Kitabı oxu: «Хроники спекулянта. В поисках утраченного антиквариата», səhifə 12

Глава 3. Кодекс строителя коммунизма

В 1961 году XXII съезд КПСС принял «Программу построения коммунизма». На том же съезде был принят и «Моральный кодекс строителя коммунизма» как часть устава КПСС. После завершения съезда сразу «стремительным домкратом» началось строительство коммунизма – убрали тело товарища Сталина из Мавзолея и тут же рядом его закопали.

Уже в 1962 году в фундамент этого эпохального строительства был заложен краеугольный камень – расстрел властями забастовки рабочих Новочеркасского завода имени товарища С. М. Будённого.

Советскому народу объяснили, что коммунизм вполне возможно построить в отдельно взятой стране, как построили и социализм. Идя навстречу решениям родной партии, многие из нас – книжников – решили, что логичным и правильным будет сначала построить коммунизм в отдельно взятой семье. В своей семье, разумеется.

Недаром нас учили, что «всеобщая связь явлений в природе является объективным основанием индуктивного умозаключения».

Добыча еды и одежды

Всё очень быстро забывается. Во времена брежневского застоя, как теперь говорят, одной из главных задач, которая стояла перед советским народом, была задача… нет, не построения коммунизма, отнюдь, а задача по добыванию пропитания своей семье. С одеждой проблем особых не было, если только вы не хотели выглядеть модным и элегантным. Телогрейки на ватине продавались свободно.

На рынках практически было всё, кроме колбас и прочих хитрых мясных изделий. Но рыночные цены были доступны лишь немногим. Вопрос снабжения продуктами решался по-иному.

В гастрономах и продуктовых магазинах постоянно стояли бесконечные очереди. Обычно люди образовывали очередь задолго до открытия магазина, а потом с боем прорывались внутрь. В магазине распределялись, кто, куда и за чем. Конечно, в каждом магазине был вход со двора для разгрузки продуктов или ставший нарицательным чёрный ход. С чёрного хода тоже иногда стояла очередь, но небольшая и очень дружественная.

С чёрного хода отоваривались «свои»: родственники, друзья и «полезные» знакомые работников магазина. Ответственные работники тоже всегда заходили, как у них принято, «сзади». А таким, как я, чтобы любили и обслуживали самым дефицитным товаром, нужно было обладать лишь одним ценным качеством – платить с благодарностью, сколько скажут. «Живёшь сам – дай жить другим» – такова была стратегия выживания в брежневские времена.

Напротив «брежневско-андроповского» дома 26 на Кутузовском проспекте располагался гастроном, который на многие годы стал для меня родным. Я заходил со двора чёрным ходом в мясной отдел как к себе домой. Уверен, я не был для мясников просто покупателем – скорее близким товарищем. Пил чай с начальником мясного отдела и с простыми рубщиками, слушая их истории, рассказывая свои. Искреннее дружеское общение – вот главный секрет моих связей, а это всегда дорогого стоит. В этом гастрономе был и отдел заказов, через который можно было купить вообще любые продукты. Разумеется, я помогал продуктами своим родным и друзьям.

После обрушения СССР я как-то прочёл, что мясо в магазины завозили в то время из стратегических запасов страны после двадцатилетнего хранения на складах Воронежа в замороженном виде. Но я прекрасно помню, что покупал, как правило, «охлаждёнку» – почти парное мясо по два рубля за килограмм. Языки, например, как субпродукт стоили один рубль двадцать копеек за килограмм, но никогда не бывали в открытой продаже. Только «своим». Венгерских кур покупал ящиками по десять штук, благо мне достался от Лёвы Бергера, уехав шего в США, финский холодильник Rosenlew с огромной морозилкой.

Директор овощного магазина на Кутузовском, 24, рядом с домом Брежнева, Костя Мячик меня встречал неизменным: «Обсчитайте его пожалуйста». Двойной смысл такого указания вызывал лишь смех у присутствующих.

Позже я подружился с директором гастронома, где выдавали свадебные продуктовые наборы. Это явилось венцом моей карьеры по добыванию продуктов. Дело в том, что люди, которые подавали заявление в ЗАГС о намерении вступить в законный брак, получали талоны как на покупку одежды в специальных магазинах для новобрачных, так и талоны на приобретение продуктовых свадебных наборов. В таком наборе наши родные партия и правительство заботливо выдавали счастливым новобрачным, кроме всего прочего, и ультрадефицитные продукты: водку и колбасу. За полную стоимость, безусловно. Я мог приобрести любое количество таких наборов в любой день.

Выше всего ценилась финская колбаса. Она была двух видов: варёно-копчёная и сырокопчёная. Колбаса была абсолютной валютой – в обмен за неё можно было получить любую услугу и любой товар. Про водку нечего и говорить. Водка высоко ценилась во все советские времена.

В принципе, деньги были не очень и нужны – за них ничего не купишь, если нет связей. Народ обменивался дефицитными товарами и услугами. Но такие возможности были у немногих. Заведующие отделами в гастрономах или продуктовых магазинах были настоящей элитой – сливками общества. Вроде сегодняшних чиновников, дербанящих госбюджет.

С одеждой была примерно такая же картина, за исключением того, что свежая еда нужна каждый день, а новая одежда – только на большие праздники. Тот же Лёва Бергер оставил мне в «наследство» пожилую и очень стильную еврейскую даму Фаину Григорьевну. У нас с ней быстро сложился тандем: её связи – моя машина. Фаина была «своей» в многочисленных универмагах Московской области. Мы пару раз в месяц объезжали некоторые областные универмаги, где она отоваривалась дефицитом: обувью, одеждой, аксессуарами. Потом она пару недель «фарцевала» этим товаром, не выходя из своей квартиры. Я, конечно, тоже имел возможность приобрести всё, что хотел. Так я одевал своих родных и близких.

* * *

Но кем мы были по сравнению с сегодняшними «своими»? Всё не изменилось, а скорее «усилилось»: воры, коррупционеры, расхитители государственной собственности стали элитой нашего общества – солью земли российской, её славой.

Карате

В самом начале восьмидесятых мой школьный одноклассник Лёша Чернуха предложил мне составить ему компанию по занятиям карате. Я с радостью согласился, тем паче что заниматься карате было запрещено. Запретный плод всегда сладок, особенно людям с авантюрной жилкой.

Примерно в 1980 году вышел закон, запрещающий занятия карате, йогой, атлетической гимнастикой, женским футболом и бриджем, поскольку они являются видами спорта, чуждыми советскому образу жизни. С бриджем вопросов не было – карты, вино и женщины всегда олицетворяли разгульную, порочную, а стало быть, антисоветскую жизнь. В уголовном кодексе была статья о мерах борьбы с азартными играми, к которым относился бридж и, как ни странно, бильярд. Кстати, бильярд впервые был запрещён ещё в 1920-е, как «развлечение богачей и пережиток прошлого». В 1930-е бильярд снова разрешили, но в 1947 году запретили опять и приравняли к азартным играм.

С женским футболом тоже вопросов не возникало: советские женщины не должны играть в футбол, они и так устают на производстве и дома.

Запрет йоги тоже был объясним – это совсем не вид спорта, а некая философия, и очень далёкая от марксистско-ленинской. Начнёт советский человек йогой заниматься, а захочет ли он потом заниматься строительством коммунизма – это ещё вопрос.

Атлетическая гимнастика (или культуризм, как тогда называли бодибилдинг) также очевидно не соответствовала идеалам советского человека, который должен думать не о построении своего тела, а о построении коммунизма в отдельно взятой стране.

Наконец, карате тоже представляло опасность для государственного строя СССР. Карате могли использовать и использовали криминальные элементы в своих шкурных интересах, а вполне могли бы использовать и для насильственного свержения советской власти! По Москве тогда гулял слух, что был жестоко избит племянник первого секретаря Московского горкома КПСС В. В. Гришина, и, когда к дядюшке Гришину на стол попала статья «Осторожно, каратэеды!» некоего Д. Иванова, большой начальник повелел: «Чтобы я про это карате больше и слыхом не слыхивал!»

В итоге по 219-й статье «Незаконное обучение карате» нарушителям грозил тюремный срок до двух лет и огромный штраф до пятисот рублей. А что происходит с любой запрещённой деятельностью? Нет, она не исчезает – она уходит в подполье! Регулярные милицейские рейды по подвалам и спортивным залам, в которых «подпольщики» обучались боевым приёмам, никого не пугали, поскольку сами менты с удовольствием тоже там обучались.

* * *

Вот в таком подпольном партизанском отряде оказались и мы с Лёшей Чернухой. Командиром нашего отряда, или на языке каратистов сэнсэем, был Вадим Вязьмин – совершенно уникальный тип.

Мы с Лёшей попали в новый набор. Нас было человек пятнадцать-двадцать, новичков разного веса, роста и возраста. Занятия были платными, разумеется. Деньги тихонько сдавали специально обученному человеку.

Наша школа карате называлась «Дхарма Марга» – это была школа древнеиндийского карате, или школа боевой йоги, как нам объяснили.

Нас обучали приёмам самообороны, а потом ставили в спарринг с опытными бойцами. Помню молодого человека, кстати, милиционера, который, узнав, что мне тридцать лет, сочувственно сказал:

– Вы уже очень немолоды, реакция, стало быть, плохая. Следите за моей правой ногой. Я буду бить только правой ногой и только вам в лоб. Защищайте свой лоб всеми силами и способами.

И ведь пару раз попал мне в лоб минут за пять спарринга, несмотря на все мои усилия. Правой ногой. Но не сильно.

Сэнсэй Вадим говорил, что может ударом руки отбить горлышко у свободно стоящей бутылки, а ударом ноги опрокинуть пятидесятивёдерную полную бочку. Перед началом занятий он частенько рассказывал случаи, которые с ним происходили, и эти истории поражали наше воображение. Расскажу тут парочку, но прошу иметь в виду – я ничего этого не видел, только слышал от главного героя – сэнсэя Вадима. Обычно история звучала так.

«Возвращаюсь я вчера поздно ночью домой (Вадим жил в доме 24 по Кутузовскому проспекту – рядом с домом 26, где жили тогда Брежнев с Андроповым). Подходят ко мне двое:

– Закурить есть?

– Я не курю и вам настоятельно не советую. Вы что, настолько невежественны, что никогда не слышали о вреде курения? Может, и читать не умеете? В школу-то ходили? – вежливо спрашиваю. А в ответ слышу:

– Тебе что, давно рожу не били?

– Очень давно не били, не помню даже, когда били. А не хотите ли попробовать, уважаемые товарищи, побить мне рожу? – ещё вежливей отвечаю».

– Так, а теперь, вот вы двое, вышли сюда, – обращался сэнсэй к нам, ученикам. – Встаньте напротив. Ты бей первым прямо мне в лицо, не бойся.

Дальше он показывал, как надо обороняться против двух несчастных дурачков, которые и не подозревали, с кем связались.

Как-то раз мне очень «повезло» – сэнсэй показывал на мне очередной приём. Предложил мне ударить его ногой в пах, по яйцам. Я ударил. Одной рукой он отбил мою ногу, другой разбил мне все губы, что привело его в некоторое волнение. Я подумал, что он извинится за этот удар, но оказалось, что его беспокойство было вызвано совсем другим:

– Не подумайте, что я ударил его, – обратился сэнсэй к ученикам. – Нет, я остановил кулак в миллиметре от его лица. Он сам подался вперёд и разбил губы о мой кулак. Запомните, если я бью в это место, то выбиваю все зубы. Все передние зубы до единого. Не думайте, что мой удар способен лишь разбить губы. Нет, нет.

Один рассказ Вадима запал мне в память:

– Захожу я в свой подъезд, и вдруг выскакивает из тёмного угла под лестницей парень с ножом. «А ну, снимай дублёнку, – говорит мне. – И деньги все давай». Теперь показываю – вот ты иди сюда, встань и угрожай мне ножом. Смотрите: я левой рукой отвожу в сторону его правую руку с ножом, разворачивая его боком ко мне, а правой с разворота бью по затылку – вот так. И у меня получилось! У меня получилось! Я всегда мечтал попробовать нанести такой удар, но не было возможности. И у меня получилось, чёрт возьми! Как что получилось? Вы не поняли? У него выскочили глаза. Оба глаза выскочили. Поймите, голова наполнена жидкостью, в которой плавает мозг. При очень резком ударе получается гидравлический взрыв и глаза выскакивают. Я в кино видел и всегда мечтал попробовать. Получилось. Резкость удара должна быть, понятно?

– А что стало с парнем? – после гробового молчания спросил кто-то.

– Да какая разница, что с ним стало. Я ушёл сразу. И дело не в нём. Вы что, не понимаете, для чего я вам это рассказал?

Через год-полтора регулярных занятий моего друга Лёшу Чернуху травмировали. Что-то порвали с обратной стороны колена. Он хромал потом все тридцать лет до самой своей смерти. Когда Лёша перестал ходить на занятия, я внезапно прозрел. Только тогда с удивлением заметил, что остался в одиночестве: все товарищи из нашей группы исчезли после травм разной степени тяжести. Даже группы, образованные позже нашей, значительно поредели. Я с запоздалым удивлением понял, что нас, новичков, использовали в качестве живых груш для бойцов из базового отряда Вязьмина, отрабатывая на нас удары и приёмы. А мы при этом ещё платили за это деньги. Нет, чему-то нас научили, безусловно, но дорогой ценой. Больше я не приходил к сэнсэю Вадиму, испугался за своё здоровье.

Сейчас, почти через сорок лет после этих событий, я посмотрел, что пишут в интернете о Вадиме Вязьмине, 1950 года рождения. Оказалось, что мой дорогой сэнсэй теперь:

• психоаналитик, который провёл ряд теоретико-прикладных исследований в области психологии индивидуального и коллективного бессознательного, структурной психолингвистики, сигнатологии, архетипологии, психологии восприятия, психофизиологии и так далее;