Kitabı oxu: «Холодное послание», səhifə 3

– А это не местный ли наш сумасшедший?

– Он, конечно. – Дежурный с удовольствием потянулся и посмотрел через окошко на гражданина Г. – Головко! Головко, подойдите! – когда тот быстро подбежал к окошечку, дежурный взял у Курячего заявление и аккуратно разгладил. – Головко, ты когда хуйню писать перестанешь?

Вмиг смутившийся Головко что-то невнятно пробормотал и, опустив голову, стал рассматривать что-то на плиточном полу.

– Головко, вот мы сейчас твою сожительницу вызовем и спросим у нее, похищала ли она твои котлеты или нет. Если не докажешь, что похищала, представляешь, что она тебе устроит?

– Она их сожрала, – плачущим голосом сказал Головко. – И мусор вынесла, чтобы я обертку не нашел. Это что же такое будет, если все повадятся мой полуфабрикат жрать? А у меня пенсия!

– Головко, не морочь нам мозги. На вот, забери свою бумажку, – дежурный протолкнул в окошечко листок, Головко подхватил его, – и иди домой. Отдай Марине, скажи, что ты такой благородный, хотел в милицию заявление отнести, да передумал. Она тебе на радостях еще котлет наделает.

– И еще кой-чего сделает…

Головко в нерешительности топтался возле окошка.

– Давай, давай, – дружелюбно подбодрил его дежурный. – А если еще что сожрет, так приходи сразу. Мы тебе участкового выделим для профбеседы. Давай, Головко, топай.

Мужчина ссутулился, вытащил из кармана вязаную шапку и побрел в сторону выхода; Калинин проводил его глазами. Головко был ему хорошо знаком – один из трех психов в подведомственном районе, который стабильно, в солнце и в непогоду, пять-шесть раз в год навещал родное отделение милиции с сенсационными заявлениями: то у него возле дома обнаруживались залежи урана, то сожительница Марина Дмитриевна Варшавец травила его ртутью и вызывала путем оккультных обрядов демонов. В прошлом январе по заявлению Головко его сожительницу чуть было не арестовали – он прибежал в райотдел с такими ожогами на лице, шее и руках, что из милиции его сразу увезли в реанимацию и долго лечили. Перед тем как потерять сознание, Головко сделал устное заявление – его облила кипятком из чайника гражданка Варшавец за то, что он разбил ее телевизор. Кожа с рук слезала лохмотьями. Группа отправилась на место происшествия – пешком домой к потерпевшему, благо дом находился в трех шагах от УВД – и увидела чудную картину: телевизор разбит, пьяная в хлам Варшавец рыдает и не может сказать ни одного связного слова, а у входа в дом трясется от страха маргинальный друг Головко. Варшавец скрутили и доставили в отдел. Марина Дмитриевна, в прошлом – швея-мотористка, в настоящем – дважды судимая беззубая алкоголичка с циррозом печени и начальной стадией гепатита, в том состоянии, в котором она находилась, любую явку с повинной бы написала, и только благодаря маргинальному другу ушла из отдела свободной. Оказывается, друг вместе с Головко гуляли по старому парку, погруженные в философские размышления: а мороз в тот январь стоял лютый. По причине того, что водка давно кончилась, а согреться хотелось, приятели решили отправиться в котельную, что стояла в глубине парка, и немного размять там заледеневшие конечности. Все бы ничего, да только Головко, бывшему сантехнику, показалось, что трубы мало нагреваются, и он с молодецкой удалью рванул на себя рычаг сброса давления. Паром, вырвавшимся из сопла, ему обварило все открытые участки тела; Головко с воем вылетел из котельной, покатался по снегу, а потом понесся в райотдел, где сделал свое заявление – не поймешь, чем навеянное! – и упал замертво. Из больницы он еще долго писал жалобные заявления, но Варшавец больше не обвинял, хотел привлечь к ответственности халатного сторожа котельной, который допустил членовредительство. Телевизор, как выяснилось, был разбит уже месяца три как. Сумасшедшим Головко был безобидным, спокойным, и вся его ненависть выливалась только на сожительницу путем написания кляуз, заявлений и доносов; к нему уже привыкли, и, видя сутулую фигуру на пороге райотдела, только хмыкали: заявлений у него не принимали в принципе, а если Головко настаивал, выезжали с ним, чтобы он отстал, быстро доказывали неправоту заявителя и возвращались обратно.

Второй районный сумасшедший был куда зануднее и, как следствие, куда вреднее. Петр Борисович Тронь, бывший школьный учитель русского языка и литературы, свои опусы излагал минимум на восьми-десяти листах, даже если просто хотел написать «утром я встал с похмелья». При написании под рукой Тронь явно держал словарь Даля, потому что заявления изобиловали сравнениями, эпитетами и витиеватыми фразами. Где-то в архивах отдела до сих пор хранился материал по заявлению об оскорблении. Соседка Троня, проживающая этажом выше, вывесила на балкон стираные простыни на просушку; Петр Борисович с задумчивым видом вышел подышать свежим воздухом, прошелся под балконами, и тут ему на нос упала капля – мутная холодная капля с запахом стирального порошка. Петр Борисович нашел источник ощущения, поднял кусок грязи и залепил им в простыню, оставив уродливые коричневые потеки. Соседка выскочила на балкон, увидела Троня и простыми, русскими словами выразила свое негодование хулиганским поступком.

Из заявления Троня П. Б.

«…мое самосозерцание и успокоение было прервано грубейшим вмешательством: излитием Влаги с примесями синтетических моющих средств, которая была излита на выступающую часть моего лица – Нос. Сие происшествие причинило мне нравственный дискомфорт и нервные сотрясания Телесных окончаний, а кроме того, часть Лица – Нос – стала чесаться от аллергической реакции, вызванной синтетической каплей Влаги. (…) …чем высказал свое возмущение и недоумение возможностью развеса, содержащего Влагу с синтетическими примесями Белья непосредственно над жизненно важными Органами жизнедеятельности человека – Головами. Соседка же в оскорбительной, унизительной, грубой форме сообщила в мой адрес, что я являюсь плодом противоестественной любви представителей Семейства кошачьих и Семейства псовых (сукин кот), тварью, Бесом, а также угрожала мне причинением повреждений в виде выпадения моих Глазных яблок (сказала, «чтоб у тебя глаза повылазили»). Прошу принять срочные меры к гражданке Н-й…»

Петр Борисович, на беду, еще и повадился изучать уголовно-процессуальное законодательство, чтобы быть всесторонне подкованным «в борьбе с компетентными органами», как он гордо называл свою миссию, не поясняя, впрочем, зачем с органами, если они компетентны, бороться. Видимо, из духа противоречия. Как бы там ни было, Тронь раз в квартал принимался забрасывать райотдел письмами, заявлениями и жалобами, которые несчастные дознаватели вынуждены были рассматривать. Самой запомнившейся была кляуза на участкового Маркина, который отказался при осмотре соседней квартиры записывать Троня в понятые, зная, что он будет занудничать, качать права и поминутно требовать внесения дополнений в протокол. В качестве понятых Маркин пригласил супружескую пару – соседей напротив, при них осмотрел квартиру и изъял украденный банный халат. На следующий день в прокуратуру полетела депеша следующего содержания: «…лишив меня права участия в производстве осмотра места происшествия – неотложного первоначального следственного действия, служащего для обнаружения важнейших доказательств совершения преступления! – участковый уполномоченный Маркин грубо попрал мои конституционные права на свободный доступ к правосудию, равенство граждан, свободу волеизъявления, унизил мое человеческое достоинство отказом присутствовать при осмотре и лишил меня покоя, поелику мучает меня один вопрос – доколе конституционные права граждан будут игнорироваться милицией?!» У Маркина, прочитавшего заявление, чуть глаза на лоб не полезли. У гражданина Ромейко украли в парилке дорогой халат, предположительно – гражданин Булых. Санкцию на обыск просить не стали, решили обойтись осмотром. В присутствии двух понятых и хозяина квартиры, самого Булых, жилище было осмотрено, халат обнаружен в ванной комнате, Булых с грустью сознался в краже. При чем тут, к черту, Тронь?! Так нет же, пришлось сначала в прокуратуре пояснения давать, потом в следственном комитете, а потом еще характеристику на себя тащить и копии с материалов уголовного дела снимать, для приобщения – мол, Тронь действительно ни при чем и в качестве обязательного участника при следственном действии не предусматривался. Дурдом…

Ну а третий невменяемый человек был старушкой-одуванчиком восьмидесяти пяти лет, которая слишком долго проработала в адвокатуре, чтобы, несмотря на почтенный возраст, угомониться и оставить юриспруденцию. Эта сушила мозг не только милиции, но и прокурорским работникам, за что первые были старушке иногда благодарны. Бабулька могла часами простаивать возле отдела, дожидаясь, пока оттуда выйдут гражданские, и коршуном кидалась к ним, предлагая квалифицированную помощь за минимальную цену. Если кто-то соглашался, то минимум в течение месяца райотдел ждали ежедневные письма с требованиями «разобраться в установленный законом срок», «принять меры в установленном законом порядке» и «уведомить заявителя путем сообщения телефонограммой с последующим направлением копии принятого решения». Розыска бабулька не касалась, и оперативники были с ней почти незнакомы, в отличие от несчастных зональных участковых.

Головко скрылся за дверями, и Калинин наконец вспомнил, зачем пришел.

– Вить, – обратился он к Курячему, – сводку ты давал по трупу на Зеленой?

– Давал, конечно.

– Мне опер звонил из Ленинского, у них там потеряшка похожий был недели две назад, не он?

– Не он. Тот потеряшка уже найден, и, в отличие от твоего трупа, живой и радостный. С женой он поругался, ушел в туман.

– Хреново.

– Заберешь ваши материалы? – дежурный придвинул к нему увесистую пачечку. – Лежат, глаза мозолят…

– У нас официально до какого числа выходные? – напомнил ему Калинин. – До тринадцатого? Вот пусть они у тебя до тринадцатого и лежат, ишь, хитрый какой. И с чего это я буду материалы таскать, пусть начальник подписывается.

– Пока дойдет до дежурки твой великий начальник…

– Ну а я тоже не север, чтобы все время крайним быть. Ладно, Вить, давай, – Калинин вышел из дежурной части и отправился к себе в кабинет; по дороге его поймал следователь Соколов и начал нудно выспрашивать о том, когда будет исполнено его поручение. Калинин вяло отговаривался, что в ближайшее время, силясь вспомнить, о каком поручении идет речь. Обычно следователи, уголовные дела которых относятся к категории нераскрытых преступлений, стараются набить тома хотя бы поручениями и ответами на них, чтобы создать видимость работы и движения по делу. А то возьмет начальник или, что еще хуже, надзирающий зампрокурора уголовное дело, пролистает – а там с пятого декабря по пятое января из следственных действий – только сиротливо болтающийся запрос в компанию сотовой сети МТС о том, не выходил ли в эфир украденный телефон. И ответа нет, потому что компании сотовой связи спешку не любят. И начинается – если ты месяц ни черта по делу не занимался, зачем оно тогда у тебя не приостановлено? Заволокитил, необоснованно тянешь срок следствия, а потом продлевать начнешь, УПК РФ нарушать! А приостановишь – тот же зампрокурора тебе приостановление отменит и напишет, что не все следственные действия выполнены и меры к установлению жулика приняты не в полном объеме, и опять-таки накажут. А жулика этого как установишь, если потерпевшая телефон свой оставила вечером в раздевалке бассейна, в незапирающемся шкафчике, вернулась – ни телефона, ни сумки со сменной одеждой. Тут и следственных действий – раз-два и обчелся, ее допросить, пару свидетелей, что приходила она с сумкой и с телефоном, да охранника. Ну документы приобщить на телефон. Ну запросы направить. Ну поручение дать оперативным сотрудникам, чтобы отрабатывали на причастность ранее судимых и вообще искали воришку. А что еще следователь может? Хрустального шара у него нет, самостоятельно ему телефон не обнаружить. А начальство за висяки ругает, а прокуратура проверяет приостановленные по п. 1 ч. 1 ст. 208 УПК РФ и пишет длинные петиции о ленивых сотрудниках с халатным отношением к работе…

Следователь Соколов был молодым специалистом, а точнее – молодым неспециалистом. Он пришел в милицию по протекции своего дяди сразу после пятого курса института, ни дня не стажировался и, несмотря на это, наивно полагал, что старшие товарищи будут рады протянуть ему руку помощи, возьмут под крыло и переложат половину работы на себя, чтобы Соколов не потонул в огромном количестве бумаг. Действительность оказалась куда как печальнее. Подсказывать Соколову подсказывали, но выполнять за него работу никто не спешил – своих дел по горло; на молодого следователя сразу же спихнули все висяки отдела, и в настоящее время в его производстве находилось двадцать три «мертвых» уголовных дела с различными сроками следствия. Преступления были изначально тупиковыми, нераскрываемыми, и от следователя в данном случае требовалось только набить дела бумагами для придания вида значимости, после чего вовремя приостановить их за неустановлением обвиняемого и спихнуть в архив. Соколов исправно строчил поручения, одно замысловатее другого, его депеши списывались на исполнение в розыск, где благополучно терялись, и следователь решил брать быка за рога: проявить настойчивость (читай – занудство) и, выловив оперативника, заставить его заняться непосредственными обязанностями, коими Соколов считал исключительно выполнение его поручений. На беду ему попался Калинин.

– Поручения, – убедительно говорил Соколов, не пропуская капитана вперед, к спасительной двери во внутренний двор – розыск располагался в другом здании. – Я направлял несколько поручений, где указывал о необходимости проведения ОРМ. Прошло больше двух недель, где ответы?

Калинин поднапрягся и вспомнил, как его зовут:

– Олег, надо смотреть, кому поручения отписывались.

– Я уже все посмотрел, – категоричным тоном сказал Соколов и развернул листок, который держал в руках. – Посмотрел и выписал, – он действительно отправился в секретариат и узнал, какое поручение у кого на исполнении. – Вам были отписаны поручения по уголовным делам номер…

– Мне номера ни о чем не скажут, если я сути дела не помню. Давай я пойду и посмотрю, что…

– Пойдемте вместе, – Соколов был полон решимости не отставать. – Я могу напомнить: нужно было провести подворный обход…

– Это к участковым!

– Нет, отписали в розыск! Именно вам! Подворный обход по делу о краже золотой цепочки, допросить сотрудников ломбардов, предоставить список проверенных ювелирных магазинов…

– Олег, может, это поручение у меня и лежит, – сказал Калинин, медленно, но верно продвигаясь к розыску. – У меня просто до него руки до сих пор не дошли, скорее всего. Давай ты мне дашь список, что там у меня на исполнении, я приду и…

– Нет, пойдемте вместе! Вместе пойдемте, потому что поручения больше двух недель не исполнены, а мне дела потом на проверку сдавать, что я буду говорить, что сидел и ничего не делал?

Калинин тяжело вздохнул – вот принесла его нелегкая; убийство нераскрыто, личность жертвы не установлена, а тут надо же, опер по тяжким будет заниматься подворными обходами, чтобы у Соколова дело было бумагами набито.

– Ну давай я тебе рапорт напишу о проделанной работе.

– Не рапорт, не рапорт! Справку-меморандум, с приложениями…

– С какими еще приложениями?

– В поручении было указано, что нужно провести допросы? Было. Значит, приложения – допрос.

– Слушай, Олег, отстань со своими допросами, – не выдержал капитан. – Ну честное слово, не до твоей золотой цепочки сейчас, тем более непонятно, была она вообще или нет. У нас убой висит, мысли чуть-чуть другим заняты. Давай ты подойдешь завтра, скажешь, что тебе нужно, я тебе справки составлю. Идет?

Олег был олицетворением праведного гнева.

– То есть кража – уже не преступление, так я понимаю?! По ней работать не надо?!

– Преступление, Олег, но не такое тяжкое, как убийство! Сейчас убой раскроем, займемся цепочками и телефонами. Тем более с какого хера мне цепочку отписали, это вообще дело группы «А», ее же из двора дома украли?

– Это вы с начальством разбирайтесь, почему вам отписано, а мне нужен результат.

– Будет тебе результат, – пообещал Калинин, выйдя-таки во двор и быстрым шагом направляясь к двери в одноэтажное здание уголовного розыска. – Будет тебе дудка, будет и свисток. Только завтра, ладно?

– Я сейчас пойду докладывать об этом своему начальству. По две недели поручения следователя не исполняются!

– Докладывай хоть министру, – буркнул про себя Калинин, скрываясь за дверью. По причине выходных в розыске было тихо и пусто, только в конце коридора из приоткрытой двери Вершина виднелся свет. Капитан направился туда.

– Слушай, ну и душный этот Соколов, – пожаловался он приятелю, плюхаясь в кресло. Вершин мельком глянул на него.

– Кто такой?

– Следователь новенький, месяца два работает. Поймал меня в коридоре и чуть ли не с пистолетом: давай сюда ответы на поручения!

– А что за поручения-то?

– Да по кражам нераскрытым… Хочет, чтобы я подворный обход провел и всех работников ломбардов в районе опросил. Пойду, говорит, жаловаться начальству, что так долго не исполняете.

– Да пусть хоть папе римскому жалуется…

– Я примерно то же и сказал. По трупу что?

– Ничего, – Вершин закончил писать рапорт и откинулся на спинку стула. – Пирясов сейчас допрашивает тех соседей, что удалось выцепить, а так – ноль. Никто его не опознает.

– А по той бабке в коллекторе? – два дня назад в люке теплоцентрали нашли свернувшуюся калачиком мертвую женщину, уже несвежую, явно из среды маргиналов.

– Кардиомиопатия. Вчера ее вскрыли, там в порядке все… что с трупом делать будем? В два часа совещание в комитете, будут выслушивать наши предложения.

– А какие могут быть предложения? Пока личность не установим, с теми свидетелями, что у нас есть, преступления не раскроешь.

– Будем устанавливать…

Лифт в доме не работал второй день, и Рите пришлось тащиться семь этажей с тяжелыми сумками, да еще и прижимая к груди свободной рукой коробку с домашним комбайном. Она привыкла таскать тяжести, вчера вон вообще пять пакетов с едой в квартиру притащила, но в этот раз немного не рассчитала. Пользуясь рождественским благосклонным настроением Сурена, оценившего вчерашнее приобретение, – полный кухонный набор, – и отсыпавшего сестре еще денег, она поехала на книжный рынок и накупила книг по психологии, а потом снова заглянула в гипермаркет и не удержалась, пробила на кассе комбайн, о котором давно мечтала. Весил чертов комбайн килограммов пять, книги рвали ручки сумок и тянули Риту вниз, но она упорно поднималась к себе домой. Открыв дверь ключом, она поняла, что Вика снова приехала к ним, как и вчера, и опять плещется в ванной.

Вика была постоянной девушкой Сурика, с которой тот познакомился на очередной хазе: проститутка Вика. «Вичка, – дразнил ее Сурен, – от слова ВИЧ». Среднего роста, рыжеволосая девушка с круглой попкой и хриплым низким контральто, она Рите нравилась, хоть и занималась непристойностями. Вика хорошо готовила, быстро рубила салаты и пела себе под нос на кухне, периодически затягиваясь сладковатой сигаретой. Рите, когда она вдыхала этот запах, становилось муторно, и она предпочитала проводить это время в комнате, благо Вичка надолго не задерживалась – приезжала пару-тройку раз в месяц, курила, разбрасывая пепел, и протяжно материлась по мобильному. Однако сварганенные проституткой на скорую руку обеды и ужины Рита ела с удовольствием и была благодарна ей в эти приезды.

– Сурик! – пропела Вичка из ванной, рассматривая стройные ряды кремов-увлажнителей, пенок и импортных скрабов. – Ты то ли бабу завел, то ли бабой стал – откуда такая роскошь? Приезжаю, хоп-па – и как в парфюмерном магазине, не все то говно, что в упаковочке! Сурик!

– Это я! – прокричала Рита из коридора, отдуваясь: пожалуй, она переборщила, тащить такую тяжесть на седьмой этаж. Хоть и крепкая у нее конституция, да все же она – не мужчина, мускулы не тренировала, и руки теперь противно дрожат. – Здравствуйте, Виктория!

– Старая девочка, ты? – после секундного молчания уточнили из ванной. – Привет, цветок мой маргаритка! Нарисовалась, хер сотрешь… Жрать есть чего дома или вчера все на унитаз извели?

– Я принесла!

– Умница ты моя недотраханная. Щас я поплещусь, и будем колдовать… – Вичка помолчала и вдруг громко, сильно запела: – Да как над речкою зажглись купола-а, да как блатхату операм я сдала-а…

Рита, покачав головой, втащила на кухню сумки, почувствовала сладковатый запах и быстренько вышла. Пусть Вика сама разбирается, а у нее от тяжести даже в животе что-то тупо ноет, как будто оборвалось, ей сейчас не до готовки. Да и настроение…

– Виктория, а где Сурик, вы не знаете? – крикнула Рита в дверной проем. – Он давно ушел?

– Хватит мне выкать, словно я старуха. Я приехала в двенадцать, а он вылетел из дома как угорелый, наорал и смылся. Херово наш Сурен стал выглядеть, надо бы ему с алкоголем завязать.

– А когда вернется, не сказал?

– Смеешься? – фыркнула Вика из ванной. – Когда твой полоумный брат передо мной отчитывался? Цветок мой маргаритка, а ну, подойди под дверь на минутку.

Рита послушно подошла; дверь ванной закрывалась неплотно, и было видно в щелочку торчащую из пены Викину рыжую головку.

– Я подошла.

– Щас от счастья обосрусь… Слушай, Марго Ивановна. Ты человек, конечно, тупизны изумительной, но глаза у тебя есть. Хоть и маленькие… – Вика хрипло рассмеялась. Из ванны потянуло сладковатым дымом. – Не обижайся, настроение поганое после долбаного Рождества. Марго Ивановна, а не кажется ли вам, что у Сурена появился бабец?

– Кто появился?

– Баба, дура ты безгрешная! Что-то я… гм, а я все чаще замеча-а-а-аю, – пропела Вика и плеснулась водой. – Замечаю я, что Сурен, мой половой гигантик, со мной трахаться перестал. – Рита покраснела. – Вот и вчера. Приехали, значит, мы в уютный домик. Шали-вали, пили-танцевали, и все по койкам поперли трахаться, а Сурик сидит грустный такой, задумчивый, как педик на допросе. Я к нему и так, и так – бесполезно. Расшевелила его таки, а он меня оттолкнул и начал что-то молоть, ерунду какую-то, Карцева не Карцева…

– Барцева.

Вика помолчала.

– Значит, есть бабец, – проговорила она. – Ясненько. Можно было раньше предположить.

– Виктория, вы… ты только не расстраивайся, – с жалостью сказала Рита. – У Сурика бывает, он же очень нервный, его если переклинит… Да что я рассказываю. Бизнес – занятие сложное, а он, бедненький, и так крутится как белка в колесе с этим картофелем.

Вика расхохоталась бы, если бы не была так озабочена новой проблемой. Вообще, Рита то ли непроходимая дура, то ли изворотливая лгунья, она с этим картофельным бизнесом даже Сурену плешь проела, рассказал бы уже про наркотики – и дело с концом, но он говорить запретил и теперь наизнанку выворачивался, придумывая легенды, когда сестра начинала приставать. Впрочем, она редко приставала. Тише мыши… да настоящая мышь.

…Значит, Барцева.

Не то чтобы Вика любила Сурена – нет, упаси бог, этим чувством она была обделена и ничуть не расстраивалась. Сурен ее, честно сказать, раздражал: угрюмый, некрасивый, суетливый, вечно на взводе, может и по морде заехать, если что не по его. Да и тупой он, трех слов связать не может. Но Вике нравилась возможность нежиться в его ванне, ходить по дорогим ресторанам, покупать себе хорошие вещи; нравилось перебирать в кошельке купюры. И самое главное – это была прямая, налаженная линия поставки анаши и маковой соломки, без которых она не могла. Напрямую связываться с Ариком, одним из торговцев, она боялась, а Сурен легко находил на него выходы, да и сам мог притащить наркотики.

И какая-то Барцева на ее дороге не встанет.

– Маргаритка увядающая, а где эта Барцева живет?

– В соседнем подъезде… стой, ты что, собираешься идти к ней? – испугалась Рита. – Сурен орать будет, он по ней крепко сохнет. Ох, прости, Виктория… я имею в виду…

В соседнем подъезде. Прекрасно.

– Все нормально, – весело сказала Вика и вылезла из ванны. – Просто поинтересовалась. Отдыхай.

– Ты приготовишь еду? Пакеты на столе.

– Приготовлю. Говорю же, отдыхай.

Завернувшись в невесомый, но теплый халат, Вика просушила намокшие кончики волос, затянулась и прошла на кухню, где придирчиво оглядела покупки. Цветок маргаритка снова накупила бесполезного и ненужного, а самое главное – дорогого; не привыкла экономить, маленькая сучка. Зачем брать магазинные пельмени, если даже из серой муки и жилистого мяса можно сварганить почти что шедевр, стоит только помудрить с приправами да засунуть в фарш побольше лука? А это что – сыр в нарезке? И оливки? В ресторан, что ли, хату хочет превратить? Ох, по рукам бы этой маргаритке надавать. Затянувшись, Вика отложила сигарету на подоконник и принялась разбирать пакеты.

Ее мать все время экономила на еде, и Вика привыкла, что нужно считать каждый рубль. Несмотря на то что Надежда Степановна зарабатывала приличные деньги на своей фирме, где была бухгалтером, на продукты она тратила мизерные суммы. Вместо этого она покупала баснословно дорогие вещи и украшения. Для нее важнее было, чтобы внешний вид бросался в глаза, а что там она ела – никто и не увидит, да и дома совершенно ни к чему дорогая мебель, но уж на одежде экономить категорически нельзя.

Надежда Семеновна была склонна к излишней пафосности во всем, что бы она ни делала. Если она посещала родительские собрания, то ее выезд обставлялся равносильно королевскому. Заказывался автомобиль, «ровно, повторяю, ровно в семнадцать тридцать машина должна ждать меня у подъезда, я надеюсь на репутацию вашей фирмы» – словно не в такси звонила, а самолет просила пригнать к дверям. Около полутора часов она придирчиво выбирала платье, в котором отправится в школу, перебирала драгоценности в шкатулках, мерила туфли. Вику это раздражало ужасно, но ничего сказать она не могла – можно было и по щекам получить мягкой пухлой ручкой. После выбора платья следовал монолог о тяжести принятого на себя креста, то бишь Вики, которая «украла молодые годы матери, но и сейчас не может дать ей время для личной жизни». Вика после таких слов сама уже готова была на собрания ходить, а лучше – ночевать в школе, лишь бы не слышать патетичных восклицаний. Вернувшись с собрания, Надежда Семеновна заставляла Вику больше часа выслушивать свои впечатления от «грубых, невоспитанных представителей пролетариата, воспитывающих детей в отвратительной манере» и от учительницы, которой она «не доверила бы и пса своего выгуливать», а также что «реформа образования ведет нас к падению нравов и росту безграмотности», но «твой отец самоустранился от воспитания и не оставил нам средств к существованию, а я и так трачу на тебя огромные суммы и просто физически не могу перевести тебя в учреждение закрытого типа» – так шикарно Надежда Семеновна называла гимназию, а у Вики перед глазами вставала колония или больница. Мать была очень тяжелым, властным человеком, и дома царила атмосфера холодной пещеры; маленькой, Вика даже придумывала себе, что ее настоящая мама живет где-то с отцом, которого она никогда не видела, а эта женщина просто временно воспитывает ее, и настоящие родители скоро приедут и ее заберут. Никто ее не забирал. Надежда Семеновна забеременела Викой от своего первого мужа, а тот сбежал через два месяца после свадьбы, не выдержав совместной жизни: он и женился-то «по залету». Аборт делать было поздно, и вот теперь все четырнадцать лет мать, пыша справедливым гневом, обвиняла Вику в крахе своей жизни, потому что «все положила на алтарь воспитания».