Kitabı oxu: «Лестница в небо. Сон Беатриче», səhifə 3

Я все-таки очень люблю своих учениц. Студенток, как их тут называют. Мне нравится смотреть, как они растут, как взрослеют, как отчетливее делаются движения и ритмичнее танец. В Академии Вагановой мы первый год только у станка стояли, чтобы движения отточить, но я думаю, что дети могут больше. Я даю им задания, смотрю на тех, кто делает хорошо, и понемногу усложняю. Задания следующей степени – это то, что заставляет их расти. И в жизни ведь так же – растешь только тогда, когда делаешь над собой усилие. Грейс и Николь наиболее талантливые, такие разные… Грейс – светлая блондинка, словно вчера прибыла на Mayflower, ей бы лирическую героиню играть – Одетту например, а Николь – жгучая латиноамериканка из Венесуэлы, ну вылитая Кармен, так зажигательно танцует, как будто у нее маленьких моторчик! Интересно, какими они будут, когда вырастут, – кто знает, дети – это как затонувшие айсберги, мы видим только то, что возвышается над поверхностью воды. Нам говорили, что в балетном классе должна быть хотя бы одна хорошая ученица, а тут их целых две. Хорошо бы им потом в Нью-Йорк поступить.

Нью-Йорк… мне там не нравилось до конца, хотя квартира была очень хорошая, и район замечательный, самый мой, наверное, любимый в Нью-Йорке – около Кристофер-стрит в Вест-Виллидж. У Андрея не получалось на работе, меня никуда не брали осенью после 11 сентября… Кругом все было тягостно и печально. Ньюйоркцы и так казались мне очень необщительными, особенно после Итаки, а тогда вообще избегали разговаривать, тем более с иностранцами. На Хеллоуин мы пошли по домам с друзьями из университета, как же их звали, ах да, Дэйв и Хизер, в одном доме нам открыла женщина необъятных размеров, и я, смеясь, сказала: «Тrick or treat?» – «You have such a funny accent, – сказала женщина, – where are you from?»²² – «From Russia, – ответила я и мне сразу стало неудобно, как будто я только что призналась, что я другого сорта. – I’m taking accent reduction classes»²³, – сказала я, будто оправдываясь, и от этого мне стало еще более неприятно – с какой стати я, балерина Мариинского, должна оправдываться перед этой женщиной? «Good, – сказала она, – to be successful in America you must speak proper English»²⁴. Мне так обидно было тогда – я хотела жить в Америке, хотела быть как американцы, избавиться от своего дурацкого акцента, а все было не так: и акцент мешал, и преподавала я, оказывается, не так, здесь принято говорить студенткам, какие они особенные, special, даже если они просто жирные коровы. Не знаю… Мне было очень трудно той осенью, гнет, тяжесть, воспоминания о горящих башнях, чья рассыпающаяся пыль заполняла всю Седьмую авеню, а погода стояла теплая и красивая, листья переливались всеми оттенками желтого и красного, такое только в Нью-Йорке можно увидеть. А потом я привыкла, или акцент стал менее тяжелым, или я стала покупать, а не только продавать, – когда ты покупаешь, то люди смиряются со всем, даже с акцентом.

Той осенью мы впервые поехали на Кейп-Код. Яркие краски осени сменились застывшим безмолвием белесых дюн и глубокой синевой океана, мерно дышавшего под неярким осенним солнцем. Волны накатывались на берег, и я думала о том, что они возникли на другом краю земли – где-то у берегов Франции или Португалии, а может ветер их гнал даже от самого Финского залива. Кейп-Код и вправду напоминал Финский залив, те же дюны, только более крутые, чем у нас, ветер, играющий песком и тростинками, и океан другой, конечно – мощный, тяжелый и синий-синий, в отличие от серого Финского залива. Мы долго гуляли по дюнам, на берегу местные умельцы лепили фигуру из песка, островерхие новоанглийские домики прорезали крышами сгустившиеся кучевые облака предвечернего неба, и во всем были разлиты такое спокойствие и гармония, что Нью-Йорк, казалось, находится на другом континенте. Здесь все было умиротворенным, хотелось жить, не зарабатывать, а жить – долго и счастливо, и непременно умереть в один день. «Мне здесь очень нравится, – сказала я Андрею. – Обязательно хочу сюда вернуться. И жить здесь». И опять, как с Ла Скала, пока не получилось – уже тринадцать лет, как я редко выбираюсь из Флориды.

Где теперь Андрей, интересно? Loin de la maison j’ai pensée à toi²⁵. Формально мы не разошлись, но мы так давно не виделись, да что там, даже не говорили. Я даже не знаю, есть ли у него кто-то или нет. Если бы мы были вместе, у нас были бы общие воспоминания, а так – они общие до какого-то момента, потом разные. Мне не с кем вспоминать. Почти двенадцать лет вместе и тринадцать порознь… у нас могла бы быть уже серебряная свадьба. Я просыпаюсь по утрам, лежу вот так в темноте и вспоминаю прошлое – это единственное место, где я могу встретить ушедших: маму, папу, Андрея, Севу, Марусю. Там по-прежнему я танцую перед папой на пустом зимнем тротуаре и декламирую его стихи. Там мы счастливы с Андреем, мы танцуем с ним в доме Державина, одни на пустой сцене, и жизнь расстилается перед нами – удивительно радостная и красивая. «И всем казалось, что радость будет…» Настоящее бессмысленно в убыстряющейся мелодии мелькающих дней, будущее иллюзорно, а в прошлом я остаюсь наедине с собой и милыми мне людьми, и порхаю на сцене Мариинского, и вот я почти Жизель.

Жизелью я так и не стала. Были многочисленные Мирты, королевы из «Спящей Красавицы», а неприступная Жизель так и не становилась моей. Но все равно – это было замечательное время. На мои спектакли специально приходили, поклонники дарили мне цветы, мне и платить стали гораздо больше… и больше, чем Андрею, его это сильно беспокоило. Он приходил с работы все более и более раздраженным, и выходные мы тоже редко проводили вместе – днем он уезжал на работу, говорил, что постоянно много работы, Юрий Петрович развел кипучую деятельность, создавал множество запутанных структур с различными партнерами, и Андрей не успевал все отрабатывать, а вечером у меня были спектакли, он встречал меня после них, и мы шли пешком до нашей квартиры на канале Грибоедова. Мы молчали, у меня в голове затухали, таяли последние такты музыки, последние движения танца, и я проживала балет про себя снова и снова, я была еще на сцене, не с Андреем, и его это злило. В эти минуты мы становились чужими. Как-то раз я вышла из служебного входа, кругом стояли поклонники, а Андрея не было. Мне надарили цветов, я пошла дальше и увидела его – он стоял чуть поодаль, у трамвайной остановки. Он посмотрел на меня как на чужую, даже не помог с тяжелыми цветами, просто повернулся и пошел в сторону дома.

– Что случилось? – спросила я. – Что с тобой?

Он ничего не ответил, а только молча шел и играл ключами в кармане – я слышала, как они бряцают.

– Подожди! – наконец крикнула я. – Я не могу так больше! Или ты мне говоришь, что случилось, или я разворачиваюсь и иду в другую сторону.

– Да ничего, – сказал Андрей сквозь зубы. – Ничего. В том-то и дело, что ничего не происходит. Ладно, давай цветы, пойдем, ты же устала.

Я понимала, о чем он. О том, что я жила балетом и уже зарабатывала ощутимо больше него, мы даже начали присматривать квартиру в центре недалеко от Галерной, рядом с мамой, и о том, что его когда-то высокая зарплата перестала расти, многие наши друзья, да и просто окружавшие нас люди внезапно становились богаче и покупали машины и квартиры, а он по-прежнему ездил на подержанном «форде».

– Глупый, – сказала я, – карьера балерины не вечна. У тебя тоже обязательно все будет хорошо, помнишь, ты меня учил: it’s all going to be fine at the end?

– Ладно, – сказал тогда Андрей. – Я обязательно что-нибудь придумаю.

– Только осторожно, – и я поцеловала его. – Давай не как Сева.

Я мало знала о том, что случилось с Севой, мы давно уже не встречались, а Андрей рассказывал очень скупо, по-моему он сам всей истории не знал, скорее со слов Володи. Сева всегда занимался какими-то махинациями, и его дела непрерывно шли в гору – он даже выкупил свою квартиру с бальным залом. А потом он исчез, никто о нем ничего не слышал. Еще через некоторое время Володя выяснил, что Сева занялся каким-то очень рискованным бизнесом, торговлей оружием, что ли, и его застрелили конкуренты. Да-да, такое было время, сейчас мурашки пробирают, когда об этом думаешь, а тогда это было, что называется, в порядке вещей. Бедный Сева, я вспоминаю, как он появился у нас на кухне, как вез меня на своем «опеле» и воображал, что он в Майами-Бич. Как иронично распоряжается судьба – Сева так и не увидел Майами-Бич, а я вот живу здесь уже тринадцать лет. В бальный зал на набережной Мойки тут же вселились Севины родственники из Тамбова, – интересно, как они там разместились? Они к маме тоже приезжали на Галерную, мама вскользь упомянула и больше никогда о них не заговаривала.

С Володей мы тоже виделись реже и реже – казалось, жизнь безжалостно разбрасывает университетский круг друзей Андрея. Он постоянно ездил по командировкам, от Нижнего Новгорода до Сибири, я не помню теперь уже названия городов, у него там где-то появилась девушка, чуть ли не жена, и его все меньше и меньше тянуло в Петербург. Закончились их встречи, песни под гитару и стихи – жизнь брала свое. У меня, как ни странно для моей профессии, появились подруги – моложе меня лет на пять, совсем еще девочки, я помню их фамилии: Захарова и Вишнева, мне была очень приятна эта дружба, я вспоминала, как сама была такой еще совсем недавно, у Андрея тоже были ну если не друзья, то коллеги, хотя такой теплоты, что была когда-то с Володей, между ними не случилось, я даже не помню их лиц, не говоря уже о фамилиях. Да и не надо – нам так хорошо было вместе, что чем меньше оставалось вокруг друзей, тем ближе мы становились, и мне это было так приятно.

Как-то раз Андрей позвонил мне и сказал: не смогу тебя встретить сегодня после концерта, у меня ужин с важными людьми. Я пришла домой одна, долго ждала, наконец он появился, от него сильно пахло водкой, был неожиданно весел, как никогда за последние дни, и сказал: «Меня назначат директором Инновационного фонда. Готовься покупать новую машину!» Я видела, что он рад, но меня не покидало ощущение, что что-то с ним не так, и я спросила: «Это ты с Юрием Петровичем ужинал?» – «При чем здесь Юрий Петрович! – чуть не заорал на меня Андрей, и его радость испарилась. – Это гораздо более серьезные люди!» Я ничего не сказала, и вправду, Андрей скоро стал директором фонда или кем-то в этом роде, я не уточняла. Он приносил пачки долларов, они хранились у нас в коробке из-под обуви, на дне, под слоем географических карт – его старого увлечения. Машину мы тоже купили – красный «Джип-Чероки», Андрею понравился его брутальный дизайн, да и я не возражала. А имя Юрия Петровича начало потихоньку исчезать из обихода, я не спрашивала почему и где-то была даже этому рада, он мне изначально не понравился, – просто это было разительное изменение. У Андрея появился новый офис – выше по Вознесенскому, где находилось какое-то учреждение мэрии²⁶, и мы стали искать квартиру неподалеку, фактически там же, где и жили.

Рассвет уже полновластно вступил в свои права, бриз с побережья усиливается, и океан ощетинивается рябью. Над водой ни облачка, восходящее солнце висит в пустом лазурном небе, как на картинах грузинских художников – без теней. Ко всему привыкаешь – и к этому климату, и к отсутствию времен года, и к тому, что время весело убыстряет дни, переходя от анданте к престо, и я просто с любопытством жду, когда это все закончится. Я не хочу думать, был ли смысл в моей маленькой жизни – я отдала себя балету, и все тут – надеюсь, это не забудется. А забудется, ну что же – страница моей жизни перелистнется под скуку окружающих, не важно.

Жизель вот только хотелось бы станцевать. Она так и осталась мечтой, закончившейся внезапно, в один день. На репетиции «Спящей Красавицы» я порвала связки. Мой партнер, один из четырех принцев, гулял всю ночь, пришел на репетицию, у него задрожали руки, когда он делал поддержку, и я упала, пыталась встать и не могла, боль пронзала ногу, и я плакала, не от боли, нет, я сразу поняла, что все кончено. Травматологи ничего сделать не смогли – я лежала на кровати лицом к стене и понимала, что моя карьера завершилась, шесть лет я танцевала в Мариинском, и вот все, вообще все. «Жить тяжелее, чем не жить» – снова свербела единственная мысль, как после Кристины. Жизнь была кончена – я осталась без балета, без детей, вообще без будущего. Мне было все равно. Я что-то ела, что-то говорила, но это была не я, а какой-то другой человек, я смотрела на него словно из параллельного мира. Я вела себя нормально, адекватно, как теперь говорят: кругом жил своей жизнью город, люди, машины, приходил Андрей и долго гладил меня, говорил: «Вставай, дорогая», – и я вставала и что-то делала, как будто по инерции, некогда заведенный моторчик докручивал последние обороты, и я не знала, да меня и не интересовало, на сколько этих оборотов хватит.

Тогда-то Андрей и отвез меня в Константиновскую усадьбу. Это сейчас нынешние российские власти устроили там помпезный Дворец конгрессов, чтобы иностранцам пыль в глаза пустить, как в России всегда и делалось, а тогда это был красивый заброшенный парк с еле заметными тропинками, на перекрестках которых еще встречались огромные греческие вазы с отколотыми ручками. Пройдя по тропинке, которую, похоже, знал только Андрей, мы вышли к полуразрушенному дворцу, его ступени были засыпаны листьями, а в помещениях гулял ветер. От дворца к низкому берегу залива вел канал, как в Петергофе, но со временем превратившийся в канаву, и только прямая и изящная форма говорила о былых временах. В воздухе стоял густой запах преющих листьев, разложения и упадка.

– Откуда ты знаешь это место? – спросила я Андрея.

– Я родился здесь неподалеку, – сказал Андрей. – В Стрельне. До переезда на Наставников мы жили там. Я тебе об этом не рассказывал, потому что там было еще хуже, чем на Наставников, я вообще не люблю рассказывать о детстве. Но парк этот я помню, парк был мой. Он и тогда был такой, только с годами пришел в еще большее запустение, как все в Совке.

– Мне здесь нравится, – тихо ответила я. – Здесь все очень правдиво. Мне кажется, эти тропинки наполнены голосами тех, кто здесь жил когда-то, это как музыка, нужно только прислушаться…

Мы молча ехали обратно в машине, и я улыбалась. Параллельные пластины миров сдвинулись с места и медленно начали движение навстречу друг другу. С тех пор мы стали ездить туда каждое воскресенье.

А потом наступил 1998 год и грянул кризис. У Андрея просто закончилась работа, он раздал офисную мебель и компьютеры сотрудникам, что-то перевез к нам и закрыл офис. Но уже тогда он готовился к экзаменам в университет: ему кто-то сказал, что нужно в Америке получить степень МВА – и тогда с карьерой все будет прекрасно. Вот так мы и сидели, жили на отложенные на квартиру деньги, ни у него, ни у меня заработка не было никакого. Он готовился к экзаменам буквально днем и ночью, ложился спать в начале четвертого, а вставал в десять утра и снова садился за свои учебники, я читала, учила английский, иногда встречалась с подругами: Вишневой и Захаровой, по отдельности конечно, друг друга они уже не переносили, а мне было все равно. Ни у одного из нас не было в то время ни капли уныния, наоборот, снаружи – внезапно резко обедневший Петербург, а нас внутренне переполняло предвкушение встречи с новым миром, восхищение и надежда, что скоро все будет по-новому, обязательно лучше. Я думаю, что такие же мысли переполняли пассажиров поезда «Ленинград – Адлер», да и всех тех, кто едет в новые края. «И всем казалось, что радость будет…» И еще у нас был восхитительный секс. Такого секса, как в то время, никогда не было, ни до, ни после. Мы могли заниматься сексом постоянно, никогда не уставая, и нам хотелось еще. Наступила весна 99-го, в воздухе снова головокружительно пахло свежестью, как шесть лет назад, и мы любили друг друга… дома, в машине, в темных парках по ночам, нам было совершенно плевать, что о нас подумают… «It’s all going to be fine at the end. If it’s not fine, it’s not the end then», – говорили мы друг другу – и вновь занимались любовью. А потом Андрея приняли в университет Корнелл, и мы уехали в город Итака, штат Нью-Йорк.

Те времена уже не вернутся, ну и ладно. Как обидно – мы с таким воодушевлением ждали будущего, а нужно было радоваться настоящему. Химера это все – будущее. Иллюзии. Я как-то справляюсь, у меня есть партнер по балетной школе, бельгиец, известный балетмейстер, честный партнер и в принципе хороший любовник – мы занимаемся с ним сексом нерегулярно, время от времени, когда, скорее, я захочу, а он честно пытается доставить мне удовольствие, потому что ко мне хорошо относится, но все же он гей. Или бисексуал, как теперь правильно? Я же чувствую это. Ну и что – мне достаточно. На пороге старости и одиночества, постукивающих в дверь, мне и этого хватает, а скоро будет вообще все безразлично. Останется только веселая музыка дней, переходящая в крещендо поездов, набирающих скорость за мостом через Обводный канал и несущихся все дальше и дальше в самом совершенном танце, который еще не поставлен.

Бриз стихает, и рябь проходит, солнце уже достаточно высоко. Я выключаю телевизор, шоу давно закончилось. Говорят, для стариков, которые по ночам не могут заснуть, существуют специальные каналы, надо бы ознакомиться заранее. Сейчас нужно подготовиться к воскресным занятиям в школе: put on my best smile²⁷, как меня учили в начале американской жизни в Нью-Йорке, зачесать волосы в пучок, безукоризненно, как учили когда-то в Академии, и готовиться переброситься small talk с родителями и преподавателями. Я должна быть позитивной и уверенной в себе – попросту говоря, воплощать успех, и тогда, как учили, успех придет. Success comes to those, who are already «there»²⁸. Интересно только, почему, если мы все знаем эти уроки, в этой стране так много несчастных. И все-таки я так давно не вспоминала Андрея, что-то странное нашло на меня сегодня утром. Какой сегодня день, кстати? Пятое мая… день рождения Карла Маркса, подсказывает пионерская память. Ничего особенного. Я беру ключи от машины, солнечные очки, айфон и, спускаясь на парковку, начинаю машинально просматривать новости, мои глаза останавливаются на заметке – и в голове начинает темнеть: Another Russian oligarch bites the dust – Top 10 Russian chemical company declared bankrupt. May 5, (Vedomosti) – On May 3 the Moscow Arbitration Court declared bankruptcy procedures for Orgneftekhim Group, formerly one of the leading Russian private chemical companies owned by Vladimir Perelman and his partners. Mr. Perelman has been put under arrest since March 2019 for illegal financial transactions that resulted in a massive capital outflow outside of Russia and will serve the next 7 years in prison²⁹.

Следственный изолятор № 1 по Нижегородской области, Нижний Новгород, март 2019 года

Тусклый свет льется из зарешеченного окна, мутный, если его потрогать рукой, то рука растворится в нем. За окном громоздится рыхлый мартовский снег, ограждающая зону бетонная стена с колючей проволокой уходит к горизонту набухшего тучами неба и сливается с посеревшим снегом, так что кажется, что зоне нет конца. Под окном два охранника методично и бессмысленно долбят мерзлый лед. Мерзлая погода, мерзлый лед, мерзлая душа у меня, она, как и небо, готова была бы заплакать, но разучилась, слезы застревают в ней и превращаются в воспоминания.

Я химик, я всю жизнь работал по специальности. В детстве как-то утром папа разбудил меня и сказал: «Мне повысили зарплату, хочу сделать тебе подарок». Был такой же мартовский день, мы шли по мосткам в ленинградских новостройках, лавируя между котлованами и кучами черной земли, дошли до магазина и купили набор «Юный химик». Набор бы очень дорогой, я нес коробку как сокровище, а придя домой, немедленно распаковал и приступил к опытам. Химия была завораживающим занятием… Мне нравилось смотреть, как вещества меняют цвет, как они превращаются из одного в другое, даже как мутнеют пробирки – во всем этом, казалось, есть что-то такое чудодейственное, как будто ты можешь управлять природой вещей.

Я поступил в Технологический институт – самый лучший вуз, где готовили химиков. Стояло смутное время, разваливалась страна, но я учился как сумасшедший и после института остался на кафедре – это было унылое место, туда приходили плохо одетые люди, кипятили воду кипятильником и пили невкусный чай. Там я познакомился с завкафедрой Мстиславом Филипповичем. Как-то раз он пригласил меня к себе в кабинет, включил кипятильник, посмотрел на меня внимательно и сказал: «У меня… есть наработки… технологии… их можно коммерциализировать, сейчас время такое… сами знаете, я долго к вам присматривался и думаю – мы сработаемся». Не хочу об этом дальше – вспоминается другой разговор – у меня в офисе на Невском через пару лет. «Мстислав Филиппович, – говорил я, стараясь звучать твердо, но тон срывался вверх, как у школьника. – Ваши технологии – они уже не ваши. Они мои. Все патенты зарегистрированы на меня. Я обеспечу вам достойную старость, но… вам придется отойти». Мстислав Филиппович с каждым моим обертоном становился все ниже и будто слабел на глазах, старчески вздрагивая при каждом слове. Я не ищу оправданий, нет, просто не люблю про это вспоминать. В общем, так я стал владельцем научно-производственного кооператива.

В то время в бизнесе не было живых денег – платили бартером. За технологию по очистке теплообменника на Киршнефтеоргсинтезе мне предложили заплатить коллекцией мужской одежды альтернативных модельеров с миланского показа мод. Я пробовал протестовать, но в кабинет вошли молодые люди спортивного телосложения с бритыми затылками и молча встали у двери – пришлось согласиться, это было лучше, чем ничего. Коллекция в самом деле оказалась… сильно альтернативная – фантазии у миланских модельеров было хоть отбавляй. Я бы на себя такое ни за что не надел. И как все это было продавать? У меня был небольшой офис из трех комнаток, одну пришлось отдать под склад одежды. Но ведь офис – не магазин, пришлось кинуть клич по друзьям и друзьям друзей.

Через эту коллекцию я познакомился с массой интересных людей. Были и просто бандиты или косящие под них полубандиты, такие брали нарасхват футболки в крупную клетку и черные облегающие лосины, как-то потом в Англии я видел такие наряды на гей-параде, но в Петербурге начала девяностых они считались особенным шиком среди криминальной братвы. Были и люди искусства, рок-музыканты например, они покупали широкие костюмы с длинными, скрывающими руки рукавами и черные рубашки, похожие на наши косоворотки. Один парень, его звали Серега, ну да, Серега Шнур, купил у меня целый гардероб – и очень элегантно получилось, у него уже тогда было отменное чувство стиля, я далек от всего этого, но мне понравилось, мы потом с ним еще долго общались, он даже на какие-то концерты меня водил. И еще я с одним парнем познакомился, моим ровесником, только что закончил Финэк, его звали Севой. У него была хорошо сложенная жилистая фигура, узкое обаятельное лицо с чуть приподнятыми монгольскими скулами, а слегка прищуренные глаза светились и сразу располагали к себе. Он пришел вечером, я уже уходить собирался, мы долго болтали, и я уже забыл про то, что торопился, потом приступили к осмотру коллекции. Севе понравилось пальто из светло-бежевой верблюжьей шерсти и с широкими отворотами, как у бруклинского гангстера, а еще черные дутые пузырями брюки – Сева сделал в этом наряде пару танцевальных движений в стиле Боба Марли, и я улыбнулся – так он к себе располагал. Потом начался торг. Сева торговался красиво и нещадно, после того как цена опустилась на сорок процентов, я сказал – хватит. «Принимается, – сказал Сева, – только вот у меня, к сожалению, не вся сумма с собой». Выяснилось, что у Севы с собой от силы треть. «Я заплачу, – убедительно говорил Сева, и мне хотелось ему верить. – Треть через месяц и остаток – на следующий месяц. Прикинь, как пальто классно сидит, ну кто у тебя еще его купит?» Пальто и в самом деле сидело на Севе очень органично – как на гангстере или на Бобе Марли, и я плюнул и согласился. Деньги он отдал точно в срок, в общем, мы подружились.

Сева приехал в Ленинград откуда-то из провинции, из Тамбова, что ли; он был кристально честен, и я не встречал людей, у которых был бы такой низкий барьер к риску. Эти два качества в нем прекрасно уживались. Сева верил в свою удачу, ему доверяли, он не подводил и пускался в самые рискованные предприятия. На тот момент Сева торговал импортной одеждой и японской электроникой у Апраксина двора (на «Апрашке», как тогда говорили), но грезил более масштабными комбинациями, которые заканчивались для Севы неизменно: «…и потом махну в Майами-Бич!»

Я все чаще и чаще стал встречаться с Севиной компанией. Своей такой у меня к тому времени не было – друзья по Техноложке кто остался на кафедре, кто пошел работать в ГИПХ, но мне было с ними неинтересно уже – они тянули свою лямку на службе, а я был предпринимателем. Каждый день рисковал и растил свой бизнес. У Севы друзья были гораздо интереснее, Финэк оказался лучше подготовленным к переменам в обществе. Особенно выделялся один – Андрей, серьезный такой светловолосый парень, молчаливый, когда надо, вообще не люблю людей, которые без толку болтают, а так, чувствовалось, очень образованный и эрудированный. На дворе бушевали девяностые, каждый крутился, как только мог, а Андрей смотрел на все это как будто свысока, немного отстраненно, словно ему не нужно было зарабатывать каждый день. Я потом встречал таких людей, обычно они были из богатых московских семей, заканчивали МГИМО и потихоньку обустраивались в жизни, пользуясь правильными контактами. У Андрея ничего такого не было, он не любил говорить о своей семье, но насколько я понимал, богатством она не отличалась. И занимался он какой-то фигней со своим профессором – что-то связанное то ли с инновационным, то ли с инвестиционным развитием, кто за эту ерунду платить будет? В то время в Петербурге можно было вбить в землю столб – и люди начинали к этому столбу нести деньги, так лихо разбогатеть и разориться в одночасье. Я как-то раз сказал об этом Андрею, но он отмахнулся. «Знаешь, – сказал он, – я думаю, к вопросу зарабатывания денег нужно подходить системно. Если хочешь миллион, нужно замахиваться на миллиард. Ты вот тоже ведь не всем попало занимаешься, а бизнес строишь». Я потом вспоминал его слова, когда всякая ерунда отвлекала от главного, а тогда не придал значения, то была эпоха, как теперь любят говорить, «первоначального накопления капитала», и как именно этот капитал копился, никого особенно не волновало, брали, что плохо лежало.

В компании Севы и Андрея было интересно, а главное – там легко можно было быть самим собой. У нас у всех был разный бизнес, мне нечего было с ними делить. Иногда собирались на квартире у Севы, никогда не забуду эту огромную бальную залу в старом особняке на Мойке, я вспомнил, что умею играть на гитаре, и мы под гитару о чем-то спорили, пели песни, читали стихи. Тогда это нормально было, я думаю, если сейчас моя дочка в своей компании прочитает стихи, ее, мягко говоря, не поймут. Миллениалы… Сева всегда был окружен девушками, они просто шли за ним, как крысы за дудочкой крысолова из известной сказки, Андрей тоже появлялся с девушкой – блондинкой со вздернутым носиком и кудряшками, иногда… не всегда… они производили странное впечатление, ухаживали друг за другом, но словно бы обоим было в тягость, будто их кто-то заставляет. «Дочка ректора», – сказал как-то Сева многозначительно, и я все понял, но ничего говорить не стал, впрочем, блондинка скоро исчезла. У меня с девушками никак ничего не клеилось. Севины подруги, казалось, были увлечены только Севой, а больше я ни с кем не пересекался, на работе было не до этого, а попытку материнских ухаживаний главной бухгалтерши я пресек на корню. «Мы с вами здесь работаем, – сказал я, когда она попыталась накормить меня какими-то пирогами, многозначительно вздыхая, – и больше ничего».

А потом у Андрея появилась Марина. Я помню, как Сева привез ее, она приходилась ему дальней родственницей, был какой-то праздник, то ли 23 Февраля, то ли 8 Марта. Она еще так странно шла, пересекала Севину бальную залу – вроде летуче, порхая, но ее стопы были неестественно вывернуты наружу. А потом все выяснилось – Марина оказалась балериной Мариинского театра – тоненькая и гибкая, с собранными в пучок волосами мышиного цвета, как девочка на шаре у Пикассо, – почему-то мгновенно вспомнилось, хотя я и не большой знаток живописи. Андрей тут же ей начал оказывать знаки внимания, читал стихи – я никогда его таким не видел. Мы пили коньяк, много коньяка, и на фоне опьянения, песен и стихов я понял, что мне очень понравилась Марина, но соперничество с Андреем заранее было обречено на неудачу, и он, и Сева были высокие красавцы, а я по поводу своей внешности иллюзий как не питал, так и до сих пор не питаю. Так что я пил тогда гораздо больше коньяка, чем обычно.

Через пару месяцев я закрыл сделку, мы с партнерами пошли в ресторан «Старая таможня», единственный в то время приличный ресторан в городе, а потом двинулись ко мне домой, я тогда жил там же, на Васильевском, на Десятой линии, неподалеку от моста Лейтенанта Шмидта³⁰. Андрей с Севой тоже туда подъехали, мы долго не могли разойтись, говорили обо всем, от стоимости ваучеров до Конституции, которую планировалось принять зимой, и тут раздался телефонный звонок. Я даже сразу не понял, что это Марина. Я подозвал Андрея, он о чем-то с ней говорил, потом повесил трубку и глухо сказал: «Я пойду, у Марины несчастье, она просит приехать». – «Сейчас же ночь, – начали отговаривать все, хотя был пик белых ночей и уже брезжил рассвет. – Мосты ведь разведены!» – «Ничего страшного, – сказал Андрей. – Придумаю что-нибудь». – «Погоди, – сказал я. – Я пойду с тобой. Ребята подождут». Мы молча вышли на набережную около памятника Крузенштерну. Было раннее утро, еще почти ночь, северное солнце освещало гордо разведенные пролеты моста Лейтенанта Шмидта, и Петербург в его свете казался затонувшей Атлантидой. «Пойдем, – сказал Андрей, направляясь к спуску возле моста, – здесь Нева не широкая, переплывем». – «Ты что, свихнулся?» – выпалил я, но потом резанула азартная мысль, что через Неву я никогда не плавал, и вообще – это прикольная идея. Мы разделись, взяли одежду одной рукой над собой и пошли в воду под одобрительные возгласы начавшейся собираться толпы. Вода была холодная, но терпимо, мы даже проплыли метров пятнадцать, держа одной рукой одежду над собой, как Чапаев винтовку в советском фильме, пока свистки и громкоговорители подъехавшей милиции не заставили нас повернуть назад. Потом, уже после отделения милиции, мы шли по проснувшемуся Васильевскому острову, и поливальные машины обдавали нас водой. Я чувствовал, и, мне кажется, Андрей тоже чувствовал, что нас с этой минуты что-то слишком важное связывает, и мы теперь друг друга никогда не предадим.