© Денис Порохов, 2022
ISBN 978-5-0053-6166-0
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Механический голос: «We’ll be landing in thirty minutes» вырвал меня из сна. В иллюминаторе все еще сизые холмы облаков. Легкий гул двигателей. Я огляделся. Многие с ногами в креслах беспечно дремлют. Иные засуетились, спешно собирая разбросанные по полу игрушки и вещи. Вскоре тот же голос обратился: «Please, put your seats back upright and ensure your baggage is safely secured in an overhead compartment». Да, как все забавно получилось в итоге. Я опять уткнулся в иллюминатор и задумался.
«Эта история произошла давно, когда мы были еще полны сил, питали надежды и верили в успех. Ведь порой обстоятельства складываются так, что непременно веришь в возможность некоего успеха. Конечно, если под успехом понимать реализацию поставленных целей в задуманном деле или просто – положительный результат чего-либо, или общественное признание. „Как все удачно сложилось“, – восклицают окружающие. „Это твой шанс“, – звучит ободряюще отовсюду. „Это твоя судьба“, – подталкивают иные к действию. Жизнь предоставляет Шанс. Человеку ли, небольшой группе людей, сообществу, в конце концов – государству. Шансы можно реализовывать, можно проходить мимо. В итоге, весь жизненный путь – реализация или не реализация шансов».
– Please, fold up your meal trays before landing and make sure your seat belt is fastened, – вновь обратился механический голос. Машинально огляделся и поправил спинку кресла. В иллюминаторе редели облака.
«Итак, шансы. Однако, дело не столько в количестве шансов потенциальных, сколько в реализованных. Как говаривал когда-то мой дядя, папин брат, Соломон Михайлович, цитируя их друга Илию Шапиро, пережившего гетто, «Запомните, мальчики, шансы есть всегда! Даже когда их нет».
Да, безусловно, можно рассуждать о градации оных по масштабности, роли в мировой истории, судьбоносности. Все аспекты можно рассматривать, все важны. Но дело не в самих шансах, а в человеке, коему эти шансы предоставляются. Бежит он от удачи, сетуя на эти самые обстоятельства, или с головой бросается в водоворот событий».
Его звонок в районе одиннадцати вечера оказался неожиданным. Прошло более десяти лет, как мы не общались. Последний раз это произошло на сборище, посвященном какому-то юбилею выпуска. То ли двадцать лет, то ли двадцать пять. Коль забыл, значит не важно. Важно то, что на тот момент у него еще не было детей, но страстное желание обзавестись потомством присутствовало. Помню, все уши прожужжал на эту тему.
– Привет, Сэм. Ты дома? – в трубке знакомый голос.
– Привет. Вроде как дома, – для уверенности огляделся.
– Я зайду, не возражаешь?
Смутил заговорщицкий тон. Что-то произошло у товарища. Но почему обращается ко мне? Столько лет даже с днем рождения не поздравлял, а тут…
– Ну… – тянул я мхатовскую паузу, – как тебе сказать…
– Хорошо. Иду.
Разговор резко оборвался, и короткие гудки обозначили конец связи.
«Вот те на. Никак влип парень по самые уши, раз ко мне обратился, да еще в таком манере». Хотя манер вполне понятный. Некогда, давно, правда, друзья знали, что ко мне можно завалиться в любое время, в любом составе, если только люди приличные и воспитанные. Я им, собственно, не очень-то и нужен был. Они располагались на кухне, болтали, выпивали, если приносили с собой. Бывало, песни пели, аккомпанируя моей же гитарой. Мне они не шибко мешали. Вернее, совсем не мешали, потому как, если становилось неинтересно, я уходил в дальнюю комнату, закрывал массивную двухметровой высоты дверь и, как правило, ложился. Либо спать, либо читать. Конечно, случалось, и с ними сидел. Если на завтра дел нет, отчего же и не посидеть-то. Да, славные времена. Молодость, понимаете ли. Недавно шли с приятелем по Петроградке, я ему восторженно этак: «Смотри, как город помолодел». А он: «Не, это мы постарели». Обломал настроение, пессимист клятый. Но ведь прав, зараза. Так вот, давно уже не приключалось у меня вечерних и ночных посиделок. Постарели, видимо. А тут на тебе: ночь на дворе, спатеньки пора, и вдруг, бац, приду сейчас. «Небось, и с собой принесет».
За воспоминаниями да сетованиями прошло время, и в дверь постучали. Звонок, конечно, есть, но он на батарейках, а те разрядились, а менять – повода нет, ибо давно уже спонтанно никто не приходит. Редкий сосед в дверь постучит. Прям, как в Книге: «Стучите, и отворят вам». (Евнгл. От Луки, 11:9). Да, на пороге стоял Александр, какой-то весь смурной, чуть сгорбленный. Видать, жизнь трепала его последнее время словно шторм – ботник.
Я оказался прав, он принес с собой, что неотвратимо вело на кухню. На улице, выяснилось, лил «дождь-безнадежность», и мой гость порядком продрог. Роняя на пол капли питерского лета, он проследовал за мной по коридору, весьма эмоционально тараторя:
– Сэм, только ты можешь нам помочь. Мы все учреждения обошли. Со всеми специалистами говорили. Но… они даже слушать не хотят. Все, – он водил руками, вычерчивая замысловатые дуги. – Ты представляешь?! Они все не хотят даже выслушать. Что с людьми стало, боже! Какие все черствые теперь.
Пока Александр выплескивал эмоции, я приготовил ему крепкого горячего чаю – питерская антидепрессивная классика – булькнув две десертных ложки коньяка «Киневский». Увы, только три звездочки. Пяти не оказалось. Мой ночной гость обхватил кружку – лето, жара, начало июля, а он аки пилигрим январский – сделал несколько обогревающих глотков и наконец-таки начал приходить в себя. Даже плечи опустил, спину выпрямил. Вот что чай животворящий делает. С коньяком, конечно же.
– Итак, Сань. Давай, мы сейчас чуток дерябнем, и ты спокойно, по порядку, как профессор с кафедры, все объяснишь. Хорошо?
Если я не ошибался, он преподавал на факультете, что мы когда-то окончили. Александр кивнул. Но кружку не отпустил.
Его презент отправился охлаждаться в холодильник, а я достал из морозилки свою непочатую емкость аналогичного напитка. Бутылка беленькой лишилась пробки легко и непринужденно, и наполненные хрустальные стопки мгновенно покрылись матовым налетом заледенелого конденсата. Первая прошла прекрасно. Саня порыскал взглядом по столу. Пришлось выложить натюрморт из порезанной селедки с укропом, нескольких ломтей хлеба, кусочков Чеддера и крюка «Краковской».
– Ну, теперь давай, как договорились, по порядку. Адам родил Исаака…
– Каина и Авеля, – Александр отрицательно покачал пальцем.
– Так. Спорить не будем, покуда он там много кого нарожал, и род человеческий не иссяк.
Я разлил еще, исполняя первый закон застолья: между первой и второй…
Александр несуетно закусил, как полагается, кусочком селедки, уложенной на ломоть хлеба, кивнул и начал свою историю.
– Помнишь наше последнее сборище, на юбилей выпуска? Так вот, в этот же год у нас с Ольгой родился пацан.
– Ну, надо же! – обрадовался я новости. – Ох, Ольга, какая молодчина!
Я поспешил разлить.
– Чего ты так радуешься? – подивился Александр. – Ты-то тут ни при чем.
– Рад за вас, – парировал я, протягивая стопку.
– Так вот, здоровый парень родился, все замечательно, – продолжил гость, отламывая знатный пай колбасы.
– Как назвали? – полюбопытствовал я.
– Эрл, – перемалывая «Краковскую», ответил Александр.
Мое удивление – да уж, какие нынче детям имена только не дают, и Венеция, и Мальвина – длилось ровно одну секунду. По секундомеру можно проверить.
Надо знать Александра, чтобы понять, почему, имея фамилию Ганнер, он назвал сына Эрл.
* * *
Александр любил играть на саксофоне. Очень любил. Но не умел. Нотной грамотностью он, как и многие из нашего ране-застойного детства, овладел за два года мытарств в местной музыкалке. Откуда был гоним преподавателем сольфеджио. В те времена родители и слушать не желали о каких-либо медведях, слонах и прочих монстрах, топчущих нежные детские уши. И лишь волюнтаристские решения педагогов-музыкантов меняли нашу судьбу. Я, например, оказался музыкально пригоден. Александр – нет. Вот и не умел он играть.
Не умел до тех пор, пока не купил-таки саксофон, а я не отвел его в училище к знакомым преподавателям, которые научили извлекать правильные звуки, в правильной последовательности и показали приемы постановки правильного дыхания. Получается, не то чтобы совсем не умел. И все-таки, положа руку на сердце, скажу – не умел. Так, чтобы заслушивались все вокруг. Так, чтобы во время игры не думать, какую ноту извлечь далее, а думать, например, о прекрасной даме. Но любовь зла. Даже к музыке. И он старательно саксофонил. Первое, что исполнил, композицию Джорджа и Ирен Гершвин «Oh, Lady be good». Причем играл ее так, что все окружающие не сомневались, что леди безусловно бегут кто куда.
Ольга, жена Александра, в отношении музыки являлась полным антиподом мужу. Она музицировала на скрипке, и едва не угораздила в оркестр театра Музкомедии. Но ее родственники оказались слабее конкурентки, и Ольга осталась ведущим инженером, не помню, в каком НИИ. Стоическое терпение к музыкальным деяниям мужа вызывало восхищение знакомых с ситуацией. При этом всякие попытки «с этим надо что-то делать» пресекались на корню.
Когда мы познакомились, они, еще не знавшие о существовании друг друга, по-хорошему завидовали мне, ибо на тот исторический период факультета джаз играли только я и ещё один парень, старше меня, Коля. Он, к слову, прекрасно играл именно на саксофоне. На наших «вагантовских» тусовках у Александра особой любовью пользовались импровизации «подражая Гарнеру». Изрядно приняв, он громогласно вопрошал: «А чижика-пыжика в стиле Гарнера – слабо?» Народ заводился, приходилось идти на уступки.
Вот такой он, Александр Генрихович Ганнер, ста семидесяти сантиметров роста, крупного телосложения круглолицый русский немец с бородой «подражая Карлу Марксу». Потому и сына назвал – Эрл.
* * *
– Круто. Эрролл? – напирая на «р» и «л» переспросил я.
– Нет. Э-р-л, – по буквам произнес Александр.
В разговоре наступила пауза. Александр навалился на колбасу с сыром, а я откинулся на спинку стула и стал рассматривать неожиданного визитера, пытаясь понять, что же все-таки привело его в столь поздний час именно ко мне.
Вкушал Александр как-то странно. Вроде девяностые давно позади, жизнь у многих представителей нашего поколения вполне наладилась, не впроголодь. Но бутерброды с селедкой он уплетал быстро, уважительно укладывая кусочки на поверхность хлебного ломтя, еще и поправлял аккуратно, если нарушалась ему одному видимая гармония. «Соскучился по простецкой еде? Или голоден?» Он смачно жевал «Краковскую», как когда-то мы ели на посиделках в общаге в далекие застойные времена. «В нем пропала респектабельность. Ее вытеснила суетность», – подвел я итог наблюдениям.
Тем временем ночной гость утолил тягу к простой пище и продолжил рассказ:
– Мы с Ольгой были просто счастливы, понимаешь? Эрл сразу проявил музыкальные способности, и мы начали парня учить музыке прямо с пяти лет. Сперва частным порядком.
– Это вы правильно, молодцы, – одобрительно покивал я.
– Да. Он весь в маму пошел. Слух тончайший, пальцы длинные, крепкие, – при этих словах он покрутил ладонью, разглядывая свои – явно не длинные и совсем не тонкие.
– Потом отдали в музыкалку, хорошую, на Нарвской, – Александр махнул рукой в сторону, наверное, Нарвской. – Он так играл Шопена! – покачал головой.
– Играл? – уточнил я.
Мой друг тяжело вздохнул и покрутил в руках стопку. Я наполнил емкости, кои тут же и опорожнили.
– Да, – он продолжал крутить незамысловатый предмет в руках. – Два года назад Эрл заболел. Ангина. А мы не долечили, понимаешь? Надо было лечить, так нет же, перепугались, что школу не окончит. Да еще эта завучиха мозг вынесла Ольге, что на второй год оставят. Совсем извела. Ну, мы и лечили экспресс-методами. Долечили, как говорится.
Александр уперся взглядом в стопку, то ли ища в ней поддержки, то ли желая услышать признания в грехах.
– Что произошло? – тихо спросил я, едва нарушая зыбкую тишину.
– Эрл потерял слух.
И вновь возникла тишина, давая возможность физически ощутить мир, в котором оказался Эрл. Ухо непроизвольно силилось зацепить хоть какой-нибудь звук. Кухня в другой части квартиры, окна смотрят в маленький двор-колодец, где в столь поздний час, конечно же, источники звуков давно спят. Даже вода в кране не капает. Вроде бы на улице дождь, но теперь стеклопакеты не позволяют проникать подобным звукам в квартиры. Шум образовался сам собой: зажужжал холодильник. Спасибо ему, вывел нас из ступора.
– Прости, – я развел руками. – Это ужасно.
– Ты понимаешь, – Александр вновь оживился, как-то не по-хорошему, – дело даже не в этом.
Он явно собирался духом, чтобы сказать нечто важное.
– Дело вот в чем. Он в глубокой депрессии. Ты, может быть, и поймешь.
За все время разговора он первый раз посмотрел мне в глаза. Его некогда живой, даже где-то едкий взгляд теперь казался пустым и ничего не выражал. Даже того отчаяния, которое сквозило в голосе. Взгляд человека идейно и духовно опустошенного, без какого-либо смысла существования.
– Эрл обожал играть. Как и ты, на фоно. В музыкалке начал даже подбирать всякие песни и потом на разных семейных мероприятиях играть. Все приходили в восторг, пели с ним, и это придавало еще большей уверенности в себе. Он жил музыкой.
Я прекрасно понимал Александра – он пересказывал мою музыкальную стезю. «Налей», – попросил он. Выпили. Я встал, чтобы восполнить съестные запасы на столе, Александр же продолжал:
– Знаешь, в семь лет он услышал запись нашего балета, помнишь, что мы ставили на день факультета?
Гримаса тоски и отчаяния вместо улыбки искривила широкое лицо. Я лишь кивнул.
Было дело, курсе на четвертом. Думали-гадали, что бы этакого показать на факультетском празднике, чтобы народ подивить, да и придумали, мол, балета еще никто не ставил. На том и порешили. Мы с Колей музыку сочиняли, народ аж по театрам пошел, всякие там па изучать. Вот тогда, к слову, Александр с Ольгой и сдружились. Она знакомых балерин привела, да потом этак заревновала, чем и привлекла внимание нашего русского бородатого немца.
Pulsuz fraqment bitdi.