Kitabı oxu: «Невеста бальзаковского возраста», səhifə 2
– Заметь, я отдаю вам двухкомнатную квартиру! А могла бы вообще отправить в свободное плавание. Запомни, родители детям ничего не должны. Я вас родила, вырастила, воспитала – дальше, пожалуйста, самостоятельно. Но я понимаю, что идти вам некуда, поэтому ты оплачиваешь мне ремонт в однушке, а я оставляю вам эту большую квартиру. Захотите – разменяетесь, захотите – живите вместе.
Последняя фраза оказалась практически алгоритмом дальнейшего Настиного существования. Она хотела разъехаться, а наглая Лизавета желала жить вместе. Конечно, это же так удобно, когда в квартире есть прачка, уборщица и приносильщица продуктов! Куда это съезжать? Нет уж.
И проблема эта оказалась совершенно нерешаемой.
Как-то так изначально сложилось, что зарабатывала всегда Настя. И сестрица по достижении восемнадцатилетия схему менять не желала. В институт она не поступила, в ПТУ не хотела, в итоге Лиза потребовала оплатить ей курсы фотомастерства и через два месяца стала гордо именовать себя «профессиональным фотографом». Настя так исступленно желала, чтобы сестра занялась хоть чем-нибудь, что даже купила ей аппаратуру для работы. Аппаратура была – работы не было.
Еще не имея своих детей, Настя уже прекрасно понимала родителей подростков: договориться невозможно, взаимопонимания ноль, сплошное потребительство и отсутствие здравого смысла. Лизу не пугали ни завтрашний день, ни отсутствие каких-либо перспектив. Она свято верила, что однажды все откуда-нибудь возьмется. На злобные вопросы сестры: «Откуда бы это им взяться», – Лиза лишь надменно пожимала плечами и обзывалась. Все диалоги между сестрами были неконструктивными и нервовыматывающими.
– Чего ты ждешь? Работа сама на дом не приползет, и деньги косяком не прилетят и в карман не попросятся! – в бешенстве отчитывала Настя непутевую сестрицу.
– Как ты мне надоела со своими нотациями, – утомленно закатывала глазки Лизавета. – Я жду, что за мной приедет настоящий принц и увезет меня к себе.
– А уж как я-то этого жду! – синхронно с ней закатывала глаза Настасья. – Иногда мне кажется, что черная полоса в моей жизни никогда не закончится.
– Не переживай, когда-нибудь закончится, жизнь же не вечная, – утешала ее сестра.
Наверное, был какой-то выход из этого тупика, но Настя год за годом тыкалась, как слепой котенок, стучась лбом о глухую стену. Жизнь уходила, просачивалась сквозь пальцы, исчезала день за днем в бесконечных скандалах и разборках, и ничего хорошего в ней не предвиделось.
– Ты, Аська, приземленная мещанка, – оскорбленно гудела Лизавета, когда вернувшаяся с работы Настя заставала дома очередного сестрицына приятеля или даже целую компашку «свободных художников», пожирающих ее продуктовые запасы, как стая саранчи, и начинала некрасиво орать. А кто умеет орать красиво? Правильно – никто! Тот, кто орет, он изначально неправ, так как выглядит крайне глупо. Орет тот, у кого нет других аргументов, кроме децибел. А у Насти их не было. Потому что все ее аргументы разбивались об искреннее непонимание топтавшихся в квартире гуманоидов. Ишь ты, колбасы она пожалела! Наверное, если бы мадемуазель Дорохова работала на колбасном заводе и воровала продукцию коробками, ей было бы совершенно не жалко, более того, она бы угощала ею всех желающих. Но поскольку на колбасу, а также кофе, хлеб и прочие жизненно необходимые вещи приходилось зарабатывать с утра до ночи – да, ей было жалко! До того жалко, что она орала и отнимала продукты, чуть ли не пинками изгоняя из дома незваных гостей. К сожалению, выгнать Лизавету было нельзя. В какой-то момент сестрица стала ассоциироваться у Насти с какой-то тараканьей маткой, невзирая на все ухищрения борцов с тараканами, производящей новое потомство, на которое не хватало никакого дихлофоса. Проще говоря, Настасья стала ненавидеть сестру, считая ее источником всех бед и пожизненно присосавшейся пиявкой. Для того чтобы дойти до такого состояния, ей понадобилось несколько лет, после чего у барышень началось некое подобие холодной войны. Нет, они не дрались, не швырялись сковородками, но каждая исступленно пыталась жить так, чтобы создать другой максимальные неудобства. Кто-то должен был не выдержать первым и оставить поле боя.
Жаловаться маме было бесполезно.
– Это твоя сестра, а родных не выбирают, – наставительно вещала Марина Ивановна Насте. Что она говорила Лизавете – неизвестно. – Терпи, и тебе воздастся.
Настя терпела до собственного тридцатилетия. Постоянная необходимость зарабатывать на маму и на Лизу превратила девушку в какую-то загнанную лошадь, которая мечтает лишь об одном – о пенсии, когда она никому ничего не будет должна.
Когда жить становится невмоготу, то любое мало-мальски позитивное событие мнится праздником и иногда кажется судьбоносным. Именно таковым Настасья посчитала встречу с Толиком. Он был не лучше и не хуже других, скорее даже хуже многих из тех, кто когда-то имел на Настю виды, но лучшим из тех, кто мог ей дать хоть какое-то подобие любви. Во всяком случае, тогда ей так показалось, что простительно тридцатилетней барышне, не имеющей в столь солидном возрасте ни мужа, ни детей, ни серьезного романа с последствиями.
Толик был в меру интеллигентен, воспитан и благодушен. Жил он с мамой в жутковатой коммуналке, работал мастером в ремонтной мастерской, был покладист, спокоен и надежен, как вклад в сбербанк. В том смысле, что вроде гарантии стопроцентные, но кто ж его знает, что может бабахнуть в государстве через пару пятилеток.
Судьбу Анатолия решила, казалось бы, мелочь. Их случайное знакомство, связанное с починкой утюга, переросло в какое-то подобие вялотекущего романа. То есть Анастасия встречалась с Анатолием, они даже бродили по городу под ручку, но дальше дело не продвигалось.
– Я не готова, мне надо обдумать, – ворчала Настя на изумленные вопросы подруги, мол, сколько можно в пионеров играть, я б уже давно… И злилась: – Мне надоело обжигаться. Я себя каждый раз после таких интрижек чувствую использованной туалетной бумажкой! И для здоровья мне это не надо. В смысле для физиологического, может, и не плохо кого-то иметь, но для психического – каждый раз дыра в ауре.
– Думай быстрее, – нервничала Дарья. – Мужики долго ждать не умеют.
– Можно подумать, я сама не хочу, чтобы все быстрее организовалось хоть как-то. – Настя нервно сопела и морщила лоб. – Мне уже тридцать, пора заводить либо ребенка с мужем, либо уже переквалифицироваться в старые девы и покупать собачку. Но это слишком важное решение, у меня времени в запасе почти нет, так что надо все взвесить.
– Смотри, сама себя не обвесь, – переживала Даша. У нее самой так ничего с личной жизнью и не получилось. Она с тоскливой покорностью следила, как увядает лицо, как начинает портиться фигура, пусть еще стройная и спортивная, но уже не такая свежая, как десять лет назад. Она, конечно, уже не была той жалкой девчонкой, которая драила унитазы в гостиничных номерах. Дарья добилась почти всего, чего хотела: она получила красный диплом, после долгих поисков и ошибок нашла отличное место и работала экономистом в аудиторской компании. Поэтому как девушка состоятельная и одинокая могла себе позволить многое – дорогие спа-процедуры, отличного парикмахера, шикарные тряпки… Только вдруг оказалось, что не так уж это и здорово. То есть не плохо, конечно, но семьи это не заменит. Даше тоже хотелось счастья. И она понимала, как сложно это счастье заполучить – ведь его нельзя купить. А самое дорогое в этой жизни то, что нельзя приобрести за деньги. И очень важно не проморгать свой шанс.
Именно по этой причине она так сильно волновалась, что и Настя не успеет вскочить в последний вагон. Тридцать – это еще не фатально, но уже опасно, особенно если ты находишься на нулевой отметке и только собираешься что-то предпринять.
Возможно, Настя так ничего и не надумала бы, если бы Толик не простудился.
Надо сказать, мужчиной он был видным и даже с натяжкой мог считаться красавцем. Собственно, именно это-то Настасью и останавливало. Красивых она побаивалась. Когда мужчина чуть симпатичнее обезьяны, любая дама на его фоне – конфетка, а когда мужик сам конфетка, то придется всю жизнь пыжиться и соответствовать. И не факт, что это удастся. Все же мужчины стареют достойно, как вино, матерея с годами и приобретая лоск, а женщины часто просто теряют форму, выцветая и увядая, как гербарий. Особенно остро это чувствуется рядом с молодыми. И если старое вино на фоне бутылок с новоделом только выигрывает, то сравнение гербария с живыми ромашками будет явно не в пользу первого. Такова жизнь, и с этим ничего не поделаешь. Мужчины об этом тоже знают, оттого и ценят себя столь высоко. И счастье найти кавалера, который считает, что это ему повезло с девушкой, а не наоборот. Настя побаивалась, что Толик, как и любой интересный мужчина, тоже больше всего на свете любит себя.
Тем удивительнее был категорический отказ заболевшего кавалера от того, чтобы Настя приехала его лечить.
– Я же тебя заражу! Я простыл, – гундосил он в трубку, периодически надрывно кашляя, словно туберкулезник со стажем. – Не надо меня лечить, я сам. Только ты мне звони, пожалуйста. Мне будет приятно.
– Да? – озадачилась Настасья, прикидывая, хорошо это или плохо, что Толик не допускает ее к своему сопливому носу. – А как ты лечишься?
– Температуру меряю, – легкомысленно поведал болящий.
– А еще? Таблетки какие-нибудь…
– Не, я химию не люблю, – простодушно отмахнулся кавалер.
– То есть ты думаешь, что от градусника все пройдет? – хихикнула Настя.
– Не, от градусника, но пройдет. Не буду же я болеть вечно, – не стал вдаваться в подробности Толик.
Последний ухажер Анастасии, обаяшка Григорий, крепкий, как гриб-боровик, кривоногий и веселый, как бравый солдат Швейк, заболев, так потряс девушку своим моментальным превращением в нытика-паникера, что она до сих пор была уверена, что заболевший мужчина – это беспомощное существо при смерти, требующее сострадания и жертв. Гриша, посидев летом под кондиционером, из-под которого Настя его упорно пыталась выгнать, вполне закономерно заболел. Причем заболев, страшно этому факту удивлялся и настаивал, что это Настасья накаркала и что простуда с кондеем никак не может быть связана. Увидев на градуснике температуру 37.2, он слег и начал стонать так, словно у него было как минимум 40. Гришеньке нужно было подносить еду, питье, переключать каналы телевизора, давать таблетки, напоминать, когда их нужно принять, общаться с врачами… В общем, это был грудничок, требовавший постоянного мамкиного надзора и заботы. А Настя и так всю жизнь о ком-то заботилась, поэтому, вылечив Гришу, интерес к нему потеряла. Тем более что и он, будучи страшно недоволен ее некачественным уходом, выздоровев, предложил ей временно разъехаться и отдохнуть друг от друга.
…Сейчас же, предлагая Толику помощь, Настасья это делала из вежливости. И если бы он согласился, наверное, помогла бы, чем смогла, после чего роман закончился, так и не начавшись.
Но Анатолий проявил удивительную заботу и беспокойство.
– Ты и так на работе устаешь, не хватало тебе еще больного мужика в хозяйстве, – отрезал он, добавив: – И вообще, не хочу, чтобы ты меня видела беспомощным поленом.
– Представляешь, он переживает, что я на работе устаю, – восторженно причитала Настасья, меряя шагами Дашину гостиную. – И не хочет меня обременять. А еще боится, что я заболею! Он за меня переживает, представляешь? И стесняется, что он весь больной и я его таким увижу! Я сейчас улечу от счастья! Дашка! Так не бывает!
– Господи, как нам, бабам, мало надо для счастья-то, – проворчала подруга. – Мужики мудрят-мудрят, а мы простые, как балалайки. Три струны и никаких проблем.
– А я влюбилась, – весьма непоследовательно резюмировала Настя. – Поздравь меня.
– Поздравляю, – с азартом кивнула Дарья. – Совет да любовь.
«Совет» у них получился, а вот любовь была какая-то не такая. Если вообще была. Жили Анастасия и Анатолий спокойно, размеренно, можно сказать – просто сосуществовали, ровно общаясь, без стрессов, скандалов и особых праздников. Даже свадьбы как таковой не было. Рачительный Толик сказал, что глупо тратиться на застолье, нужное только гостям с целью поесть, попить и поплясать. Настя не спорила. Она вообще никогда с ним не спорила.
Через год такой жизни стало ясно, что она все же ошиблась.
– Скучно, пресно и все это незачем, – сказала она однажды Даше. – Понимаешь, надо чтобы хоть кто-то кого-то любил…
– Лучше, чтобы любили тебя, – вставила свои пять копеек подруга.
– Да ну, – отмахнулась Настасья. – Да даже если бы только я его любила, и то было бы как-то поживее. А то у нас словно договор о мирном сосуществовании. Тоска зеленая. Никуда не ходим – дорого и скучно. Это Толя говорит. И он прав, потому что с ним и правда скучно.
– А с тобой ему весело? – пыталась препарировать проблему Даша.
– Я понимаю, – со вздохом призналась Настасья, – что тоже не звезда и не человек-праздник, так это оттого, что мне с ним как-то тоскливо. Живем, живем, словно ждем пенсии и благополучного переезда на кладбище. Жить надо для чего-то. Я тут даже подумала: вот он крепкий, здоровый, рожу хоть ребенка от нормального мужика, раз больше с этого мужика, кроме сперматозоидов, взять нечего. И буду этим ребенком заниматься, так Толя против.
– Не поняла, – напряглась подруга. – То есть как это «против»? Тебе тридцать с хвостиком. Он вообще против ребенка или временно?
– Временно. Но ты ж в курсе: нет ничего более постоянного, чем временное. Он говорит, что сначала надо заработать достаточно денег, решить жилищный вопрос, только сам ничего для этого не делает. Я что-то уже звереть начинаю. Бесит очень. Я пашу, как колхозный трактор, а он день через день в своей мастерской сидит за три копейки и то ли чего-то ждет, то ли думает, что все как-нибудь само получится.
– Насколько я знаю, жилищный вопрос сам собой не решается, если только у вас нет какой-нибудь дряхлой старушки на примете, которая желает завещать вам квартиру. Только в этом случае просто так сидеть и ждать имеет смысл, – саркастически хохотнула Дарья. – Я, кстати, иногда даже думаю, что это здорово, что у меня нет ни детей, ни родни. Представь, вот живу я вся такая – богатая старуха, ездят ко мне многочисленные внуки и правнуки на праздники, звонят, здоровьем интересуются, а сами только и ждут, когда я копыта отброшу. И не потому, что они меня ненавидят, а потому, что мой переезд в райские кущи решил бы большинство их проблем. Короче, отвлеклась я. У вас же такой бабки нет?
– Нет. У нас вообще ничего нет, кроме моей работы. И ничего, судя по настрою Толика, не будет. Толик не борец, он считает, что надо плыть по течению, и все, что тебе положено, судьба все равно даст. А что не положено – отнимет, – с раздражением сообщила Настасья. – Какая-то безысходность корячится в перспективе, вот что. Он, главное, хороший такой, позитивный, никогда не ругается, с ним спокойно, но… Я, наверное, много от жизни хочу, да?
– Да кто ж его знает, – пригорюнилась Дарья. – Может, был бы у тебя алкаш, который по трезвости любил бы тебя безумно, а по пьяни бил, соблюдая извечную русскую традицию. Деньги бы пропивал, дружков домой водил, или ты бы его по моргам и больницам после каждой пьянки искала. Зато было бы не скучно. Так хочешь?
– Так тоже не хочу, – мрачно открестилась от предложенной перспективы Настя. – Но и так, как у меня сейчас, жить невозможно. Какая-то бесцветная, безэмоциональная вахта с непонятной целью. Жить надо для чего-то. А я уже даже не понимаю, чего хочу. Ребенка хочу, но надо ждать. То есть теперь надо хотеть, чтобы решился вопрос с квартирой. А чего ждать-то? Не решится ничего. Я одна на квартиру не заработаю. Запуталась я…
– Ну что, у вас в отношениях вообще никогда никаких эмоций не бывает? – поинтересовалась подруга. – Должно же быть хоть что-то, что вас обоих радует или злит.
– Есть, – хмыкнула Настя. – Лизка. Эта зараза ходит по квартире в чем мать родила, мотивируя это тем, что она у себя дома. И мужиков периодически приводит каких-то. Толик считает, что ей пора жить самостоятельно. А где ей жить, если квартира общая и разменять ее невозможно? Все беды от жилищного вопроса. Я уже дозрела, чтобы взять ипотеку. Уж лучше всю жизнь выплачивать, но жить, чем сейчас влачить такое непонятное существование, а потом на старости лет, когда уже ни детей, ни перспектив, купить отдельное жилье. На кой леший оно нам тогда надо будет? Так вот про Лизку. Она Толика бесит невообразимо. Меня тоже. Надоела страшно, деть ее некуда, зато она нас сплачивает своим наличием.
Разговоры на эту тему тянулись уже целых пять лет, но с места так ничего и не сдвинулось. Можно до одурения обсуждать проблему, но если не начать ее решать, то она никуда не денется. Затык в личной жизни – это не насморк, он сам собой не проходит. Время шло, а ничего не менялось. Иногда от осознания безысходности Анастасии становилось так горько, что хотелось жалеть себя, подвывая и обвиняя всех подряд. Хотя в глубине души Настя понимала: это только ее вина, ее выбор и ее страх что-то менять.
– Никакого ресторана с частушками и тамадой мы заказывать не станем. Все будет красиво, но без мещанства, – чирикала Лизавета. – Вон у Настьки даже свадьбы нормальной не было. Да, сеструха? Поэтому ты злишься? И что ты вспомнишь на старости лет? У тебя всего пара убогих фоток, как вы друг дружке гайки на пальцы накручиваете. Не надо завидовать, если у тебя самой фантазии не хватило.
– У меня не хватило денег, – сатанея от бешенства, прошипела Настя. Непробиваемость сестры, ее наивный инфантилизм всякий раз доводили ее до исступления. Но как можно спорить с такой? Это ж все равно что биться лбом об стенку. Какой смысл взывать к логике или приводить какие-то аргументы, если тебя просто не хотят слышать.
– Так надо было зарабатывать, да, Санечка? – Лизавета пощекотала будущего супруга за ухом, тот блаженно зажмурился.
– Надо полагать, у вас деньги есть? – мстительно поинтересовалась Настасья.
– Нету, ну ты ж нам одолжишь, – без намека на смущение пожала плечиками Лиза.
– Я? – ахнула сестра, захлебнувшись негодованием. – Я? Ты в своем уме? У меня нет!
– Здрасьте, нет, – фыркнула сестрица. – Ты ж копишь на квартиру, я знаю. Снимешь со счета, потом мы заработаем и отдадим.
– Очень смешно. Может быть, логичнее было бы найти себе мужа, который в состоянии оплатить хотя бы свадьбу? – Настя скрипнула зубами и отвернулась к окну, стараясь дышать размеренно. Это очень помогало сдерживаться и не срываться на крик. Раз – вдох, два – выдох. И так до десяти.
– Я по расчету замуж выходить не собираюсь. Я – только по любви. Чтобы жить красиво, чтобы был драйв и ветер…
– В башке у тебя ветер, – процедила Настасья. – Выходи по любви, никто не мешает. Только при чем тут я? Ты и так уж сколько лет жрешь и пьешь за мой счет. Хватит, надоела.
– Фу, какая ты мелочная, – поморщилась сестра. – Саша, вот смотри, такие у меня родственнички. Зая, заступись за меня. Скажи, что я мало ем.
– Мало, – просюсюкал жених и полез к Лизавете целоваться.
– Тьфу! – в ярости плюнула Настя и крикнула: – Толик, иди ужинать!
– О, картошечка, – оживился Саша.
– Я тебя на ужин не приглашала. Равно как и твою невесту, которая мало ест! – рявкнула Настя. – Ну-ка, пошли в свою комнату быстро!
– Давай еще из-за картошки подеремся, – хмыкнула Лиза. – Мне, чур, зажаристую. И не надо тут строить из себя оскорбленную. Хочешь жить отдельно – никто тебя не держит. Не можешь заработать – живи в семье.
– Я давно говорил, надо поставить холодильник в нашей комнате. И замки врезать, – прогудел вплывающий в кухню Анатолий. – И готовить отдельно. А то устроили тут коммунизм. Никто не работает, все только жрут!
– А то ты много работаешь! – ощетинилась Лиза. – Помалкивай.
– Да ты даже зубы чистишь нашей пастой! – взвизгнул Толик. – Ты хоть раз что-то в дом принесла, пиявка?!
– Ты-то больно много принес! – заверещала Лизавета.
Настя, давно привыкшая к постоянным скандалам, реплики в которых знала уже почти наизусть, молча вышла, предоставив мужу ругаться в одиночестве.
Правильно говорят, что однажды количество переходит в качество. Она вдруг отчетливо поняла, что дальше жить в этом кошмаре не может, не хочет и не будет.
– Дашка, нужно срочно что-то менять, пока еще есть время! – выпалила Настасья, набрав номер подруги.
– Настена, я тебе давно говорила – приезжай ко мне. Устрой себе отпуск на месяц, пусть они там как пауки в банке перегрызутся. Представляешь: приезжаешь ты обратно, а там тихо, пусто и никого, – мечтательно расписала картину маслом Дарья.
– Боюсь, там либо будет полиция, либо Лизка со своим новым женихом победят Толика и будут по этому поводу гулять с друзьями. У нас, Дашуня, такая ситуация, что покидать поле боя нельзя. Как только свалишь, там сразу сомкнется, как в вагоне метро в час пик, и фиг втиснешься обратно. Нет, менять все надо как-то кардинально. Я тряпка, мямля и потеряла кучу времени. Только с возрастом начинаешь понимать, что нет ничего дороже времени. Я все профукала, – буркнула Настя. – Вернее, еще не все. Тридцать пять – еще не финиш. Можно еще хоть что-то успеть. Я неправильно жила.
– А я тебе давно говорила!
– Ой, как говорить – мы все умные, а вот попробуй еще услышать, что тебе говорят! Наверное, пора начинать тренировать силу воли и хамить, да? – жалостливо предположила Настасья.
– А чего таким тоном? – оживилась Даша. – Сама прикинь. Ты им что-нибудь должна? Нет. Они с тебя требуют? Требуют. Включай логику и отправляй родственников лесом. Пора начинать жить для себя. Вот ты хочешь ребенка? Хочешь. Поэтому и Толика надо ставить перед фактом: либо вы кооперируетесь и совместными усилиями меняете квадратные метры, либо рожаете на чем есть, либо «Прощай, Толик!» Ты, кстати, готова с ним попрощаться?
