Kitabı oxu: «КАЭЛ», səhifə 3

Глава 4

Спуск занял не так много времени. Похоже, с этой стороны холм был менее крутым, и ноги сами несли меня вниз, будто земля подталкивала в спину. Я скользил между стволами, пригибался, держась за ветки, пока наконец не оказался вновь среди плотных, душных зарослей.

Там я остановился. Дышал тяжело, слушая, как в груди ещё стучит страх – не тот, дикий, острый, а глухой, холодный, впитавшийся в кости. Нужно было понять, куда идти дальше. Я вспомнил, что спускался на восток – солнце поднималось мне навстречу. Значит, если хочу идти прочь – нужно держать то же направление. Просто продолжать.

Вокруг бурлила жизнь. Настоящая, первобытная. Джунгли просыпались. Всё живое – от крошечных насекомых до невидимых хищников – наполняло воздух звуками. Стрекотание, треск, шелест, невнятное клокотание в ветвях. Всё это будто пульсировало вместе с дыханием самой земли.

Листва над головой была густой, но местами я всё же замечал, как солнечные лучи пробиваются сквозь кроны, ложатся золотыми полосами на стволы и землю. Свет ещё был холодным, утренним, но он уже начинал разрывать мрак.

Я поднял взгляд, прищурился сквозь ветви и на миг замер. Это был знак – не небесный, не чудо, но достаточно, чтобы я сделал шаг. Один. Потом другой.

Так я начал свой путь. Тяжёлый. Неровный. Сквозь корни, густую листву и невидимые взгляды. Сквозь боль, страх и гул, что не утихал в голове. Я не знал, куда иду. Но знал – назад пути нет.

Идти с изувеченной рукой, на голодный желудок и с телом, в котором почти не осталось сил, оказалось не просто трудно – почти невозможно. Каждое движение давалось через боль. Каждая ветка, за которую я хватался левой рукой, будто пыталась сорвать меня с пути. Плечо горело, спина ныли, ноги дрожали, но я упрямо продолжал – будто на одних остатках воли.

Моя интуиция быстро сдала позиции. То, что раньше казалось внутренним голосом – ясным, чуть ли не мистическим – теперь исчезло. Остались только реальность и её гнилые зубы. Раненое, обезвоженное тело быстро напомнило, кто в нём главный. И оно требовало – есть.

Я понимал: если не найду пищу, не продержусь. В приюте нас иногда водили в джунгли, и мы учились находить хоть что-то съедобное. Там, на окраинах, где тень не была такой плотной, где трава не душила корни деревьев, можно было найти коренья – белые, с терпким вкусом. Или ягоды – тёмно-синие, почти чёрные, кислые и обжигающие.

Но всё это – на краю.

А я сейчас был глубоко внутри. Среди стволов, где свет пробивался с трудом, где под ногами не было даже мха, только сухая листва, да зловещие трещины в земле. Здесь я таких корней не видел. И ягод не было. Ничего, что хоть отдалённо напоминало еду. Только лианы, ядовитые грибы и сухая кора.

И я понимал: если не найду хоть что-то – умру не от боли, не от зверя, не от жара. А от голода. И это будет самая тихая смерть. И, пожалуй, самая страшная.

Я остановился, споткнувшись на корне, и, шатаясь, подошёл к ближайшему дереву. Его кора была тёплой, шершавой, и я тяжело опустился, прислоняясь к стволу спиной. Земля подо мной будто дышала – влажная, пружинистая, холодная.

Холодный пот выступил на лбу. Он стекал по щекам, капал с подбородка. Я ловил воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег. Да сейчас бы и рыбу съел. Любую. Хоть сырую, хоть с гнильцой. Эти мысли были отвратительны – но желудок отвечал на них урчанием, будто соглашаясь. В животе заворочалось, боль подкатила к солнечному сплетению, и меня затошнило. Я наклонился вперёд, сжав зубы, чтобы не дать рвоте прорваться наружу.

Но рука… чёртова рука.

Она не давала забыть о себе ни на миг. Тупая, но тяжёлая боль, как глухой барабан где-то в глубине плоти, отдавала в плечо и в шею. Я посмотрел вниз, и сердце сжалось.

Культя выглядела хуже.

Ткань, уже не просто была тёмной от крови – она потемнела, почти почернела, как сгнившая. Края раны вздулись, кожа вокруг посерела, пошли пятна, похожие на грязные тени. Я чувствовал, как из-под тряпки сочится что-то густое и липкое, с запахом, от которого хотелось зажать нос.

Я отвёл взгляд. Не мог смотреть. Не хотел.

Стало ясно: моей руке – точнее, тому, что от неё осталось – хуже. Гораздо хуже. И если так пойдёт дальше… никакой погони не понадобится. Ни голода, ни жажды. Меня добьёт она – собственная плоть, предавшая меня, разлагающаяся прямо на теле. Медленно. Молча. Неотвратимо.

Снова поймал себя на том, что скатываюсь в жалость к себе. Опять. Но я оттолкнул это. Вырвал из себя, как занозу. Страдание – не то, что сейчас нужно. Оно только размазывается внутри, растекается по мыслям, как тёплая грязь. А мне нужно другое – действие.

Мне нужно пропитание. А с рукой… с ней разберёмся. Потом. Если доживу.

Сестра Майя часто говорила, что не стоит пытаться решить всё сразу. Надо делить проблему на части, как работу: шаг за шагом, слой за слоем. Только так можно справиться с болью, с бедой, с собой.

Сестра Майя…

Я сжал зубы. Да, говорила. Улыбалась. Прижимала меня к себе. А когда стоял я на той чёртовой площади, под взглядом сеньора Алвиса, она молчала. Молилась. Не за меня – против меня. Такая же, как все они. Я плюнул в сторону – в пыль, в корни, в саму память о ней. Горько. Тяжело.

Слюна была вязкой, язык прилип к нёбу. Жажда возвращалась. Вновь. Похоже, она теперь будет моей спутницей до самого конца. Я знал, где искать воду – с этим я уже справился.

Но вот с едой…

С едой всё было хуже. Намного хуже.

Где-то сверху, в густой кроне дерева, раздался резкий треск – как будто ломались сухие ветки. Затем последовали крики. Высокие, истеричные, похожие на визг обезьян, но искажённые, словно кто-то бился насмерть. Я вздрогнул, машинально дернулся в сторону, но сил почти не осталось – тело только слабо качнулось вперёд и тут же вернулось обратно, к стволу.

Я остался сидеть, уставившись вверх.

Там, в зелёной темноте листвы, творилось что-то дикое. Воздух разрывали звуки борьбы – тяжёлые удары, стук тел о ветки, обломки листьев, падающих, как пепел. Визг становился многоголосым. Больше одного существа. Много. Слишком много. Казалось, там, над моей головой, шла настоящая схватка. Дикая. Без правил. Без смысла.

Нужно было уходить. Бежать, ползти, скрыться – что угодно, только не оставаться под этим деревом. Но я не мог. Я пытался – и не мог. Тело не слушалось, будто больше не принадлежало мне. Как марионетка с оборванными нитями. Я просто сидел, прижавшись к шершавому стволу, и смотрел вверх, завороженный, словно пленник ритуала, ожидающий удара.

И, может быть, мне действительно стало всё равно. Что будет. Как. Когда.

Будто то, что шевелилось в кронах, было не страшнее того, что уже разъедало меня изнутри.

Звуки визга резко сменились глубоким, гортанным рёвом – протяжным, дрожащим, будто кто-то кричал не из лёгких, а из самой земли. Этот звук я узнал. Ревуны. Большие, агрессивные приматы. Их рев слышен за километры, и если он доносится так близко – значит, они совсем рядом.

Я знал, что с ними лучше не сталкиваться. Мы слышали про них от старших. Говорили, что ревуны могут сломать человеку руку – легко, без усилий. Особенно такому, как я: измождённому, истощённому, полумёртвому. А если они сейчас дерутся – значит, у них что-то вроде своей войны. Делёж территории, самки, пищи. Любой шум, любой чужак может стать мишенью. Мне нужно было уходить. Срочно.

Но я не мог даже пошевелиться.

Я попытался подняться, напряг мышцы – но вместо движения тело будто вжалось в землю. Я бессильно опустился обратно, осел у корней дерева. Голова тяжело качнулась, и я уставился на свои ноги – чужие, будто из глины. Они просто не слушались.

Сверху снова донёсся рев. На этот раз другой. Не торжествующий. А полный боли. Он разорвал воздух, прокатился по кронам, как вопль умирающего. За ним – тишина.

Никаких больше криков. Ни треска веток. Ни визгов. Лишь лёгкое шуршание, будто ветер выдохнул сквозь листву.

Шевеление в кронах постепенно ушло куда-то в сторону, всё дальше, затихая вглубь джунглей. Последний треск веток растворился, и лес снова стал вязким, неподвижным, будто затаил дыхание. Я перевёл своё – тяжёлое, сиплое, как будто вдыхал сквозь ржавчину. И попытался подняться.

На этот раз я сделал усилие всем телом, наклонился вперёд, упираясь левой рукой в землю, и только собрался подтянуть ноги – как что-то мокрое и тяжёлое упало мне на макушку.

Я вздрогнул. Мышцы в животе свело от паники. Всё тело рефлекторно сжалось, как у зверя перед ударом. Я отшатнулся, едва не закричал, но голос застрял в горле. Шатаясь, откатился назад, ударился затылком о ствол дерева – в глазах вспыхнули звёзды, и на мгновение мир потемнел.

Потом – снова звук. Мягкий шлёпок.

То, что упало на меня, соскользнуло и рухнуло передо мной, прямо в сухую листву. Я с трудом разлепил глаза, сжимая зубы от пульсации в черепе, и медленно посмотрел вниз.

Передо мной лежало… что-то.

Что-то живое – или совсем недавно живое. Маленькое, скрюченное, всё в крови и грязи. Тело было лёгким, но изломанным, с вывернутыми лапками и раскиданной шерстью, свалявшейся в грязные клочья. На месте живота зияла рваная рана, из которой торчали тонкие, острые кости. Голова повернута под неестественным углом, а из пасти торчал высунутый язычок. Глаза были полуприкрыты, застекленевшие, лишённые жизни.

Мёртвый. Только что убитый.

И он упал сверху. Прямо на меня.

Я посмотрел внимательнее – передо мной лежало не огромное тушище ревуна, как я подумал вначале, а небольшое тело. Маленькое, спутанное, всё в листьях и крови.

Я сразу узнал его. Игрунка. Один из тех, кого мы называли так в приюте – крошечные обезьянки с быстрыми движениями, с тонкими пальцами и выразительными, почти человеческими глазами. Мы часто видели их на краю джунглей, у заднего двора. Они сидели на ветках, смотрели на нас сверху вниз и щебетали что-то на своём языке, будто смеялись над нашими заботами.

Дети из приюта иногда подкармливали их остатками – кожурой от фруктов, черствыми корками, да и просто крошками. В ответ игрунки устраивали целые представления: дрались между собой за кусочек хлеба, кувыркались на ветках, прыгали, словно пружины. Они были как наши маленькие, дикие шуты – безобидные, смешные, свободные.

А теперь одно из них лежало передо мной. Мёртвое.

Голова была вывернута под неестественным углом. Один глаз открыт – в нём застыл тусклый блеск. Лапки всё ещё были сжаты, будто пытались за что-то схватиться. На груди – рваная рана, вокруг которой липкой коркой засохла кровь. Он был таким лёгким, что, упав, почти не издал звука – лишь мягкий шлепок.

На этот раз игрунок не выглядел ни забавным, ни безобидным. Он не был тем лёгким, стремительным существом, что прыгал по веткам и визжал от радости. Всё его тело – от макушки до лап – было залито кровью и заляпано грязью. Шерсть слиплась, потемнела, местами выдрана клочьями, а там, где осталась, торчала мокрыми иглами, обнажая серую кожу.

Голова была вывернута под таким углом, что казалась почти отсечённой. Пасть распахнута, обнажив мелкие жёлтые зубы, словно в беззвучном крике. Один глаз вывалился из орбиты, другой – закатился, оставив только мутную, мёртвую белизну.

На боку зияла рваная рана. Края её были рваными, будто когтями или зубами. Из разорванной плоти торчали тонкие, блестящие от крови кости – изогнутые, как спицы, белые, с розовыми краями. Живот был вспорот, внутренности вывалились, будто кто-то торопился добраться до сердца и не стал церемониться.

Похоже, драка закончилась не в пользу игрунка.

Впрочем, в джунглях по-другому и не бывает. Здесь не спасают ни ловкость, ни крики, ни жалость. Здесь выживает тот, кто сильнее, злее, быстрее. И если уж такая быстрая, юркая тварь, как он, закончила вот так – то что уж говорить обо мне, о полуживом мальчишке с перебинтованной культёй и пустым желудком?

Мне, наверное, ещё повезло. Повезло, что с момента побега я ещё не встретил того, кто способен закончить мой путь окончательно.

Я сидел, не двигаясь, уставившись на это крошечное тело. Не мог оторваться. Как загипнотизированный. Как будто в нём было что-то большее, чем просто мёртвый зверёк.

Игрун лежал на боку, и один его глаз – мутный, затянутый плёнкой – казался направленным прямо на меня. Словно смотрел. Словно ждал. Или… осуждал. На перекошенной морде всё ещё застыла гримаса – может быть, боли, а может, злой насмешки. Открытая пасть, изогнутая, будто в ухмылке, казалась вопросом. Или вызовом.

Я понимал, что должен встать. Должен идти. Но тело отказывалось. А взгляд этого маленького существа держал меня на месте – как игла, вонзённая в душу.

Нужно было убрать его. Подальше от меня. Что-то внутри шептало – если он упал сюда, значит, те, кто его разорвал, были где-то рядом. И могут вернуться. За добычей. За тем, что оставили. А может быть – просто поиграть с тем, что ещё тёплое.

Я почувствовал, как по спине медленно ползёт холод. Не от страха. От предчувствия.

С усилием вытянул вперёд руку – левую, единственную, что хоть как-то слушалась. Пальцы дрожали. Я нащупал хвост игрунка – тонкий, мягкий, ещё тёплый. Кончиками пальцев зацепил, потянул на себя. Тело послушно сдвинулось, с хрустом прижимаясь к мокрым листьям.

Оно было тяжёлым. Не от массы – от смерти, которая впиталась в него. Оно словно прилипло к земле, не желая уходить. Я стиснул зубы, подтянул чуть сильнее, и игрун скользнул ближе, оставляя за собой след – тонкий, алый, расплывающийся в зелени.

Я не знал, зачем делаю это. Может, хотел спрятать его. Может, просто не мог больше видеть его глаз, смотрящего сквозь меня. А может… хотел, чтобы он не достался тем, кто его убил. Хотел оставить его себе. Как напоминание. Как предупреждение.

Он ещё был тёплый. Кровь сочилась из раны – густая, липкая, горячая. Пахло железом и чем-то животным, диким. Я держал его в руках, сквозь слипшуюся шерсть чувствовал хрупкие кости, податливость плоти. Пальцы дрожали. Я уже начал было думать, что вот-вот отброшу его прочь – с отвращением, с ужасом, с тем остатком человеческого, что ещё во мне теплился.

Но тут в голове вспыхнула мысль. Беззвучная, хищная. Она вошла не как идея – как голод. Как зов. Я вздрогнул, отпрянул от самого себя. Как будто во мне что-то чужое зашевелилось.

«Нет… только не это», – подумал я, но мысль не ушла. Она осталась, прижилась, зазвучала внутри всё громче, превращаясь не в страх, а в холодную, логичную цепочку рассуждений.

В этой тьме, где не было ни света, ни тепла, ни правил, всё вдруг обрело свою чёткую структуру: я голоден. Не просто хочу есть – я умираю от голода. У меня нет еды. Нет сил. Нет шансов. И передо мной лежит тёплое тело, ещё свежее, полное жизни, которая только что ушла.

Он уже мёртв. Я не убивал его. Я не охотился. Я только… нашёл. Это не преступление. Это не зверство. Это не нарушение закона.

Это – выживание.

Внутри шла борьба. Ломало. Давило. Та часть меня, что ещё верила в добро, в стыд, в правильное – кричала. Другая – молчала, но была твёрже, холоднее. И именно она победила.

Я посмотрел на тело игрунка. И понял: другого выхода нет.

Я не стал ломаться. Не стал уговаривать себя – ни отрицать, ни молиться. Просто… замер, а потом поддался. Внутри всё затихло, как перед бурей. Я опустил взгляд на окровавленное, безжизненное тело игрунка, словно в нём не было уже ни души, ни прошлого. Только мясо. Только пища.

Медленно, будто во сне, я наклонился и вцепился зубами в рваную плоть. Кожа поддалась с влажным треском. Тепло разлилось по губам, по подбородку, по горлу. Мясо оказалось не таким, как я себе представлял – не как из кухни приюта, не как суп с жиром. Оно было живым. Скользким, упругим, солоноватым, с медным привкусом крови.

И я проглотил его. Без молитвы. Без пощады.Я откусил кусок. Горячий, влажный. Он хрустнул, когда я сжал зубы.

Глотать было тяжело – не из-за запаха, не из-за структуры. А из-за сознания, что я только что сделал. Но как только мясо скользнуло внутрь, я почувствовал, как тёплая волна пробежала по животу, по груди, растеклась по венам. Она была как жизнь. Настоящая, пульсирующая, жгучая.

Я закрыл глаза. Не от отвращения. От того, как хорошо стало.

Сознание будто выскользнуло из меня, как если бы кто-то внезапно щёлкнул выключателем в голове, и я остался наедине со своим телом – обессиленным, голодным и ведомым одними лишь инстинктами. Осталось только нутро, только животная суть – хищная, древняя, голодная. Она вырвалась наружу, как будто всё это время ждала, свернувшись в глубине, в самой тени моей души, и наконец получила свободу.

Теперь она управляла мной, а я полностью отдался ей – без остатка, без попыток сопротивления.

Я не ел в привычном смысле – я рвал, сдирал, вгрызался, забыв, что такое человеческие руки, забыв, что когда-то ел из тарелки. Делал это зубами, руками, культей, в которой почти не чувствовал боли. Сдирал шерсть, пробирался сквозь мокрую, вязкую плоть, чувствуя, как густая, маслянистая кровь течёт по подбородку, капает на землю, пропитывая её теплом. Под зубами хрустели мелкие кости, трещали хрящи, и каждый звук лишь подстёгивал, заставляя копаться глубже, искать не просто еду – искать силу, жизнь, суть, оставшуюся в этом теле.

Я добрался до грудной клетки и разорвал её, чтобы достать печень – плотную, тёплую, тяжёлую. Схватил, откусил и проглотил, почти не разжёвывая, чувствуя, как жар разливается по животу, наполняя меня изнутри, проникая в мышцы, в кости, в самые пальцы, даже в мозг. Он оживлял, поднимал изнутри, как лекарство, как огонь.

Я делал это, словно уже делал сотни раз – без отвращения, без стыда, без колебаний и сомнений. И в тот момент во мне жила лишь одна мысль – выжить.

Любой ценой.

Наконец я закончил. Осталась только голова – с раскрытой пастью и стеклянным глазом, уставившимся в никуда – и часть внутренностей, которые уже не поддавались ни зубам, ни желанию. Всё остальное было съедено. Разорвано. Поглощено.

Я был переполнен. Медленно, тяжело вытер рот тыльной стороной левой руки, размазав по коже алую кровь, оставив на запястье жирный след, как метку. Пахло мясом. Мною. Живот тихо урчал, удовлетворённо, тяжело, как у хищника после охоты. Я был сыт. Не просто сыт – наполнен.

Они для меня теперь – ничто. Я один. Уйду. Выживу. И сделаю всё, что нужно, чтобы остаться в живых.Прислонившись к стволу дерева, я прикрыл глаза. В голове была не тишина – гул. Но я решил оттолкнуть всё: мысли о грехе, о вине, обо всём том, что вдалбливали в меня в приюте. О тех словах, что читала над нами сестра Майя, о правилах, о наказаниях, о божьем суде. Всё это больше ко мне не имело отношения. Я ушёл. Ушёл от них – и от их Бога. Значит, и от их законов.

А потом… потом я найду проклятого Пауля. Я найду его, и всё, что он сделал – всё, что он забрал, всё, что разрушил – вернётся к нему в полной мере. Пусть он будет проклят. Пусть вместе с ним горит в аду сеньор Алвис, и все, кто стояли рядом, кто молчал, кто отворачивался.

Я один теперь. Но это значит, что никто меня не остановит.

Не заметил, как провалился в глухой, вязкий сон, без снов и мыслей – просто исчез из мира на какое-то время. Проснулся сам, без звуков, без движения рядом, без страха. Просто открыл глаза.Кажется, я всё-таки заснул после того, как поел.

И понял – мне снова повезло. Из всех живых существ, что кишат в этих лесах, меня почти никто не тронул. Лишь несколько жуков ползали по плечу, и какой-то белый червь залез под ворот одежды. Я с отвращением стряхнул их. И вдруг заметил: мне стало лучше. Не так, чтобы совсем – но ощутимо.

Я попытался встать. Напрягся, опёрся левой рукой о корни, медленно вытянул ноги – и поднялся. В глазах потемнело, ноги дрожали, но я удержался. Сделал пару неуверенных шагов, покачнулся, но не упал. Дышал тяжело, но ровно.

Я поднял голову. Сквозь ветви увидел солнце – оно уже шло к закату, значит, я проспал почти полдня. Хорошо это или плохо – не знаю. С одной стороны, я потерял время. С другой – набирался сил. И сейчас, впервые за долгое время, у меня были силы идти.

Я снова выбрал направление – ориентируясь по солнцу. Его свет теперь бил мне в спину, оставляя передо мной прохладную, тёмную тень. Значит, нужно двигаться вперёд.

Я шагнул вперед и начал продираться сквозь джунгли – медленно, упорно, вырываясь из объятий веток и лиан. Мне казалось, что эти леса непроходимы, что они нарочно сжимаются вокруг, как клетка. Но теперь я знал: если ты жив, ты можешь идти. И если ты идёшь, значит, ещё не проиграл.