики, чтобы все приходили и ему кланялись. Ну что эта четверть города! По паспорту он значился как Ковылев Николай Николаевич, но в определенных кругах у него было именно это прозвище.
Дел-то – утром проехался по всем улочкам, все осмотрел, где беспорядок – дал нагоняй. А дальше сидишь и выпускаешь очередной номер «Ежедневника» да контролируешь рыночки.
То ли дело у Мегрела строительство. Денис доносит все новости: тут земельку прикупил, а там недавно целую улицу выкупил. Нет, с этим надо кончать, подумал Ковыль
В дверь постучали. На пороге стоял Михал Михалыч, он же, Мегрел. Он обвёл взглядом кабинет соперника: белизна как в хирургии, и на этом белоснежном фоне – Ковыль, как чёрная жирная блоха.
Со своего места за столом Ковыль разглядывал Мегрела – высокий, еще не старый, но в каштановых волосах уже проблескивает седина, плечист, ни грамма жира, и одет вполне демократично – в джинсах и ветровке.
– Ты у меня не записан, – произнес Ковыль.
– Я на пять сек.
– Ну?
– Если ты ещё раз полезешь на меня через Катьку, я тебя раздавлю в твоём же кресле.
Ковыль поднял ладони кверху:
– Стоп, стоп, стоп, Миша, присядь, – указал он на белый стул. – Что ты имеешь в виду?
– Коля, не притворяйся. Ну ты же на днях украл у меня Катьку. Мои ребята запаниковали, когда она не появилась дома. Я её быстро нашёл. А если бы я её не нашёл, на следующее утро, что, с меня потребовали бы деньги, документы, или Луну с неба достать? Я бы сделал всё без разговоров, но я её нашёл.
– Миша, я, конечно, сволочь и завидую тебе не слабо, но детей я в своей жизни не воровал ни разу. Дети – это такой козырь. Да, ты прав, за жизнь ребенка свою жизнь отдашь. Но… Я не воровал Катьку твою, и в мыслях даже не держал, а знаешь, почему? Динку мою пятилетней умыкнули, а Валька тогда с горя повесилась. Я всё что было тогда отдал. А с колен мне помог подняться Иосиф.
Мегрел улыбнулся:
– Иосиф городу с колен помог подняться.
– Да. Вот только роли распределил несправедливо.
– Знаешь, люди тоже себе задают вопросы: почему я, такой умный и талантливый, в шахте ковыряюсь, а тот, кого за неуспеваемость со школы выгнали, на мерсе рассекает.
– У меня мерс есть, – сказал Ковыль.
– А у меня нет, – ответил Мегрел.
– Ладно, проехали, – сказал Ковыль.
Уже в дверях Мегрел обернулся:
– А Натаха моя не с тобой зажигает?
Глаза Ковыля, казалось, от удивления вылезут из орбит:
– Тебя что, ковшом от трактора стукнуло? Нафига мне твоя баба? Не в моём она вкусе. Иди.
Мегрел еще раз пристально посмотрел на него и вышел.
Шёл от Ковыля и ругал себя последними словами. Не удержался, спросил. Какая разница, ушла и ушла. Нет, спросил.
Соня с Яном подъехали к старому деревянному двухэтажному бараку. Соня с удивлением рассматривала эту рухлядь.
– И зачем Лейле этот сарай? – спросила она
– В этом районе земля дорогая, – пояснил Ян. – Пойдём.
И они вышли из машины.
Внутри дом казался не жилым.
– Тётя Клара, – крикнул Ян. Соня услышала скрип. С боковой двери, опираясь на костыли, вышла старая женщина. Невысокого роста, в потрепанной одежде не по размеру. Из-под видавшей виды косынки выбилась прядь седых волос.
– Здравствуйте! – весело сказал он. – Вот, привёз вам помощницу – Соню. Соня – это Клара Мироновна.
– Пойдёмте, – скрипучим голосом пригласила женщина.
Они прошли на кухню. Соня огляделась. На плите – тёмно-коричневый чайник с вмятиной на боку. Ржавая мойка, кухонные столы, обшарпанные и местами без дверок. Усевшись на расшатанный стул, хозяйка зажгла горелку под чайником.
Оценив обстановку, Соня решила отказаться от работы. Налив безжизненный чай в выщербленные чашки, поставив блюдечко с рафинадом, хозяйка села к столу.
– Деточка, – обратилась она к Соне. – У меня требований немного. Участок сорняком зарос, хотя ещё весна ранняя, а сорняк уже в силе. Каждый день – влажная уборка, аллергия у меня на пыль. И читать, будешь мне читать. Зрение у меня слабое. А там посмотрим.
Соня подняла глаза и посмотрела на Клару Мироновну. При ярком свете она оказалась не такой уж древней. Некрупный рот, острый подбородок, небольшие, живые медового цвета глаза. «Долго ж Лейле придётся наследство ждать», – усмехнулась про себя Соня.
– Ян, дорогой, – обратилась Клара Мироновна. – Как родители?
– Их сейчас в городе нет, с лекциями в командировке.
– А как твоя учёба?
– На отлично, диплом получил.
Она похлопала его по руке:
– Ты всегда был способным мальчиком. Ладно, ребятки, я устала. Соня, жду тебя завтра в восемь.
Они вышли. Соня остановилась на пороге и обернулась к Кларе Мироновне:
– Я не приду завтра. Я не хочу работать у вас.
– Ян, – старуха повернулась к парню. – Ты мне сказал, что девушка покладистая.
Ян дёрнул Соню за руку. Соня, не сдерживаясь, высказалась:
– Мне просто было любопытно. Я посмотрела на вас, на ваш дом, и больше меня ничего не интересует. Ян, если Клара Мироновна твоя хорошая знакомая, почему ты ей не помогаешь? Участок почистить, полы помыть и книгу почитать ты в состоянии.
Ян снова дёрнул Соню за руку. Клара кашлянула:
– Соня, а пойдём-ка со мной.
Они прошли в другую комнату, по размеру – гостиная. Облезлый кожаный диван, такое же кресло, журнальный столик, торшер – изогнутая железка с лампочкой наверху.
– Я Яна не приглашала по одной причине – он мужчина. Мне нужна девушка, женщина. У меня маленькая проблема – мне тяжело мыться. А еще я хочу написать книгу о себе.
– А вам есть, о чем писать? – спросила Соня.
– Каждому человеку есть, о чем писать. Мысли, чувства, ошибки, любовь.
– А дети у вас есть? – спросила Соня.
– Если бы моя мама спросила у меня, дать ли мне жизнь, я бы ответила нет.
– Почему? – удивилась Соня.
– Потому что каждый день жить с мыслью о смерти не очень приятно, поэтому я решила не подвергать своих детей такому мученью. Ты разве не думаешь о смерти, девочка?
– Нет, я живу и радуюсь жизни. Я довольна своей жизнью, а смерти я не боюсь.
– Ты все-таки не будешь у меня работать? Даже за вознаграждение? – и Клара Мироновна назвала сумму.
Соня обвела взглядом стены:
– На состоятельную даму вы не похожи.
– Я повторюсь, у меня аллергия на пыль, а занавески, ковры, картины, обои, обивка мебели – всё напитывается пылью. Диван мне дорог как память, кухня, посуда – кому какая разница. Кто меня осудит? Гостей я не жду. Я давно никуда не езжу и соблазнять никого не собираюсь, поэтому красивая одежда, духи и драгоценности мне не нужны.
Соня колебалась: заточить, даже на время, себя в четырёх стенах ей не хотелось, но что-то привлекало, манило в предложении этой странной тётки.
Соня согласилась, выставив свои условия – приходить она будет не в 8, а в 12, и уходить в 7 вечера. Клара Мироновна помолчала минутку и, согласившись, кивнула.
Уже в машине Соня сказала Яну:
– Участок будем чистить вдвоём.
Ян ответил, что в продаже есть средство для уничтожения сорняков.
– А что же ты раньше молчал? Значит, Соня – ломай руки, а как коснулось самого, так сразу и средство нашлось. А если б я не подвернулась, кого бы ты нагнул за бабкой ухаживать?
– Ну на примете у меня только один безотказный – Тихон. Соня, я тебя не использую, тебя Лейла попросила. Причем, не бесплатно. Очень небесплатно.
– Ладно, проехали, посмотрим, – ответила Соня.
Pulsuz fraqment bitdi.