Kitabı oxu: «Служба доставки книг», səhifə 2

Почти всегда Карл запоминал сначала литературное прозвище и только потом – настоящее имя, как будто память старалась оградить его от лишней информации. С того момента как он подбирал человеку новое литературное имя, он совершенно переставал воспринимать настоящее. Карл совсем не замечал, как по пути от глазной сетчатки к сознанию буквы, образующие, например, «Кристиана фон Гогенеша», чудесным образом складывались в «мистера Дарси». Лишь иногда, в особых случаях, его голова могла смилостивиться и выдать ему мирское имя человека. Бо́льшую же часть имен Карлу не приходилось вспоминать вовсе.

Извилистые переулки привели Карла к литературной героине с судьбой куда более мрачной, чем у счастливо женатого британского джентльмена. Покупательница ждала за закрытой дверью и через глазок следила за редкими прохожими в переулке. Здесь никто не бродил и никто не восхищался архитектурой – все красивые здания были в нескольких кварталах отсюда. В этой части старого города люди двигались быстро, не в силах выдержать гнетущей узости, постоянно чувствуя, как крыши домов смыкаются над головой, заслоняя дневной свет.

Хрупкая юная девушка, которая стояла у дверного глазка, точно знала, в какое время должен прийти Карл Кольхофф. Она знала и то, что стоять и смотреть в глазок в течение долгих минут – глупо, и куда лучше подождать дверного звонка в гостиной. Но она не могла удержаться. Андреа Креммен убрала светлый локон за ухо и одернула платье.

Еще с тех пор как ее отдали в детский сад, она всегда и везде была самой красивой. Это принесло ей много любви, но вместе с ней – немало зависти. А еще – ранний брак с сотрудником страховой службы по имени Маттиас. Он работал допоздна, работал в выходные, чтобы их дела шли в гору. Сама Андреа была квалифицированной медсестрой, но теперь работала на полставки стажером в небольшой семейной клинике. Она сидела в приемной, потому что ее вид радовал и успокаивал пациентов. Никому никогда не приходилось напоминать ей, что нужно улыбаться – улыбка была естественным следствием ее красоты. Тех, кто красив и не улыбается, считают высокомерными. Поэтому она улыбалась целыми днями.

Она никогда не позволяла себе выглядеть хуже, чем идеально. Кто знает, что могло бы случиться, допусти она такое. Что увидели бы в ней окружающие? Что вообще возможно было в ней увидеть? Карл Кольхофф производил впечатление человека, которому можно было показаться без улыбки. Он бы тогда нашел подходящие слова, чтобы описать то, что увидит. Андреа казалось, что он выбирал слова точно так, как парфюмер выбирал бы ингредиенты для дорогих духов. Она перестала улыбаться и выправила из-за уха прядь. Теперь ее прическа не была идеальной.

Но как только Карл Кольхофф показался в переулке, она быстро снова убрала прядку за ухо.

Карл нажал на дверной звонок и ждал. Андреа Креммен обычно требовалось время, чтобы подойти к двери, и она всегда была слегка запыхавшейся. Тем не менее на ее лице неизменно была радостная улыбка.

Карл услышал, как в замке беспокойно повернулся ключ. Дверь открылась.

– Господин Кольхофф, вы сегодня рано! Я вас совсем не ждала. Я, должно быть, выгляжу совсем неважно.

Она пригладила свою и без того прекрасную прическу, которая идеально подходила к элегантному платью с красными розами.

Карл считал ее прекрасной, и все-таки взгляд Андреа всегда немного его расстраивал. За ее красотой скрывалось что-то, чего он никак не мог понять. И это что-то было связано с тем, что он вынимал сейчас из своего рюкзака. Это была одна из книг, которые Андреа Креммен так сильно любила. С весом книги все было в порядке (Карлу нравилось, когда книги не были легкими, как плитка шоколада, и не были тяжелыми, как литр молока). Его куда больше беспокоило, насколько весомым было содержание.

– Хорошая? – спросила его Андреа Креммен и потянула за ленточку на упаковке.

– Насколько я слышал, «Роза в тени» ничуть не уступает другими книгам этой писательницы.

– Достаточно драматичная?

Теперь уже улыбался Карл. Каждая книга, которую он ей приносил, была драматичной и обязательно заканчивалась трагично. Когда-то он пытался советовать ей книги со счастливым концом – ни одна из них ей не понравилась. Слишком уж далеко от правды, считала она.

Андреа Креммен любила романы, героини которых страдали и в конце умирали или оставались несчастны и одиноки. Открытые финалы тоже подходили – правда, только тогда, когда они допускали какой-нибудь из этих вариантов.

– Как всегда, я не буду ничего вам рассказывать, – сказал Карл. – Понравился вам прошлый роман?

Андреа Креммен глубоко вздохнула и покачала головой.

– Он был такой грустный! Почему же вы меня не предупредили? – ее личико игриво вытянулось.

– Что вы, я бы не посмел.

Раньше Карл упаковывал ее книги в праздничную упаковочную бумагу. Но он чувствовал в этом что-то неискреннее.

– Вы принесете мне еще одну на следующей неделе? Я слышала об одном романе, в нем все время ночь, потому что действие происходит зимой в Гренландии. А главная героиня только недавно потеряла ребенка… Вы знаете такой? Мне кажется, звучит очень даже неплохо.

Карл знал, что это была за книга. Он хотел бы, чтобы Андреа Креммен не слышала про нее.

– Я вам ее принесу. – Карл не стал говорить «с удовольствием принесу», потому что никакого удовольствия не испытывал.

– Можете ли вы посоветовать что-нибудь еще?

– Есть совсем новый детективный роман, действие разворачивается в нашем городе. Я его еще не читал, но, должно быть, он смешной.

Андреа Креммен махнула рукой:

– Вы считаете, мне бы понравилась эта книга?

Карл считал своим долгом не лгать. Как только человек выпускает в свой мир ложь, ее уже не поймать и не запереть обратно.

– Нет.

– Мне тоже так кажется.

– Но она могла бы заставить вас улыбнуться. А у вас, надеюсь, это не прозвучит слишком фамильярно, совершенно прекрасная улыбка. Знаете, когда-то Чарли Чаплин сказал, что каждый день без смеха – напрасно прожитый день. А у нас и без того слишком мало дней в этой жизни, чтобы тратить их впустую.

Такого он никогда еще ей не говорил. Возможно, сегодня ее печаль показалась ему сильнее, чем обычно? Этого Карл не знал. Иногда его рот произносил то, о чем голова и не подозревала.

Андреа Креммен больше не улыбалась. Вместо этого ее нижняя губа слегка задрожала.

– Что ж, вы только что спасли мой день. Спасибо вам за это!

Сказав это, она быстро закрыла дверь.

Для Карла это была не Андреа. Дверь перед ним захлопнула Эффи Брист, такая печальная и так рано ставшая женой. Чья судьба была так же трагична, как судьбы множества женщин, о которых читала Андреа Креммен. Карлу хотелось сделать для нее больше, чем просто приносить книги. Они лишь доказывали, что другие тоже страдают, но не объясняли, как положить конец этим страданиям.

Андреа Креммен за дверью сдерживала слезы. Она рассказала бы ему, что произошло сегодня, рассказала бы с радостью. Но тогда ей пришлось бы снова это пережить, чего она совсем не хотела. Дрожащими руками она развернула упаковку и тут же, в коридоре, начала читать.

На первой странице кто-то покончил с собой.

Сделав пару шагов, Карл услышал негромкое шуршание. Он посмотрел вниз. На него, задрав мордочку, смотрел тощий трехногий кот. Его шерстка промокла, а уши были потрепаны множеством битв. Карл не знал, кошка это или кот. Он не знал, где дом зверя и есть ли у него вообще дом. Зато он знал, что они хорошие друзья. У других были домашние животные, у Карла было прогулочное животное.

– Привет, Пес! – сказал он и улыбнулся. Он дал кошке такое имя, потому что ему соответствовали ее повадки. Она ко всему принюхивалась и помечала свою территорию. Когда Карл ходил к покупателям, Пес никогда не садился рядом – он ложился. Он мог лежать всегда и на чем угодно, даже на самых узких лестничных перилах.

Пес потерся о брюки Карла, а потом побежал вперед, нетерпеливо оглядываясь. Умное животное, казалось, знало наверняка, что с третьей книгой будет и еда. В четырех кварталах, на станции Элизенбруннен, жила одна немолодая дама. В противоположность Эффи Брист она была всегда очень веселой и одевалась пестро. Часто она надевала два разных носка или разные ботинки либо накидывала брюки на плечи. В ее квартире вещи и мебель громоздились горными грядами, между которыми пролегали долины и узкие ущелья. Эта старая женщина напоминала Карлу героиню детской книжки – сумасшедшую девочку, которая сумела сделать мир таким, каким он нравился ей. Только вот пожилая девочка никогда не покидала свой маленький мир. Ее пугало открытое небо.

Это случилось чуть больше семи лет назад, в чудесный летний день, который она провела со своим мужем в саду, в тени орехового дерева. Началась гроза. Она наступала с дождем, с ураганом, со всей разрушительной мощью. Уже из дома они заметили, что по глупости оставили на улице мусорные баки – соседи непременно пожаловались бы на это. Поэтому ее муж вышел наружу, в шторм, хотя она и старалась его остановить. Это быстро, говорил он. Туда – и сразу же обратно. Да и что могло случиться? Плитка с их собственной крыши оторвалась. Ветер превратил плитку в снаряд, противостоять которому его голова не могла.

С тех пор ей не было никакого дела до того, что подумают соседи, и она больше не выходила под открытое небо.

Открывая дверь, она не говорила: «Добрый день, господин Кольхофф», «Здравствуйте» или «Рада вас видеть». Она говорила: «Полная пряжа», «Продержанные автомобили» или «Пощение». Когда он позвонил в дверь в этот раз, она открыла, широко улыбаясь: «Саморелягушация».

Теперь Карлу предстояло найти правдоподобное объяснение этого слова. «Саморелягушация – это путь к познанию того, что составляет сердцевину тебя самого. Этот термин происходит из “Сказки о Короле-лягушонке, или о Железном Генрихе”. Той самой, которая стоит в первом ряду “Детских и семейных сказок” братьев Гримм. В основе этой концепции лежит гипотеза о том, что у каждого внутри есть лягушка, которой предстоит превратиться в блистательного принца с помощью любви (в сказках – поцелуя). Впервые этот термин был использован в 1923 году в работе Зигмунда Фрейда “Я и Оно”».

В качестве вознаграждения за догадку госпожа Длинныйчулок выдала ему вишневый леденец. Как-то раз его объяснения не показались ей такими же убедительными – тогда она вручила ему леденец с лимонным вкусом. Взамен Карл выдавал ей книгу, которую она заказывала. На упаковке книги он всегда рисовал большой красный цветок.

Госпожа Длинныйчулок читала всё. От классических приключенческих романов и научной фантастики до юмористических книг. Все, что читалось увлекательно и легко, но не углублялось в суть фактов.

«Послезавтра у меня будет для вас новое слово, – сказала она перед тем, как закрыть дверь, – настоящий крепкий орешек, а не слово». После этого она наклонилась к Псу и достала из кармана брюк что-то, что тот немедленно проглотил.

Хотя рюкзак уже опустел, Карлу нужно было зайти еще к одному покупателю. Каждый визит к нему был очень приятным событием, потому что у покупателя был самый теплый баритон из всех, какие Карлу доводилось слышать. Если бы можно было голос постелить на диван, стоило бы непременно выбрать для этой цели голос этого человека. Для Карла он был Чтецом – героем романа Бернхарда Шлинка. В этом романе юный Михаэль Берг читал вслух своей возлюбленной – женщине, на двадцать лет его старше. Правда, на самом деле его покупатель читал перед работницами на сигаретной фабрике. Она была основана всего несколько лет назад и оставалась единственной на всю страну. Там могли себе позволить собственного чтеца, который бы в рабочие часы читал книги вслух, как принято на Кубе. Все это было, конечно, маркетинговой уловкой, так что платили Чтецу мало. Но он настолько любил свою работу, что постоянно наматывал на шею шарф, чтобы держать голосовые связки в тепле. За пределами сигаретной фабрики Чтец практически не говорил, чтобы беречь голос. Вот почему Карл не был сильно удивлен, когда он позвонил ему лично и попросил принести пастилки для горла из аптеки у книжного магазина. Сам Чтец на улицу выходить не хотел – по городу как раз шла волна гриппа. Наверное, по этой же причине в этот раз Чтец лишь слегка приоткрыл дверь. Получив свой пакет с пастилками, он одарил Карла благодарной улыбкой и щедрыми чаевыми (принимать которые тот не хотел, зная, что Чтец не особенно богат). Он достал одну пастилку из упаковки, перед тем как закрыл дверь своей квартирки под самой крышей простенького многоквартирного дома. При его строительстве сохранилось то, что придавало зданию хоть немного красоты и уюта, – небольшая ферма¹ в виде клеток, где держали кур.

* * *

Карл всегда огорчался, когда рюкзак становился пустым. Это значило, что пора возвращаться домой. Не то чтобы ему не нравился его дом, но Пес никогда не следовал за ним туда, а за дверью никто не ждал, что он придет, чтобы погладить и приласкать.

Последний отрезок пути пролегал через центральное кладбище. На Карла оно действовало умиротворяюще. Мысль о том, что здесь закончится однажды его путь, была лишь в последнюю очередь пугающей. Он думал еще и о том, какое кладбище красивое. Ему было по меньшей мере лет двести. Статуя Жнеца с костяным черепом, возвышавшаяся в центре, улыбалась так, будто знала что-то неведомое.

На табличке у дверного звонка Карла значилось «Э. Т. А. Кольхофф». Это была ложь, хотя и только наполовину, ведь фамилия все-таки была верной. Он всегда восхищался писателем Гоффманом из-за его инициалов. У кого еще могли быть все три буквы? Д. Р. Р. Толкин, в музыке – К. Ф. Э. Бах. Было что-то особенное в тройных инициалах. Между ними можно уместить многое. Как будто за ними пряталась тайна, а вместе с ней – ответ на вопрос, почему их владелец не написал ни одного из имен.

Иногда его письма возвращались к отправителям: новый почтальон не знал, что за этими буквами прячется Карл. И все-таки он не менял табличку с именем. Теперь ему уже семьдесят два и он не получает так уж много писем. Да и если бы он это сделал, табличка больше не была бы поводом для радости, хотя и облегчила бы работу службе доставки.

В его квартире было слишком много комнат. Четыре плюс небольшая кухня, ванная комната без окон и такой же туалет. Иногда они казались ему садом, в котором ничего не выросло. Две комнаты предназначались для детей. Одна из них, с окнами в зеленый двор, должна была стать комнатой для девочки. В другой, окна которой выходили на улицу с проезжающими машинами, жил бы сын. Он так и не нашел женщину, с которой завел бы детей, но квартиру менять не стал. За все эти десятилетия арендная плата ни разу не повышалась. Наверное, потому, что о ней забыли.

Он жил здесь со своей бумажной семьей, которую старательно защищал от света и пыли стеклянными витринами. Книги постоянно требовали, чтобы их читали. Так, как драгоценности хотят, чтобы их носили, или, точнее, так, как животные хотят, чтобы их ласкали и любили. Иногда Карлу казалось, что все эти слова были заперты в клетках. Он знал, что все эти годы просто пробегался по ним глазами.

Карл понимал людей, которые собирали книги, как иные собирают марки. Которым нравилось любоваться корешками и чувствовать, что в книгах были люди, с которыми их связывали общие судьбы. Которые собирали книги вокруг себя, как будто жили в одной квартире с хорошими друзьями.

Он повесил свою зеленую куртку на крючок за дверью, рядом с ней – рюкзак и поправил их. Затем он пошел на небольшую кухню, чтобы на столе из каленого стекла намазать черный хлеб маслом, посыпать его солью, выпить стакан рассола от квашеной капусты, а после съесть зеленое яблоко, разрезанное на четвертинки.

Квартира в свое время продавалась как «квартира с балконом». На самом же деле «балкон» представлял собой чугунную балюстраду перед двустворчатой стеклянной дверью. Рядом с ней стояло вольтеровское кресло, на котором лежала книга с кассовым чеком вместо закладки. С этого места можно было наблюдать за старым городом, чем Карл и занимался сейчас. Ему хотелось увидеть, ходят ли там его покупатели или прыгает ли по крышам Пес, хотя обычно он так не делал. Карл всегда считал до десяти, умывался и шел спать. Он натягивал на себя одеяло, зная, что на следующее утро мог снова нести несколько совершенно особенных книг своим совершенно особенным покупателям.