Kitabı oxu: «Лазурный берег болота», səhifə 3

Глава шестая

Войдя на кухню, я увидела на рабочей поверхности «острова» целую армию пузырьков, флаконов и бутылочек и удивилась:

– Что это?

– Аптечка Мози, Роки и Альберта Кузьмича, – отрапортовала Рина. – Хорошо, что вы приехали, нам с Надюшей вдвоем не справиться.

– Поесть нам дадут? – робко осведомился Иван.

– Сейчас быстренько сделаем все процедуры и поужинаем, – пообещала Ирина Леонидовна. – Итак! Я составила план лечения для каждого!

Рина схватила три тетради со стола и начала ими размахивать.

– Мози. Уши, нос, хвост, свечки в попу, подмышки.

– Они у собак есть? – удивился мой муж.

– Ты задал вопрос про уши, нос, хвост, попу или подмышки? Уточни, – попросила мать.

– Про последние, – ответил Иван.

– Конечно, есть, – отмахнулась свекровь, – лапы у них есть?

Сын кивнул.

– Значит, и подмышки в наличии, – продолжала Рина.

– Подмышки у людей, – возразил Иван Никифорович, – а у Мози – подлапники.

Надежда Васильевна округлила глаза:

– Почему?

– Части тела должны называться логично, – пояснил мой муж. – У нас руки, поэтому подмышки. У собак лапы – следовательно, подлапники.

Рина оперлась руками о стол.

– И где логика? У нас руки? Значит – подручники! А подмышки, если относиться серьезно к твоим словам, бывают исключительно у мышей.

– У кенгуру тогда подкенгурятники, – элегически протянула Бровкина, – у слонов – подслоновники.

– Чушь! – воскликнула моя свекровь. – У животных – лапы. У всех – подлапники.

– Нет-нет, – заспорила домработница, – у слонов, лошадей, зебр – ноги. Соответственно – подслоновники, о которых я уже говорила, и подлошадники, подзебрятники.

– У медведей – подмедведятники, у жирафов – поджирафятники, – подхватила Рина, – невыговариваемые слова, полный идиотизм.

Я попыталась урезонить спорщиков:

– Давайте займемся делом.

– Отличная идея, – одобрил Иван, – быстренько всех вылечим и поужинаем.

– Итак, начнем с Мози, – скомандовала Рина, – уши. Обрабатываем их двухпроцентным хлоргексидином. Где он?

Свекровь схватила бутылочку.

– Вот!

– Мама, на ней написано – один процент, – заметил Иван и взял другую емкость, – а на этой: ноль, ноль, пять!

– Два у меня! – заявила Надежда. – Я держу флакон.

– Что там дальше, – прищурилась Ирина Леонидовна. – Смачиваем ватный диск, протираем уши. После обработки капаем антибаракамедином, не даем трясти головой пару минут и отпускаем. Потом хвост! Его…

– Лучше задания выполнять по очереди, – посоветовала я.

– Я просто объясняю фронт работ, – затараторила Рина. – Хвост обеззараживается однопроцентным раствором, под ним протирается ноль, ноль, пять и в попу вставляется половина ихтиоловой свечки.

– Мози испытает восторг, – крякнул Иван Никифорович.

– После хвоста промывают нос однопроцентным хлоргексидином, подмышки двухпроцентным. Понятно?

Мы с Иваном молча кивнули.

Рина начала раздавать указания:

– Ваня, ты протираешь правое ухо, Надя левое. Таня стоит наготове с антибак… кар… выговорить не могу название, вот она, бутылочка. Я держу Мозеса. Начинаем по команде. Раз! Ваня и Надя трете уши! Два! Таня мажет, потом Ваня и Надя их зажимают. Ясно?

– Чем? – осведомился Иван. – Чем я должен ухо зажимать?

– Руками! – воскликнула Рина. – Чем же еще?

– Я думал, вдруг ты купила какой-то фиксатор, – смутился мой муж, – ну… вроде прищепки.

Ирина Леонидовна хихикнула:

– Нет. Всем понятна задача?

– Да, – хором ответила группа «ветеринаров».

– Начинаем? – осведомилась Рина.

Мы снова в едином порыве подтвердили свою готовность приступить к исполнению обязанностей Айболитов.

Ирина Леонидовна присела и зажала Мози в объятиях.

– Внимание! Раз! Ой, нет! Надо сначала смочить хлоргексидином вату. Ваня! Возьми плюшки!

Иван Никифорович пошел к хлебнице и открыл ее.

– Мама, тут только батон.

Ирина Леонидовна обернулась:

– Батон? Зачем он нам сейчас?

– Вообще ни к чему, – согласился сын.

– Ваня, – спросила моя свекровь, – с какой целью ты стоишь у хлебницы?

– Ты попросила взять плюшки, – пояснил начальник всех спецбригад.

Бровкина хихикнула:

– Ирина Леонидовна так называет ватные диски – плюшки.

– Я не знал, – удивился мой супруг, возвращаясь к нам, – вообще-то они совершенно на булки не похожи.

– Возьми хлоргексидин, вылей его на диски. Потом дай один Наде, второй оставь себе, – скомандовала Ирина Леонидовна.

Иван постоял мгновение молча, потом положил ватные диски в блюдце и выплеснул на них все содержимое флакона.

– Господи, Ваня, что ты делаешь? – изумилась хозяйка дома.

– Выполняю твое указание, – ответил сын.

– Их надо было просто смочить, – вздохнула Рина, – чтобы протереть уши Мозеса.

– Ты сказала: «Возьми хлоргексидин и вылей его на диски», – напомнил Иван, – я в точности выполнил твой приказ: вылил.

Я не справилась с собой и расхохоталась.

– Вылить, налить, накапать – да какая разница! – засверкала глазами Ирина Леонидовна. – Ладно, теперь отожми их, и начнем.

– Отжать что? – осведомился Иван Никифорович.

Из глаз Рины посыпались молнии:

– Плюшки!

– Диски? – уточнил Иван. – Готово.

– Отлично, – обрадовалась Рина, – начали! Раз!

Домработница схватила влажный кусок ваты и живо протерла левое ухо Мозеса. Иван кряхтя присел и стал старательно обрабатывать ватным диском… нос бульдожки. Мозес изо всех сил вырывался из рук хозяйки.

– Ухо, Ваня, ухо, – нервничала Рина.

– Знаю, – спокойно ответил сын, – обрабатываю!

– Нос! – возмутилась его мать. – Ты его трешь!

Иван Никифорович посмотрел на бульдога.

– А и правда. У Мозеса все на морде рядом.

– Таня! – воскликнула Рина. – Мажь быстро, не тормози. Я еле держу Мозеса.

– Собака не должна быть толще хозяйки, – менторски заявила Бровкина. – Владелица, которая может на себя легко надеть комбинезон своего пса, никогда не станет авторитетом для бульдожки.

Пока Надежда вещала, я схватила с кухонного стола бутылочку, налила из нее лекарство сначала на правое, потом на левое ухо Мози и затем зажала их ладонями.

– Вообще-то «зажим» наша с Надей задача, – заметил мой муж.

– Я находилась в удобном положении, – принялась оправдываться я. – Пока вы встанете, пока его схватите, Мози все капли вытряхнет. Однако они приятно пахнут. Чем-то знакомым!

Мози вывернулся из рук Рины и отбежал в сторону. Роки кинулся к брату и стал вылизывать ему ухо.

– Немедленно отойди, – рассердилась Надежда.

Ирина Леонидовна ринулась к собакам, схватила Роки, подняла его и скомандовала:

– Ваня, немедленно запрети Роки зализывать уши.

– Чьи? – уточнил сын.

– Свои! – сверкнула глазами мать.

Глава седьмая

Иван с интересом посмотрел на французского бульдога.

– Хочется посмотреть, как Роки будет возить языком по своим ушным раковинам. Если ему это удастся, собаку с данным трюком надо демонстрировать в цирке за большие деньги.

Ирина Леонидовна вдохнула.

Моя свекровь почти никогда не теряет своего терпения и хорошо относится ко всем окружающим ее людям. Она очень редко сердится, а в состоянии злобы я ее за годы брака ни разу не видела. Рина всегда оправдывает тех, кто поступил в отношении ее некрасиво. Толкнул ее в магазине нетрезвый мужик и обматерил в придачу? Жаль беднягу, у него какая-то беда случилась, вот он и залил ее алкоголем. На улице встретилась вредная бабка, которая нарочно проехала по ногам Ирины Леонидовны, обутым в светлые замшевые лодочки, грязными колесами своей сумки, да еще и возмутилась:

– Ходють тут всякие. Понаехали со всех краев, нам, москвичам, жить не дают. Ишь! Вырядилась! Поживи, как я, на пенсию, тогда новые туфли не купишь, гордиться не станешь.

Услышит Ирина сей спич и ответит:

– Ой, простите, помешала вам идти с тяжелой сумкой. Давайте помогу ее дотащить, вам куда надо?

Терпению моей свекрови позавидуют многие китайцы, а ее дружелюбию все плюшевые зайки. Но иногда даже у Ирины Леонидовны выдается плохой день. И по тому, как изменился взгляд матери Ивана, я поняла: она сейчас изо всех сил борется с собой, чтобы не схватить веник и не отлупить им Ваню, который во время лечения бульдожки проявил крайнюю нерасторопность.

Я подошла к Рине и забрала у нее собаку. Если вы думаете, что Иван решил поиздеваться над матерью, ведя себя наиглупейшим образом, то ошибаетесь. Сын любит и уважает маму. Просто мы работаем в такой структуре, где каждое слово имеет значение, а приказы начальства должны исполняться добуквенно. Велено вылить содержимое флакона? И его выльют. Произнесут: «Намочите диски», – и на вату накапают небольшое количество жидкости. Приказы не обсуждают, их исполняют, даже если они кажутся глупыми. Спорить, высказывать свое мнение можно и нужно на совещании. А уж когда принято решение и приказано его выполнять, то изволь подчиниться. И согласитесь, глаголы вылить и смочить вовсе не синонимы.

– Почему даже самые умные, состоявшиеся мужчины, придя с работы, превращаются в существ, не способных ничего сделать? – осведомилась Рина. – Никифор открывал холодильник, вытаскивал батон колбасы… Я его останавливала: «Милый! Лучше поешь по-человечески. Суп, второе, чай с пирогом». Супруг оборачивался, на его лице появлялась улыбка: «Дорогая, у нас есть суп? Где он?» Можно подумать, что я годами не готовила еду, а потом вдруг один раз в жизни отварила курицу, поэтому Никифор сейчас изумлен до крайности! И в каком месте может находиться кастрюля? В холодильнике, конечно! По какой причине супруг никогда не видел трехлитровый горшок ярко-красного цвета на полке? Мне неведомо. Но упомянутая сцена с колбасой повторялась каждый вечер. Один раз у меня выдался трудный день, я устала, потеряла самообладание и на очередное: «Где суп?» – ответила: «В прихожей, в подставке для ботинок». Никифор заулыбался, отправился в холл, открыл шкаф…

– Ну, я бы так не поступил, – вздохнул Иван, – папа должен был попросить: «Подогрей мне супчик», а не выяснять, где он находится.

С этими словами муж подошел ко мне и начал гладить Мози по голове, потом втянул в себя воздух.

– Пахнет чем-то таким… хорошо знакомым. Таня, ты ладони лекарством измазала. Между пальцами коричневые пятна.

– Лекарство вытекло, – вздохнула я и поставила бульдожку на пол. – Думаю, это не страшно, я щедро намазала уши собаки и…

Рина приблизилась к нам, наклонилась над Мозесом, потом провела ладонью по его ушам и лизнула лекарство, которое попало ей на пальцы.

– Что ты делаешь? – испугалась я. – Препарат не для внутреннего употребления. На нем написано большими буквами: «Наружное».

Ирина Леонидовна быстрым шагом подошла к «острову» и схватила пузырек, из которого я накапала Мози в уши.

– Ага. Танюш! Ты считаешь, что сей препарат нельзя пить?

– Конечно, нет! – воскликнула я.

– Но здесь нигде нет ни слова о том, что им надо обмазываться, – продолжала свекровь.

Потом она посмотрела на строй флаконов и бутылочек, взяла крайний пузырек и прочитала:

– «Средство для ушей. Наружное. Не употреблять внутрь». Танюша, ты перепутала, взяла вовсе не капли для Мози.

Я похолодела:

– Ужас! Чем же я намазала бульдожку?

– Шоколадным соусом для мороженого, – заявила Рина и расхохоталась.

– Так вот почему Роки проявил беспредельную любовь к брату и принялся его вылизывать, – осенило Бровкину.

Рина схватила бульдожку.

– Дорогой, мы сейчас опять протрем тебе уши. Какой хлоргексидин брать?

– Один процент, – уверенно ответил Иван Никифорович.

– Ноль, ноль, пять, – почти одновременно с ним произнесла Надежда.

– Два, – возразила я.

Рина схватила инструкцию.

– Таня права! Ваня, повторяем! Танюша, смотри не перепутай бутылочки.

– Честное слово, я не виновата, – начала я оправдываться. – Странно, что кому-то в голову пришло выпустить соус в белой пластиковой таре. Обычно все, что связано со сладким, наливают в разноцветную упаковку.

– На самом деле ты ни при чем, – тут же принялась защищать меня Ирина Леонидовна. – На бутылке нет ни слова, только на ее дне приклеена бумажка розово-коричневого цвета, на ней и сообщается про соус к мороженому. Просто странно. Небось не только ты решила, что в таре лекарство. Виноваты те, кто разливает жидкий шоколад в такие упаковки.

– Ну… на подливке для пломбира была яркая бумажка, – забубнила Надежда, – розово-коричнево-зеленая с рисунком: вазочка, а в ней разноцветные шарики, но я ее отодрала.

Мы с Риной одновременно задали вопрос:

– Зачем?

– Эта обертка резала глаза, оскорбляла мое чувство прекрасного, – поморщилась Бровкина, – вот я и избавилась от нее.

– Хватит болтать о ерунде, – спохватилась свекровь, которая стояла за «островом» напротив меня. – Танюша, обрати внимание, я ставлю капли слева от подставки с ножами.

– Слева от подставки с ножами, – повторила я, – отлично.

– Начали, – засуетилась Рина, – Ваня, диски! Намочи! Три уши! Только не свои, а Мозины.

– Спасибо за уточнение, – прокряхтел муж, наклоняясь над собакой, – но я уж не такой идиот, чтобы протирать свои уши.

Иван выпрямился.

– Таня! Вперед, – скомандовала Ирина Леонидовна, – сосредоточься. Слева от подставки для ножей! Слева!

Я повернулась к «острову», увидела черную коробку, из которой торчали ручки резаков. Она находилась между двумя почти идентичными белыми бутылочками.

– Слева от подставки? – на всякий случай уточнила я.

– Да, верно, – зашипела Рина, – ускорься! Мози вырывается.

– Пару секунд, и в его ушах будет лекарство! – обнадежила я мать Ивана.

Потом схватила бутылочку и села около бульдожки. Мози оживился и начал облизываться.

– Ну, нет, дорогой, – пробормотала я, нажимая на мягкие стенки упаковки, – второй раз тебе не повезет. Никакого шоколада в ушах не окажется.

– Танюша, ты опять льешь на собаку соус для мороженого! – воскликнул Иван.

Я ахнула. А и правда! Из носика капает темно-коричневая жидкость.

Рина вскочила, Мози стал слизывать лужицу, которая образовалась на полу.

Я начала оправдываться:

– Я взяла бутылочку, которая стояла слева.

– Нет, вот она, – ухмыльнулась Рина. – Танюша, ты путаешь право и лево.

– Никогда, – возразила я, подходя к «острову» и вставая напротив Ирины Леонидовны, – вот подставка для ножей, справа бутылочка, слева пусто.

– Нет, – возразила в ответ свекровь, – слева лекарство, справа пусто.

Мне стало смешно.

– Рина, это ты не разобралась, где право, где лево.

Иван кашлянул.

– Дорогие мои, вы обе правы.

– Это невозможно, – хором ответили мы со свекровью.

– Вы стоите друг напротив друга… – начал объяснять Иван.

– И что? – спросила я.

– В самом деле: и что? – повторила Ирина Леонидовна.

– Поменяйтесь местами, – попросил мой муж.

– На мой взгляд, это странное предложение, но если тебе хочется, то мне нетрудно, – согласилась Рина.

– Пожалуйста, – кивнула я, и мы с Ириной Леонидовной поменялись местами.

– Ну, и где теперь пусто? – осведомился Иван.

– Слева, – ошарашенно произнесла его мать.

– Справа, – удивилась я.

– Как так получилось? – изумилась Рина.

– Это фокус, – протянула я.

– А-а-а, – осенило Бровкину, – то, где Тане слева, для Ирины Леонидовны справа. Они же напротив друг друга стоят.

– Вы обе правы, – повторил Иван Никифорович. – В споре так часто получается, просто надо взглянуть на ситуацию с точки зрения того, кто с тобой не согласен, и сообразить, в чем загвоздка.

– Попытка номер три! – провозгласила Ирина Леонидовна. – Ваня, протирай уши. Таня, капай лекарство. Бутылочки ставлю слева от подставки с ножами. Не справа. Слева. Теперь точно не перепутаем, мы стоим рядом.

– Разрешите внести предложение, которое резко упростит ситуацию? – попросил Иван Никифорович.

– Конечно, милый, – кивнула Рина.

– Уберите шоколадный соус куда-нибудь подальше, и тогда Танюша не ошибется, – посоветовал руководитель особых бригад.

– Гениально! – подпрыгнула Бровкина.

– Потрясающе, – похвалила я мужа.

– Ваня, ты мозг, – заявила свекровь, – унеси соус.

Иван взял бутылочку и под наши аплодисменты переместил ее на подоконник.

– Начали! – воскликнула Рина. – Ванюша протирает, Танюша капает, мы с Надей зажимаем уши. Раз, два, три!

Иван в одну секунду обработал уши Мози, я стала капать.

– Шоколад! – завопила Рина.

– Он на окне, – напомнила я.

– Нет, у нас опять у Мози уши в шоколаде! – возмутилась свекровь. – Он на пол льется!

Роки взвизгнул и ринулся вылизывать пол. Мози вырвался из рук хозяйки и стал усердно помогать брату. В какой-то момент Мозес затряс ушами, коричневые брызги полетели во все стороны, очумевшие от радости бульдожки стали метаться по кухне.

– Как? Как? Как это получилось? – изумилась Надя. – Как? Бутылочку же отнесли на подоконник!

– Ваня перепутал пузырьки, – нашла подходящий ответ Ирина Леонидовна, – схватил лекарство, а соус оставил. Попытка номер четыре! А еще Мози надо свечку в попу засунуть.

– Лучше начать лечить собак завтра, – вздохнула я, – сегодня нам не везет. Определенно это не наш день.

Глава восьмая

Утром, когда я умывалась, позвонил Коробков.

– Я не разбудил тебя?

– Отличный вопрос, – пробормотала я, – нет. Я уже встала. Иван Никифорович уехал в аэропорт.

– Ну, он ненадолго умотал, – не стал печалиться Димон. – Значитца, мы с тобой работаем, плюс новенькие сегодня придут.

– Надеюсь, это в последний раз, – вздохнула я, – надоело обучать людей, стараться, а потом, опля, и их у меня забирают. И уже прекрасно подготовленных передают в другое подразделение.

– Тань, ты воспитатель детского сада, смирись, – посоветовал Коробков.

– Маловероятно, что это получится, – отрезала я. – Когда сегодня ясельная группа появится?

– В полдень, – ответил Димон, – я подумал, что нам с тобой лучше вдвоем кое-что обмозговать.

– Через полчаса на месте, – пообещала я и ринулась в гардеробную.

Собираться пришлось в спешке, но слово свое я сдержала, ворвалась в кабинет Димона в тот момент, когда часы показывали ровно девять.

– Тебе позавидует ракета, которая в точно заданное время должна выйти на орбиту, – восхитился Коробков.

Я перевела дыхание.

– Ей не надо одеваться и причесываться.

– Ты выглядишь прекрасно, только… – начал приятель.

Я села.

– Давай не обсуждать мой внешний вид, я натянула, что под руку попалось. Лучше приступим к делу.

– Николай Петрович Каменев, – начал Дима. – Мальчика усыновили в четырнадцать лет Петр Андреевич Каменев и Инесса Леопольдовна Штих. Они супруги, просто жена не сменила фамилию.

– То есть Коля стал Каменевым по приемному отцу? – уточнила я.

– Верно, – согласился Димон, – родного отца его звали Игорь Рудольфович Шмаков, мать Кирой Николаевной Воробьевой.

Коробок взял маленькую бутылочку, побрызгал из нее на клавиатуру, потом осторожно стал протирать ее тряпочкой.

– Говори уже, – велела я, прекрасно зная, что у лучшего друга приступ аккуратности случается только тогда, когда он наткнулся на нечто удивительное.

– Игорь Рудольфович был расстрелян по приговору суда… – начал Димон.

– Интересный поворот, – сказала я. – Торговля валютой?

– Серийный убийца, – возразил Коробков, – сексуальный маньяк. Последней его жертвой оказалась сотрудница КГБ, машинистка без допуска к важным делам, технический работник. Когда Елена Патронова не явилась утром на работу, начальница машбюро, где служила девушка, мигом звякнула ей домой и узнала, что Лена дома не ночевала. Родителям девушка позвонила из телефона-автомата, сказала, что она поедет с Витей в гости, там останется до утра, а потом сразу в офис. Ни мать, ни отец не волновались. Лене стукнуло тридцать, она была не замужем, жениха не намечалось. И вдруг появился Виктор. Да, он старик. Да, не красавец. Да, простой бухгалтер. Но мужик влюбился, дело катило к свадьбе, а родители очень хотели увидеть у дочки кольцо на пальце. Ни домашнего адреса, ни отчества, ни фамилии, ни года рождения жениха они не знали. Дочь пресекала все попытки выяснить у нее хоть какую-либо информацию. С Виктором ее родители не встречались. Желание выдать дочь замуж затмило им и ум, и глаза. А вот сотрудники организации, где служила Патронова, забеспокоились и начали поиск. Найти Виктора оказалось легче, чем конфетку съесть. Естественно, все координаты знала лучшая подруга Елены. Мужчину нашли в больнице. Оказалось, ему за пару дней до исчезновения невесты сделали операцию. Уйти из клиники Виктор никак не мог. После работы машинистка примчалась в нему. Она намеревалась провести ночь около больного, которого днем из реанимации перевели в обычную палату. Медсестра сказала Лене, что Виктор просит томатный сок, доктор разрешил ему выпить небольшую порцию. Часы показывали семь. Елена побежала в близлежащий магазин, который был открыт до восьми, и… более ее никто не видел. Ясное дело, сыщики зашли в лавку. Кассирша, которая видела через окно улицу, сказала, что покупательница приобрела сок, вышла, к ней подошел школьник лет тринадцати. Внешность его она не рассмотрела, не определила, кто это был: мальчик или девочка. Одежда: брюки, черная куртка, капюшон на голове. На вопрос «Почему вы решили, что видите школьника?» сотрудница магазина пояснила: «У меня сын семиклассник, он так выглядит. Рост похож, и одежду они сейчас такую носят». Агенты взялись за работу и вскоре нашли в подмосковном лесу нелегальное кладбище с останками женщин. На тот момент у сотрудников уже был подозреваемый. Агенты провели в засаде не один день и в конце концов поймали мужчину и женщину, которые приволокли длинный предмет, завернутый в старое байковое одеяло.

Когда со всех сторон тайного погоста вспыхнули мощные фонари, парочка на время опешила и была схвачена. Задержанного звали Игорь Рудольфович Шмаков. Помогала ему жена – Кира Николаевна. В СССР пресса не устраивала лай по поводу поимки маньяка-убийцы. Вот про расхитителей народного хозяйства, про тех, кто уносил с родного завода что-то к себе домой, писать разрешали. Воров прилюдно клеймили позором. А сексуальных преступников не было, их в стране социализма не могло быть! Нет, и точка!

Шмакова расстреляли. К женщинам же высшую меру применяли крайне редко, по пальцам можно пересчитать представительниц слабого пола, которые вошли в особый коридор спецтюрьмы. Кира Николаевна изобразила жертву, сообщила о жестокости супруга, о том, что он обещал убить ее, если она обратится в милицию. Потом стала себя странно вести на суде, пыталась раздеться, ложилась спать на скамью подсудимых. В конце концов пришлось вызвать к ней врача.

Кира оказалась в больнице, из нее переместилась в особую психиатрическую клинику, оттуда в интернат, где и умерла.

Коробков оттолкнулся ладонями от стола, отъехал на стуле к окну и включил кофемашину.

– Странность, однако.

– Какая? – спросила я.

– Каменевы усыновляют паренька, – заговорил Димон, – в этом возрасте у мальчика почти нет шансов найти приемную семью. Подростков редко и неохотно забирают из интернатов. Как правило, люди хотят усыновить младенцев или ясельников. Даже у шестилеток уже малы шансы стать приемными. А Николай был совсем взрослый. Семья Шмаковых, Игорь, Кира и Коля, была прописана в Москве. Мальчик ходил в столичную школу. Когда он очутился в семье Каменевых, то сменил школу, пришел в новый класс, где и познакомился с Вероникой.

– Интересно, девочка знала, кто биологические родители Коли? – пробормотала я.

Димон пошевелил «мышкой».

– Думаю, нет. Есть тайны, которые люди хранят всю жизнь. Николаю сменили не только фамилию, но и отчество. Иметь в анкете отца – серийного убийцу, и сумасшедшую мать, его помощницу, как-то не комильфо. Коля был официально усыновлен, значит, во всех бумагах в графе «родители» он упоминал Петра Каменева и Инессу Штих. Они обеспеченная пара, жили в просторной кооперативной квартире, которая потом, после их кончины, отошла Алене, дочери Инессы от первого брака. Николай официально ничего не получил. Но никаких судов для «откусывания» своей доли он не затевал.

Теперь о Веронике. Ее родители погибли в горах, они увлекались альпинизмом. Девочка с трех лет воспитывалась бабушкой, вдовой генерала. Думаю, материальных проблем в семье не было. Поженились Коля и Ника почти сразу после того, как им исполнилось восемнадцать. Поскольку у меня перед глазами документы, сухие справки, то не могу сказать, как бабушка невесты отнеслась к столь раннему браку внучки. Николай остался по-прежнему прописан в квартире уже покойных приемных родителей, Вероника в родных апартаментах. Где они жили, фактически неизвестно. Ну а теперь то, что мне показалось самым интересным. Игорь и Кира, биологические родители Николая, были прописаны в Москве в однушке. Отец еще владел домом в деревне.

Димон сделал паузу.

– Продолжай, – велела я.

– До того, как родного отца задержали, сын был прописан в Москве с родителями, – потер руки Коробков. – Думаю, ты понимаешь, что расстрельное дело с множеством жертв не за одну неделю для передачи в суд подготовили. Долго работали. Потом процесс… Не быстро судебная машина вертится. И что происходит с квадратными метрами, которыми владел Игорь Шмаков? Коля остается зарегистрированным в Москве, и на него оформляют дом, который молодой Игорь Шмаков приобрел в тысяча девятьсот сорок четвертом году.

– Еще война шла, а он озаботился покупкой фазенды, – поразилась я.

– До победы оставался еще год, – согласился Димон, – но уже было ясно, что фашисты не победят. Советская армия гнала их прочь. И однушки у Шмакова пока не было. Маленькая квартирка принадлежала Кире, будущей жене жестокого убийцы. А за пять лет до женитьбы Игорь становится владельцем недвижимости в селе… Угадай название?

– Невыполнимая задача, – вздохнула я.

– Подумай, – не отставал Димон, – ты слышала про это село.

Я подняла руки.

– Сдаюсь.

– Кокошкино, – заявил Димон. – Дом стоит на опушке леса, зеленый массив, густой. А в чаще, в укромном месте, находится кладбище жертв маньяка. Игорь Шмаков сидит в следственном изоляторе, его жена тоже задержана. Дача стоит пустая, никому не нужная. Ее во время следствия переписывают на Колю. Теперь напряги память. Николай говорит Веронике, что им надо приобрести дом на свежем воздухе. А квартиру жены предложил сдать. Ника не согласилась, она не понимала, зачем им недвижимость в деревне. Муж более разговоров о фазенде не заводил, но вскоре привез супругу в крепкое благоустроенное здание со всей необходимой мебелью и утварью. Все было новое. Николай таки купил дом, и ему повезло: прежний хозяин отдал его, сделав ремонт и приобретя то, что необходимо для жизни. И где находится недвижимость? А? Тань?