«Голубая чашка» kitabından sitatlar
Даже птицы не пели над той поляной – так было тихо. Только серая дура-ворона бухнулась с лету на ветку, огляделась, что не туда попала, каркнула от удивления: «Карр… карр…» – и сейчас же улетела прочь к своим поганым мусорным ямам.
свое розовое платье. Возьмем мы из-за печки
Ну, погоди, проклятый Санька! Это тебе не Германия. С твоим-то фашизмом мы и сами справимся!» Посмотрели мы на Саньку и подумали: «Ну, брат, плохая у тебя история. Даже слушать противно. А мы-то еще собирались за тебя заступиться». И только хотел я это сказать, как
Гей!.. Гей!.. Мы не разбивали голубой чашки. Нет!.. Нет!.. В поле ходит сторож полей. Но мы не лезли за морковкой в огород. И я не лазила, и он не лез. А Санька один раз в огород лез. Гей!.. Гей!.. В поле ходит Красная Армия. (Это она пришла из города.) Красная Армия – самая красная, А белая армия – самая белая. Тру-ру-ру! Тра-та-та! Это барабанщики, Это летчики, Это барабанщики летят на самолетах. И я, барабанщица… здесь стою.
Ходят мыши. Ходят с хвостами, Очень злые. Лезут всюду. Лезут на полку. Трах-тарарах! И летит чашка. А кто виноват? Ну, никто не виноват. Только мыши Из черных дыр. – Здравствуйте, мыши! Мы вернулись. И что же такое С собой несем?.. Оно мяукает, Оно прыгает И пьет из блюдечка молоко. Теперь убирайтесь В черные дыры, Или оно вас разорвет На куски, На десять кусков, На двадцать кусков, На сто миллионов Лохматых кусков.
Уже тревога выступила на веснушчатом лице притихшей Светланки. Чаще и чаще она оборачивалась, заглядывая мне в лицо с молчаливым упреком: «Что ж это, папка? Ты большой, сильный, а нам совсем плохо!»
лицо с молчаливым упреком: «Что ж это, папка? Ты большой, сильный, а нам совсем плохо!» – Стой здесь и не сходи с места! – приказал я, поставив Светлану на клочок сухой земли. Я завернул в чащу, но и в той стороне оказалась только переплетенная жирными болотными цветами зеленая жижа. Я вернулся и увидел, что Светлана вовсе не стоит, а осторожно, придерживаясь за кусты, пробирается мне навстречу. – Стой, где поставили! – резко сказал я. Светлана остановилась. Глаза ее замигали, и губы дернулись. – Что же ты кричишь? – дрогнувшим голосом тихо спросила она. – Я босая, а там лягушки – и мне страшно. И очень жалко стало мне тогда попавшую из-за меня в беду Светланку.
Я вернулся и увидел, что Светлана вовсе не стоит, а осторожно, придерживаясь за кусты, пробирается мне навстречу. – Стой, где поставили! – резко сказал я. Светлана остановилась. Глаза ее замигали, и губы дернулись. – Что же ты кричишь? – дрогнувшим голосом тихо спросила она. – Я босая, а там лягушки – и мне страшно. И очень жалко стало мне тогда попавшую из-за меня в беду Светланку.
А я чашки не разбивал. И Светлана говорит, что не разбивала тоже. Посмотрели мы с ней друг на друга и подумали оба, что уж это на нас Маруся…
Аркадий Гайдар Голубая чашка Мне тогда было тридцать два года. Марусе двадцать девять, а дочери нашей Светлане шесть с половиной. Только в конце лета я получил отпуск, и на последний теплый месяц мы сняли под Москвой дачу. Мы со Светланой думали ловить рыбу, купаться, собирать в лесу грибы и орехи. А пришлось сразу подметать двор, подправлять ветхие заборы, протягивать веревки, заколачивать костыли и гвозди. Нам все это очень скоро надоело, а Маруся одно за другим все новые да новые дела и себе и нам придумывает. Только на третий день к вечеру наконец-то все было сделано. И как раз, когда собирались мы втроем идти гулять, пришел к Марусе ее товарищ – полярный летчик. Они долго сидели в саду, под вишнями. А мы со Светланой ушли во двор к сараю и с досады взялись мастерить деревянную вертушку. Когда стемнело, Маруся крикнула, чтобы Светлана выпила молока и ложилась спать, а сама пошла проводить летчика до вокзала. Но мне без Маруси стало скучно, да и Светлана одна в пустом доме спать не захотела. Мы достали в чулане муку. Заварили ее кипятком – получился клейстер. Оклеили гладкую вертушку цветной бумагой, хорошенько разгладили ее и через пыльный чердак полезли на крышу. Вот сидим мы верхом на крыше. И видно нам сверху, как в соседнем саду, у крыльца, дымит трубой самовар. А на крыльце сидит хромой старик с балалайкою, и возле него толпятся ребятишки. Потом выскочила из черных сеней босоногая сгорбленная старуха. Ребятишек турнула, старика обругала и, схватив
