– Позвольте ваше пальто?.. – Катя тронула Маркова за плечо, улыбнулась неказистой детской улыбкой. Ее ясные зеленые глаза, доверчивые и кроткие, очаровали Маркова. Он отпустил плащ; перекладывая его в свои руки, пальцы девушки ненадолго соприкоснулись с его пальцами. – Не беспокойтесь – я найду, где его повесить.
– …рад сообщить, что сейчас в нашей организации состоит почти десять тысяч человек, – докладчик поднял темные глаза на слушателей. Те сдержанно зааплодировали. – И это число продолжает расти.
– Перед вами – священник Георгий Гапон, основатель и руководитель Собрания, – тихо зашептал Ильин. – Это его идея – бороться за свободу рабочих. Не только в Петербурге, но и по всей России. Но пока все, что они могут делать – устраивать стачки и забастовки на заводах.
Речь как раз пошла о них. С блеском в темно-ореховых глазах, Гапон зачитывал список городов, в которых встало производство – Баку, Рига, Ростов, Москва…
– В июне был убит царский министр Плеве, – продолжал шептать Ильин. – Вместо него поставили другого, поумнее. Он пошел было навстречу рабочему настроению, но правительство резко остановило его. Да еще, как назло, в самом Собрании назревает раскол. Гапона хотят сместить, – эсер тихо засмеялся. – Кто же тогда будет руководить рабочими?..
Марков уже не следил за выступлением Гапона – все его внимание приковал Ильин. Его ядовитый шепот описывал события, предшествующие созданию Собрания, его структуру и связь с правительством:
– Гапон получает деньги от полицмейстера, продолжая творить иллюзию, что Собрание – мирный профсоюз.
– А от вас, эсеров, он тоже получает? – тихо спросил Марков.
– Я просил вас не задавать вопросов, а только слушать, – мягко, но требовательно напомнил Ильин. – Социал-революционеры, включая меня, целиком и полностью доверяют Гапону. Вы, товарищ Марков, тоже отчасти эсер. Не забывайте – ваши статьи об угнетаемых рабочих, в которых вы так яростно прошлись по власти и царю, печатались в нашей «Революционной России».
«А Катя тоже принадлежит партии?» – хотел спросить Марков, но вспомнил о предупреждении. Тем временем Гапон закончил с докладом и сел в кресло. Слушатели снова зааплодировали – гораздо ярче и громче, чем до этого.
Собрание продолжалось еще полтора часа. Выступило несколько человек, но после священника они казались блеклыми и скучными. Потом люди стали расходится. Гапон поднялся с кресла, скрылся за дверью позади него.
– Подождем, – сказал Ильин. Когда гостиная полностью опустела, они прошли в комнату и сели на диван.
В Маркове за это время родилась тысяча вопросов. Оказалось, что он, знаток рабочей жизни, ничего толком о ней и не знал. Ильин прекрасно понимал это – на его губах то и дело появлялась тонкая усмешка, когда он поглядывал на парня.
– Георгий Аполлонович, – эсер поднялся и подтолкнул Маркова, когда Гапон снова появился в гостиной. – Ваша речь, как всегда, пробирает до самого сердца.
– Иван Алексеевич, – Гапон скромно кивнул. – Я вас не заметил. Вы нечасто бываете на наших собраниях.
– Партийные дела, сами понимаете… – Ильин загадочно пожал плечами. – Я привел к вам нового сподвижника.
– Антон Марков, – парень смело посмотрел священнику в глаза. – Мне несколько раз заказывали статьи для Собрания.
– Получается, мы уже знакомы, – скромно улыбнувшись, сказал Гапон.
– Товарища Маркова недавно уволили из редакции, – сказал Ильин. – Он осмелился написать сильную и смелую статью, которая не понравилась власть имущим. Почему бы вам не взять его к себе?
Гапон понимающе кивнул.
– По вашей рекомендации, Иван Алексеевич, могу поставить вашего друга хоть своим телохранителем, – Марков уловил очень смутную, туманную иронию в его приятном голосе. Ильин остался невозмутимым. – Но можно и по профессиональной деятельности. Рабочим нужны перепечатки моих речей – только так они смогут проникаться духом свободы.
– Я довольно быстро печатаю, – сказал Марков.
– Это хорошо. Вы живете далеко?
– Поблизости, – ответил за Маркова Ильин.
– Тогда приходите сюда по средам, часам к двенадцати. Катя даст вам бумагу и текст, и вы сможете действовать. У вас есть печатная машинка?
– Он обеспечен всем, что необходимо, – заверил Ильин.
– Замечательно. Полагаю, на этом все?
Мужчины распрощались. Гапон вернулся в комнату за гостиной, а Ильин и Марков собирались в прихожей.
– Отличное было собрание! – с наигранной веселостью сказал Ильин. Девушка благодарно улыбнулась. – Товарищ Марков будет брать у вас работу по распечаткам.
Катя кивнула, обратилась к бывшему репортеру:
– Вы можете приходить в среду, к двенадцати. Георгий Аполлонович платит полтора рубля за пачку. У вас есть печатная машинка?
– Есть, – Марков задумался – что бы такое сказать этой невзрачной, не особо красивой, но все равно милой, домашней девушке в скромном платье и серых чулках?
– А собрания еще будут? – растерянно ляпнул он. – Так послушать хочется.
– Собрания у нас по разным дням, – вежливо улыбаясь, ответила Катя. – Приходите в среду, и я скажу, когда будет следующее.
– Спасибо. Обязательно приду.
Марков выскочил на улицу, вслед за Ильиным. Хлопок закрывшейся двери отозвался в нем сильным стуком сердца.
«Миленькая…» – с теплотой подумал он.
Прошагав с полсотни метров (как раз, чтобы особняк скрылся с глаз), Ильин остановился:
– Не перестаю поражаться, как хитер и честолюбив этот поп! Негоже быть таким, когда носишь рясу. И какие намеки…
– Не понимаю, – неуверенно произнес Марков. – Вы же сказали, что ваша партия верит в него.
– Верить всегда надо с умом и оглядкой, – поучительно заметил Ильин. – Гапон искренен в своей цели – это несомненно. Он хочет, чтобы рабочим дали нормированный день и повысили зарплату, но что дальше? – эсер смотрел на Маркова, ожидая ответа: – Что делать дальше?
– Я не знаю, Иван Алексеевич.
– Зато я знаю, Антон, – сказал Ильин. Его черные глаза грозно заблестели. – Надо двигаться вперед, и ни в коем случае не останавливаться! Допустим, Гапон добьется своего. Ну а что делать с крестьянами? Их гораздо больше рабочих, в сотни тысяч раз. И спины они гнут круглосуточно, и работают бесплатно, и безграмотны – все, как один! Цель нашей партии и цель Гапона одна и та же, пока что. Но, в отличие от него, рабочими мы не ограничиваемся. Да и какова основная программа Собрания? Сменить железные цепи на оловянные?! Нет, Антон, это не дело! Цепи надо ломать – все, без исключения! А ждать, пока «хозяин» сам догадается до этого – гиблое дело! За свободу надо драться – до крови, до смерти! А почему? Потому, что только в борьбе обретешь ты право свое!4
Ильин стал страшен. Он горячился, будто внутри него заработал тяжелый топливный двигатель. Очень быстро, от рассуждений об освобождении народа, он перешел к описанию расправы над всеми властвующими, над неизбежной казнью императора и его семьи, над переделом имущества всех, кто богаче простого работяги и крестьянина… И вдруг – будто топливо кончилось – Ильин присмирел и затих. Сунув руку в пальто, он достал серебряный портсигар и закурил.
– Возьми, здесь двести рублей, – устало сказал он, доставая из другого кармана деньги. – Сними нормальную комнату с мебелью, желательно в этом районе; купи машинку… А Гапон чувствует, что мы ему в спину холодно дышим, – веселым голосом сказал Ильин. – Ты ведь понял его намеки?.. Неважно. Печатай воззвания и получай деньги – вот все, что от тебя требуется. Ах, и вот еще что – обязательно ходи на собрания! Следи за ним, старайся запоминать, что он говорит и как предлагает действовать. По возможности, записывай. Потом в «Журавле» мне будешь рассказывать, что на собрании творилось.
– Хорошо, я понял, – Маркову, который за эти краткие минуты стал откровенно бояться Ильина, хотелось избавиться от него как можно быстрее.
– Подожди! – Ильин сердито посмотрел на него. – Ты теперь один из нас, Антон. Ты – социал-революционер, член партии. И с тебя, как с партийного работника, всегда будет спрос. Помни об этом.
9
К вечеру, медленно накрапывая, пошел дождь. Мало-помалу он становился все сильнее, пока не превратился в настоящий ливень. Снаружи стало так темно, что в апартаментах Арцыбашева зажгли свет. Доктор сидел в кабинете, медленно потягивал коньяк и листал свежий медицинский журнал. Но вместо статей и фотографий он видел красное, заплаканное лицо дочери.
Софья Петровна сказала ей. Более того, ослушавшись его наказа, отправилась вместе с девочкой на похороны. И все это – тайком, пока Арцыбашев, отоспавшись и освежившись, решил провести день в клинике.
Он все понял, едва вернулся домой. Мрачные слуги, в комнатах гробовая тишина. Такое чувство, будто Анну похоронили не на кладбище, а прямо здесь, посреди квартиры. Софья Петровна, сделавшая свое дело, терпеливо ждала сына в гостиной, как смиренная жертва ждет палача. Арцыбашев прошел мимо нее, даже не взглянув. Тайком заглянул в детскую, посмотрел на дочь. По ее глазам было видно все, что она думает о нем.
Восьмой час вечера. Дождь за окном и не думает затихать. Арцыбашев, медленно потягивая коньяк, откладывает журнал и берет предыдущий номер. В дверь постучались. Не дождавшись ответа, в кабинет заглянул управляющий.
– Александр Николаевич, ужин готов, – робко сказал он.
– Пошел вон, – отрывисто бросил Арцыбашев, перелистывая страницу.
Дверь тихо закрылась. Доктор прикончил бокал и налил снова – до краев.
Два часа спустя, без стука, Софья Петровна вошла в прокуренный и душный кабинет, молча села напротив него.
– Ника спит, – сказала она.
Арцыбашев, игнорируя ее, приложился к бокалу. Женщина грустно вздохнула:
– Ну почему ты такой непробиваемый, Саша?
– Зачем ты ей рассказала? – хрипло спросил он. – Я ведь ясно дал понять, что Нике нельзя знать. А ты… – Арцыбашев скривил лицо в презрительной улыбке, – …еще и потащила ее туда…
– Она – ее мать! – возразила Софья Петровна. – Сегодня Ника могла видеть Анну последний раз в жизни… – ее голос затих, срываясь на плач.
– Прокофий был там? – спросил Арцыбашев. Лживые слезы матери для него ничего не значили. – Конечно же, был. Но ты об этом не подумала. Могу представить, что он устроил на этих чертовых похоронах…
Доктор закурил и поднялся, пошел кругами по кабинету:
– А вот если бы на ее месте оказался я, вам бы стало спокойнее? Клинику бы продали… Машину бы продали!
– Что ты такое говоришь?..
– Нику, разумеется, в одну из этих мерзких гимназий – ведь Антонине она не нужна, а Прокофий занят своими делами! Черное платье с черными чулками, уроки французского от бездушной мадам, которая Францию видела только на картинках в учебнике!
– Саша, да что с тобой происходит?! – испуганно воскликнула Софья Петровна. Арцыбашев остановился. Его жесткий, тяжелый взгляд вцепился в мать:
– Я просто представляю, как сложилась бы жизнь без меня, но с Анной. От тебя только и слышно – Анна, Анна!.. Ох, Анна, несчастная Анна!.. Что ты так вцепилась в нее, если всегда недолюбливала?!
Софья Петровна, собрав всю свою смелость, подрагивающим голосом заявила:
– Я не хотела говорить об этом, но, похоже, придется.
– Что еще?
– Ты рассыпаешься, Саша. Ты перестал замечать дочь, ты постоянно пьешь, ты ушел… не знаю, куда, и когда вернешься…
– И что дальше?
– Я хочу забрать Нику с собой в Москву – поживем у меня до Нового года.
– О, теперь и ты решила меня помучить?!
– Нет, Саша – я хочу дать тебе время подумать хорошенько и все взвесить…
– Да мне плевать, что ты хочешь!!! – бешено вскричал Арцыбашев. – Плевать на вас всех!!! Вы все что-то хотите, требуете, берете внаглую, а я?! Кому-нибудь интересно, чего хочу я?! Вон отсюда, проститутка проклятая! – он швырнул окурком в горничную, показавшуюся в проеме. – С завтрашнего дня ты уволена!
Арцыбашев выскочил в коридор. Ксения, глотая слезы, быстрым шагом удалялась прочь.
– К черту всех вас! – он спустился в фойе, обулся в первые попавшиеся туфли и схватил плащ. – И запомни – если ты попробуешь забрать Нику, я возьму скальпель и срежу твое лицо подчистую, без наркоза!
– Прочь с дороги, баран! – это относилось к управляющему, который, замешкавшись, не успел вовремя приоткрыть хозяину дверь.
Холодный ливень обрушился на Арцыбашева. Постояв под ним, доктор медленно остывал, и даже немного протрезвел. «Дать бы тебе клиникой поуправлять – через неделю бы закрылась!» – подумал он о матери, но уже без явной злобы.
Он хотел закурить, но в плаще не оказалось сигарет. Арцыбашев посмотрел на пустую улицу, освещенную тусклыми газовыми фонарями, на соседние дома, свет которых был поярче. Они смотрели на него осуждающим, укоризненным взглядом.
Перед глазами снова встало лицо дочери. Сердце мужчины невольно сжалось, когда он вспомнил ее взгляд – сердитый, обиженный… и ненавидящий.
«Она ненавидит меня, – подумал Арцыбашев, и ему стало страшно. – Мой ребенок ненавидит меня…» – эта мысль билась в одном ритме с пульсом. Мужчина, слепо смотревший куда-то на мостовую, несколько минут свыкался с болезненной правдой. И ведь есть, за что. Врал, что с матерью все хорошо. Даже когда она умерла – делал вид, что все в порядке.
– Такого быть не должно… – прошептал Арцыбашев и вернулся в дом.
– Александр Николаевич! – сухо сказал ему управляющий. – Ксения согласна покинуть ваш дом, она просит расчет.
– Будет.
– Я тоже прошу, – продолжил он. – А также повар и его помощник.
– Вы все уходите? – озадаченно посмотрел на него Арцыбашев.
– Завтра, если вы позволите, Александр Николаевич…
– Позволяю, – он скинул насквозь промокший плащ и разулся. – Расчет получите к полудню, но хороших рекомендаций от меня не ждите.
Он вошел в кабинет – пусто. «Куда ты подевалась?» – раздраженно подумал доктор. Он нашел мать в гостевой спальне – Софья Петровна аккуратно укладывала свои скромные вещи в чемодан, готовясь к завтрашнему возвращению в Москву.
– Et tu, Sophia?5 – мрачно улыбнувшись, спросил Арцыбашев. Женщина не ответила. – Ладно, я согласен. Забирай ее, но к Новому году верни.
– Ты поговоришь с ней?
– Хоть сейчас.
– Нет, сначала проспись. А утром выйди к ней, побритый и опрятный, и тогда говори.
10
К утру дождь прекратился. Чистое ясное небо и яркое солнце, отражающее свой озорной свет в каждой луже – Петербург снова преобразился и посвежел.
Арцыбашев проснулся к восьми. Он принял душ, побрился и оделся в один из лучших костюмов. В оставшееся время он позвонил в агентство по найму, договорился о новой прислуге.
К половине девятого доктор вошел в столовую. Хмурая, не выспавшаяся мать сидела за столом, разбавляя сонливость горячим кофе.
– Доброе утро, сынок, – Софья Петровна, забыв о вчерашнем, ласково поцеловала его в щеку. – Какой приятный одеколон.
– Как ты просила, – сказал он и сел рядом с ней. – Не спалось?
– Едва глаза сомкнула, – пожаловалась женщина, склонившись на плечо к Арцыбашеву. – В пять утра проснулась – и все. Никакого сна.
– Во сколько ваш поезд?
– В одиннадцать.
– Купе первого класса?
– Да, как ты любишь.
– Не как я люблю, а как тебе и Нике будет удобно, – поправил доктор. – Она еще спит?
Софья Петровна пожала плечами:
– Проснулась, вроде бы. Я сказала ей, чтобы она собиралась, но… Она сломлена, Саша. Ты сломал ее.
– Как сломал, так и починю, – Арцыбашев огляделся. – Завтрака, так полагаю, не будет?
– Они ушли рано утром – отпросились у меня. Вот, только кофе сварили напоследок, и все.
– Ясно, – Арцыбашев встал. Сняв пиджак, он повесил его на спинку стула. К нему отправилась жилетка и галстук. Затем он отстегнул запонки и закатал рукава рубашки до самых локтей. – Значит, я сегодня вместо повара. Ты поможешь, мама?
Женщина удивленно посмотрела на него:
– А что готовить?
– Предлагаю сделать нашей девочке простой омлет с зеленью. Ну что, пошли? – Арцыбашев весело поманил ее за собой.
Просторная и светлая кухня была для женщины местом непривычным, неизведанным – Софья Петровна ни разу не бывала здесь с тех пор, как поселилась у сына.
– С чего нам начать? – боязливо спросила она, рассматривая духовки, жаровни и разделочные столы. – Затопить печку? Да у нас времени не хватит.
– Ну уж нет, – Арцыбашев подошел к одной из плит, пощелкал выключателями, и на маленькой конфорке появился синий огонек.
– О боже! – женщина подошла ближе, присматриваясь к необычному чуду.
– Газовая печь, – пояснил доктор. – Они очень удачно вошли в моду.
Софья Петровна зачарованно наблюдала, как ловко Арцыбашев орудует на кухне. Он взял два яйца и разбил их над миской, добавил щепотку соли, чуть-чуть молока…
– Взбивай, мама, – кинув в миску венчик, он отдал ее Софье Петровне. – Яйца и молоко должны хорошо смешаться.
– Ясно, – женщина поставила миску на стол и быстро заработала. Краем глаз она поглядывала на сына. Арцыбашев взял небольшую сковородку, поставил на огонь. Раздобыв сливочное масло, огромным тесаком отрезал маленький кусочек и бросил в сковородку.
«О боже!» – Софья Петровна услышала, как масло зашипело. По воздуху растекался аромат топленого молока. Арцыбашев водил сковородкой над огнем – масло должно было не просто растаять, но и полностью покрыть ее горячую поверхность.
– Я закончила, – сказала женщина, подавая миску.
– Отлично, – доктор слил ее содержимое на сковородку. Снова поводил ею, чтобы получился блин. – Через две минуты переворачиваем…
Софья Петровна ахнула – сковородка в его руке дрогнула, и желтовато-белый воздушный блин взлетел в воздух, а потом шлепнулся на нее сырой стороной. Арцыбашев выключил плитку:
– Наливай кофе, только не крепкий. Посуда лежит…
– Я вижу, – Софья Петровна достала кофейную кружку. – А ей можно? – с сомнением добавила она.
– Пусть взбодрится, – Арцыбашев, с помощью вилок, прямо на сковородке свернул блин рулетиком и переложил на узорчатую тарелку. – Готово.
– Иди-ка сюда! – женщина тепло поцеловала сына в щеку. – Где ты только этому научился?
– Подсмотрел у повара, – скромно похвастал Арцыбашев.
– Я займусь сервировкой, – сказала довольная Софья Петровна.
– Не забудь про кофе!
Когда готовое блюдо ожидало на столе, доктор вернулся на кухню.
– Сынок?
– Совсем забыл, – он пришел с еще одним блюдцем. На нем горкой лежала мелко нарезанная свежая зелень. Взяв щепотку, он посыпал рулетик. – Теперь все. Пора будить гостью.
Софья Петровна посерьезнела.
– Мне идти? – догадался Арцыбашев.
– Ты помнишь вчерашний уговор?
– Помню, – мужчина немного помрачнел. Он привел себя в порядок – застегнул рубашку, надел жилетку и пиджак. Женщина помогла ему завязать галстук, а потом крепко обняла его:
– Прости меня, сынок!.. Ты был прав… Прокофий этот, будь он трижды проклят!..
– Что он сделал? Нахамил? Угрожал?! Мама… – Арцыбашев схватил ее за плечи, отдирая от себя. – Что он сделал?!
– Да пьяный он был вусмерть! Наговорил много… про меня – мол, ведьма старая… про Нику… даже вспоминать не хочу!..
– А ты вспомни, – процедил сквозь зубы доктор. – Что он сказал про мою дочь?
Софья Петровна, качая головой от ужаса, зашептала:
– Связалась Анна с чертом, чертовку родила… Пальцем в Нику тычет и орет: «Вижу, рога прорезаются, хвост из-под юбки торчит!» Ника заплакала, а он хохотать стал… его оттуда насилу утащили…
«Совсем рехнулся, – понял Арцыбашев. – Теперь на свободе недолго пробудет. Я-то уж ему организую пансион в желтом доме».
– Успокойся, мама, – он ласково обнял ее и поцеловал в горячий висок. – Я пойду к Нике, а ты приведи себя в порядок.
– Хорошо, сынок…
Арцыбашев вошел в детскую. Ночник выключен, шторы убраны. Дочь, в пестрой пижамке, лежала на кровати спиной к нему, рисуя пальчиком на стене что-то невидимое.
– Ника, – мужчина подошел к ней. – Почти девять. Пора вставать и собираться. Мы тебе завтрак приготовили.
– Я не голодна… – тихо ответила девочка.
Арцыбашев присел возле нее.
– Ника, какая же ты упрямая… – ласково, с дрожью в голосе произнес он.
– Почему ты не сказал, что мама умерла?..
– Не хотел тебя расстраивать.
– Там, на кладбище… – Ника всхлипнула. – На кладбище дедушка…
– Да какой он тебе дедушка, милая моя? – Арцыбашев перевернул дочь. Она одним рывком бросилась к нему на грудь.
– Я не чертовка… – плача, заговорила она. – Нет у меня ни рогов, ни хвоста…
– Как и у меня, – Арцыбашев с удивлением понял, что в его голосе застрял горький комок.
– Он сказал – ты маму удавил… ты ее…
Доктор, качая Нику, украдкой вытирал слезы со своих глаз.
– Не думай о нем, как о дедушке. Раз уж ты коснулась темы смерти… Посмотри на это так – старик в один миг лишился жены и дочери. Ему нужно, чтобы кто-то рядом оказался виноват, оказался злым.
– Ты вовсе не злой, – возразила Ника.
– Надеюсь, что нет. Время злое. Оно всегда и ко всем злое.
– Я люблю тебя… – девочка шумно задышала. – Я так люблю тебя, папа…
– И я тебя, милая моя… – жмурясь от слез, прошептал Арцыбашев. – Мое любимое, милое солнышко…
– Я не хочу к бабушке. Хочу с тобой остаться.
– Я бы тоже хотел, но… – Арцыбашев запнулся. Как объяснить маленькой девочке бесконечные сложные вопросы взрослого мира?
– Ты приезжай под Новый год, – предложил он. – Поставим елку… Будут у нас игрушки, и подарки – целая куча!
– А когда мы вернемся? – девочка вскинула голову, в ее глазах сверкнула надежда.
– К середине декабря, надеюсь.
– Я буду тебе писать, – пообещала Ника. – Каждый день.
– Хорошо, милая моя. Только не забрасывай фортепиано и французский.
Когда Арцыбашев и Ника пожаловали в столовую, было почти половина десятого.
– Наконец-то! – Софья Петровна облегченно вздохнула. – Я уже начала подозревать, что вы там оба заснули.
Завтрак остыл, но девочке все равно понравилось.
– Неужели папа сам приготовил? – удивленно спросила она.
– Сам, – с довольной улыбкой ответила женщина. Она то и дело поглядывала на часы.
– Не волнуйся, мама – успеем. На машине вмиг долетим, – пообещал Арцыбашев. – Григорий-то не уволился?
– Нет. Он сразу заявил, что уйдет только вместе с твоим пыхтящим чудовищем. Так что, если решишь его продавать, не забудь упомянуть в объявлении о водителе.
– Велю ему готовить машину, – Арцыбашев пошел искать парня.
Тот, уткнувшись в углу комнаты для слуг, все еще спал.
– Григорий, подъем! – воскликнул доктор. – Японец наступает!
Парень резко всхрапнул и дернулся. Его худое тело вытянулось в струну, а мутные со сна глаза тупо уставились на хозяина.
– Ты что – до сих пор дрыхнешь, окаянный?! – накинулся на него Арцыбашев. – Все новости проспал!
– Как… какие новости, Сандр-Николаич?..
– Вторая эскадра разбита, Владивосток взят и разграблен, Япония вторгается в Сибирь! На Петербург идет английский флот – бомбить здания и жечь дворцы!
– Ой, е-мое! – Гришка в ужасе подскочил. – Что же делать-то теперь?!
– Меньше спать, увалень, – Арцыбашев щелкнул его по носу. – Готовь машину, мы уезжаем.
Гришка, хранивший на лице маску ужаса и растерянности, осторожно спросил:
– Так это?..
– Что?
– Англицкий флот? Нам не помешает уехать?
– Иди, готовь машину, говорю! И меньше верь всяким глупостям.
Гришка ушел, так и не поняв – шутит хозяин, или Петербург и впрямь скоро заполыхает под ударами военных судов?
Несмотря на солнечную погоду, в городе холодно и ветрено. Хмурый Гришка (понял, что его разыграли), остался стеречь машину у подъезда к вокзалу. Арцыбашев, держа под руку Нику, шел по краю перрона – они весело болтали. Сзади них, улыбаясь, неторопливо шла укутанная в шерстяную шаль Софья Петровна. Последний в процессии – молодой грузчик, тащивший тележку с багажом, мысленно прикидывал, дадут ли ему чаевые, и если дадут, то сколько?
– Ваш вагон, – Арцыбашев, Ника и Софья Петровна вошли в чистый тамбур и дальше – в длинный, узкий коридор. – А вот и ваше купе, – доктор открыл дверь, довольно кивнул. – Хорошие места.
Втащили багаж. Грузчик весело катил пустую тележку назад – у него в кармане покоилась новенькая пятирублевка, две месячных зарплаты.
– Давайте прощаться, родные и милые мои, – Арцыбашев обнял и поцеловал мать, потом Нику. Покончив с этим, без лишних слов он вышел из вагона.
До отправления поезда оставалось пять минут. Арцыбашев решил подождать, пока он тронется, и только после этого уйти. Угольно-черный, огромный локомотив тихо шипел, наполняя свои железные легкие водяным паром; из его трубы медленно валил жидкий серый дымок.
К окну вагона подбежала девочка – его Ника. Увидев в толпе провожающих отца, помахала ему ручкой. Арцыбашев послал ей воздушный поцелуй.
«Что же купить на Новый год?»
Конец октября, а он уже начинает ломать голову над этим.
– Ваша дочурка? – спросил его какой-то важный старик в очках. – А моя-то уже здоровая, замужем, грозится внука привезти и показать. Сам-то я с Новгорода, а сюда по делам приехал…
Арцыбашев отстраненно посмотрел на старика, молча развернулся к нему спиной и ушел.
11
Из денег, выделенных Ильиным, Марков купил пока только старую печатную машинку с небольшим дефектом. Какая, в принципе, едва грамотному рабочему, разница, сколько букв «с» в «России» или «б» в «буржуазии»? Комнату он подыскивать не стал – просто заплатил домохозяйке долг, и на этом закончил. Зато купил себе еще один костюм, подешевле прежнего, но не менее красивый.
«Надо чем-то Катю порадовать, в следующий раз, – подумал он. – Хотя бы букетом».
В среду Марков явился к особнячку в новом костюме, с небольшим пестрым веничком цветов. Открыв дверь, Катя очень изумилась, а от подарка ее зеленые глаза засияли настоящими изумрудами.
– Подождите в прихожей, я принесу материал, – по скрипучей лестнице она поднялась на второй этаж. Марков, выглядевший и чувствовавший себя настоящим франтом, подметил, что девушка все в том же бежевом платье и тех же вязаных чулках. «Надо ей платье подарить, и шляпку», – решил он, а потом стал придумывать, как бы задержаться еще ненадолго, чтобы поговорить с молодой хозяйкой.
Скрип половиц возвестил о ее возвращении. Девушка несла небольшой истрепанный чемодан.
– Все внутри, – сказала она, поставив его на пол. Судя по всему, он был очень тяжел для нее – даже лицо раскраснелось. – Постарайтесь напечатать хотя бы сотню экземпляров.
– Когда именно?
– К следующей неделе.
– Да я не об этом… – мягко улыбнулся Марков. – Когда…
«Мы снова увидимся?» – хотел спросить он, но вспомнил, что для Кати он пока человек чужой, едва знакомый, да и вряд ли единственный, кто пытается привлечь ее внимание, да еще инструкции Ильина в голову полезли…
– …когда собрание будет? – закончил он вопрос. – Хотелось бы еще послушать… и на вас посмотреть.
Катя скромно улыбнулась. «А ведь Гапон запросто мог ее предупредить!» – запоздало догадался Марков.
– Собрание завтра, в пять вечера, – ответила она. – А на меня смотрите хоть сейчас.
– Уже насмотрелся, – ляпнул он. Понимая, что девушка может подумать не так, добавил: – Ведь смотреть на что-то красивое надо понемногу, чтобы с ума от красоты не сойти.
Катя улыбнулась шире, демонстрируя мелкие белые зубки. Понимая, что словарный запас неожиданно иссякает, покрасневший от стыда и нелепых комплиментов Марков быстро попрощался. Он вышел из дома, заполненный одной идеей, одним стремлением: «Будет моей! Должна стать моей!»
Вернувшись к себе в комнатку, он закрыл дверь на хлипкий крючок и заглянул в чемодан. Внутри лежали кипы пустых газетных листов и одна-единственная, очень длинная прокламация, написанная мелким почерком.
– Сто штук, значит? – Марков прочитал ее. Ему понравился стиль – агрессивный, напористый. Автор ловко вязал один аспект с другим – войну с длинным рабочим днем; бедность обычных людей с жадностью капиталистов и помещиков, и прочее. – Хорошо написано! Не иначе, сам Гапон руку приложил.
Заправив лист в машинку, Марков за полтора часа отпечатал первую копию. Вместе с ней он отправился в «Журавль», но Ильина не застал. Хозяин пивной не знал, куда делся эсер, и Марков вернулся домой, предполагая заглянуть вечером.
Его машинка, периодически дублируя некоторые буквы, стучала до шести часов. «Все, больше не могу, – Марков устало отвалился от стола. За день он отпечатал, с постоянными перекурами и перерывами, всего семь штук. – Здесь печатный станок нужен, – подумал он. – А мне нужно пожрать».
Он снова вышел на улицу, но в этот раз его путь лежал не в подвальную пивную, а в приличный трактир, расположенный на первом этаже дома.
Марков заказал картофеля с котлетами и водки. Он ел быстро и жадно, усиленно налегал на спиртное, и вскорости стал пьянеть. Не замечая, как вечер склоняется к ночи, парень, постепенно заправляясь водкой, безостановочно думал – о своей прежней работе, о хитром лисе Ильине, о загадочном Гапоне, о милой Кате… Время шло, а Марков, становясь все тяжелее сознанием, путаясь в мыслях, решил, что так продолжаться не должно. Нужно сделать что-то, важное и срочное… Вот только что?
Расплатившись, он кое-как вышел из трактира, над которым уже совсем стемнело. Спускаясь в «Журавль», парень чуть было не скатился по неожиданно крутой лестнице кубарем.
– Да пошел ты… – прошептал Марков. – Я тебе посыльный, что ли?..
Поднявшись по лестнице на четвереньках, он вернулся в трактир, с тяжелым взглядом потребовал:
– Еще водки!
Опустошив небольшой графин и расплатившись, Марков побрел по тротуару в поисках извозчика. Теперь он точно знал, что нужно сделать.
– Эй! Кучер! – махая руками, парень выскочил на мостовую, почти под копыта всхрапнувшей от испуга лошади.
– Ну, тихо! Куды тебя несет, леший-окаянный?! – сердито закричал возница – престарелый мужик с густой бородой. Марков кое-как забрался на бричку, протянул деньги.
– Куды тебе? – чуть подобрев, спросил тот.
– В больницу, отец.
– Какую?
– Айцуб… Арбы… цавше…
– Что? – возница склонился к нему, пытаясь прочесть по губам. – Ты громче говори, паря, я на ухо туговат!
– Арц… и… башковскую… – промямлил Марков.
– Арцыбашевскую, чтоль? Так бы сразу и сказал. Но! – мужик взмахнул поводьями. Бричка, чуть поскрипывая рессорами, покатила.
– Стой! – крикнув, Марков даже вскочил.
– Чего тебе ищчо? – недовольно спросил возница.
– Я здесь выйду. Спасибо, отец, выручил.
– Ну-но. На мостовую не налетай, милок – целее будешь! – посоветовал напоследок тот и направил бричку дальше по дороге.
Парк и клиника Арцыбашева находились чуть дальше. Марков ушел в сторону от фонарей – не хватало повстречаться с каким-нибудь городовым, решившим прогуляться по улице. Густое облако прикрыло луну, и стало совсем темно. Парень, идущий почти на ощупь, ткнулся рукой на решетку. Клиника была на другой стороне. Стоная от натуги, он карабкался вверх по решетке. Ее высокие прутья венчали острые зубцы. «Хорошо же ты, жид, окопался!» – Марков, цепляясь за зубья, медленно перевалился на другую сторону и, соскользнув, рухнул вниз.
Тихий ночной воздух прорезал треск рвущейся материи и сдавленный мат. Марков повис в паре сантиметров над землей. Полы плаща, продырявленные зубьями, крепко держали, не давая соскочить. Ругаясь, парень уперся ногами в изгородь, подался вперед… Плащ затрещал, и Марков повалился на землю. Некоторое время он неподвижно лежал, прислушиваясь; но ничего, кроме стрекотания сверчков и звона в ушах, не услышал.
Pulsuz fraqment bitdi.