Краткость – сестра таланта, а многословие – его двоюродный брат-близнец.
– Китайская мудрость
Дизайнер обложки Александр Грохотов
Иллюстратор Rockford Orvin
Иллюстратор Филипп Никаноров
Благодарности:
Ольга Черных
Дмитрий Васильев
Алексей (Al-Ex) Барацков
© Дмитрий Гольденберг, 2022
© Александр Грохотов, дизайн обложки, 2022
© Rockford Orvin, иллюстрации, 2022
© Филипп Никаноров, иллюстрации, 2022
ISBN 978-5-0055-4304-2
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
1989—2004
Лежит луна лимонной коркой.
Осколками стакана – звёзды.
Распахнут мир оконной створкой,
И свет гасить ещё не поздно.
Трамвай, затерянный во мраке,
Колёсами пространство режет.
И полуночный вой собаки
Вливается в трамвайный скрежет.
И падает звезда, сгорая,
И, словно птица, рвётся ветер
Из пыльных декораций рая,
Из городской железной клети.
Пой песню,
пока поётся-играется
пророку непроизносимого имени.
Пей плесенью
подёрнутое счастье, из пальца
высосанное, словно из вымени.
Бей в тамтам, вытанцовывая замысловато,
словно солнце в стакане, усиженном мухами,
сомнамбулически перемещайся во времени.
Завывай первобытно, прорывайся фальцетом кастрата,
одержимый шалящими духами,
ты – избранник, надежда племени.
Зацелованный жадными языками
отблесков кострового пламени,
в позе растерянного постового у знамени,
Обнятый неисчислимыми руками,
тянущимися к тебе из океана всемирной памяти
аnd squinting as if awaiting a vicious tsunami
оr maybe some other no less destructive calamity.1
Это просто весна.
Вавилон, дай отведать мне снова тумана
Из колодцев дворов и пройти мимо древних камней,
И на звёзды смотреть твои допоздна,
Добавляя своих из пустого кармана.
Дай опять прожигать свои ночи окурком,
В дырках видя тот облик, лишающий сна,
Что берёг, не смыкая очей.
Ну а то, что слетает со стен штукатурка
И за ней не окажется вдруг кирпичей —
Это просто весна.
Ветошь ушедших лет.
Фильтры изжёванных сигарет.
Полночь, крадучись, подлая, брысь!
Дверь подсознанья, сезам-отворись.
Жажда сухой воды.
Эти знакомства мне до звезды.
Вести с полей: урожай конопли
Прошлого года мы превзошли.
Белые простыни, чёрная кровь.
Татуированная любовь.
Воспоминания стёрлись до дыр.
Джинсы, тельняшка – славный мундир!
Ясно только, что туман – неизбываем.
Компромисс, быть может, не-избежен,
Но-исхожен, поперёк и вдоль.
.
.
.
Нет времени обрести душевный покой.
Врач прописал мне его дрожащей рукой.
Звёздная соль крупного помола на небе,
На ржаном чёрном хлебе.
.
.
.
Приближаясь к дому, вполголоса пой
Старые гимны ветру, траве и листьям,
Стенам, улицам и площадям
Города прописных истин.
Человек – заброшенный дом, глаза – выбитые окна.
Рот – как дверь, заколоченная наглухо.
Вокруг – немой пустырь, лужи, битые стёкла.
Крыша, съехавшая набекрень – кепка, сдвинутая на ухо.
Лицо – фасад. По стене катятся слёзы дождя.
Их не спрячешь, не вытрешь насухо, не смахнёшь.
Наверно, так раньше плакали при смерти вождя,
Когда в последний путь на лафете отправлялся вождь.
Крошево штукатурки вперемешку с хаосом
Перекрытий, балок, труб и стропил.
Дом уплывает под воображаемым парусом
По реке улицы, без руля и ветрил.
Ночь превращается в день,
Свет превращается в тень,
Дом превращается в дым,
Если его поджечь.
Целое состоит из частей,
Органов, нервов, сухожилий, костей.
Капля по капле, точь-в-точь,
Камень заставит течь.
У дочери есть единственный сын,
У нас – единственный Бог.
В руку – вчерашний сон,
Бег дести тысяч ног.
Год исходит на нет,
Вопрос отрицает ответ.
Сколько же зим и лет? —
Туз, дама, валет.
Газ у войны невидим,
Невесом.
Глаз у луны спит седьмым
Сном.
Мор давит мир колесом
Злым.
Ум съела моль – ну и Бог
С ним.
Север – гонит на юг
птиц.
Смотрит зима в зеркала
лиц.
След вогнан, как лом,
в лёд.
Птица убита холодом
влёт.
Смех – кисло кривит
рот,
Стих – жалобный бред —
врёт.
Испарение человеческого тепла и пота.
Сигареты горение, нервная икота.
Глаза – заряженная двустволка.
Инстинкт охоты, природа волка.
Зияет чёрная дыра сердца,
Суровее здания городской тюрьмы.
Была звезда, осталась обшарпанная дверца
В пустоту тьмы.
Осталась в памяти канва телодвижений
Первобытного танца, шаманство экзорсизма.
Остались на бумаге слова стихотворений,
Фронтовые письма Солдата Реализма.
Проклятьями, сигаретным пеплом и перхотью
Усыпанный пол.
Василий Иванович, глухой как тетерев,
Смотрит футбол.
Надсадно в палисаднике воет облезлый койот.
Старaя проститутка в привокзальном сортире в пьяную морду солдата щерит щербатый рот,
В свете немощной лампочки стоя лицом к лицу,
Споря и набивая стоимость выеденному яйцу.
В гранёном стакане едкая жидкость плещется,
Средство от грусти, которая лечится,
Но возвращается часто, как образ убитой вами любовницы.
Кровь её с ваших рук уже никогда не смоется.
Ржавчина лживых слов разъедает усталый ум,
Любовь перешла на подсчет итоговых сумм.
Хочется жечь знамена во избежание тьмы,
Выблевать душу в наглую харю зимы,
До третьих петухов пить седьмую воду,
На седьмом небе делать свою погоду,
Смешав кислое с длинным, попасть пальцем в небо,
Посеять смуту и пожать урожай хлеба.
Опрометью в переплетение улиц броситься,
Прорваться сквозь околесицу и чересполосицу,
Плюнуть на отсутствие определенной цели
И дать полный вперёд, куда бы глаза ни глядели.
Что я пою, сохраняя молчание,
Глотая с приставки по окончание?
Ложь меня пропитала до костного мозга,
Стригла под ноль и растила в обносках.
Что я пою, безъязыкий скиталец? —
Злые хвалы налетающей вьюге,
В опустошённых полях обретаясь,
Где-то в бескрайнем замкнутом круге.
Вечный паломник серых полей,
Я проклинаю стояние насмерть
И, становясь осторожней и злей,
Высóты вершин поднимаю насмех.
…И вот посреди пустоты, суеты, маеты,
пустопорожних, нахрапистых, наглых,
нашпигованных пошлостью будней,
серо-буро-малиновым в крапинку Принцем
на белом коне появляешься Ты.
На коралловых отмелях, в экзотических странах,
в эпицентре свинцовых штормов – тоже Ты,
повелитель желаний, восторженно блещущий
ятаганом Луны.
Канатоходцы впотьмах, вполусне, вполубреду
набредающие на беду,
где ваш Храм, где итоги бескрайних скитаний,
от перевалов Непала до яшмы тунисских закатов,
алжирского опиума вперемешку
с Адмиралтейской Иглою санкт-петербургского шприца,
вены каналов, изрытые дёсны проулков,
железо зубовных мостов?..
Зажигая свечу, видишь демонов, щерящих жёлтые пасти.
Восхищенный отчасти,
бросаешься в их карнавал, в ритуальную оргию,
в исступлённое царство потаскухи-весны,
в чёрный дым, что дурманит усталое сердце
обещанием бездны.
Вакханалия рвётся в бедламе
обезумевшим пламенем…
Пьяный матрос, папиросу зажав саблезубыми челюстями,
по-пиратски сверкая глазами,
разгоняет правительство членоподобных мужей.
Пир бомжей,
растерзавших на части жандарма,
пьющих сладкую кровь мятежа.
Пир горой, средь чумы,
в предвкушении новой тюрьмы,
где для всех приготовлено место под солнцем,
огненно-красным, словно на флаге японском —
четыре стены и небесный клочок,
зарешечённый мутным оконцем.
Клистирно, кристально чисты ваши души,
протухшие, но благонадежно промытые
в самом отъявленном одеколоне,
в дорогой туалетной воде,
и на дне писсуара виднеется тёмная муть
истины, извлекаемой нами из вин.
Бухой летописец событий, лохматый, небритый,
в тиаре, в «семейных» трусах,
новый лист, эту tabula rasa, готов искропить
свежей дозой паскудства.
В музеях и книгах грядущих времен
будет он по заслугам отмечен…
Нараспашку душа, из пальто да наружу,
на волю, в пампасы, в украинские степи
подводною лодкой,
подлёдною водкой, пролёткой,
электропроводкой искрящей,
коровой предсмертно хрипящей, вопящей,
колюще-режуще ищущей пули, ножевого удара,
ядовитой змеи иль смертельных объятий петли…
Вон отсюда, из этих прокуренных комнат,
из этих пурпурных чертогов,
осточертевших острогов,
постылых слепых четвергов!
Ты будённовец или махновец,
ты басмач или дервиш в дороге,
на непальском отроге,
в Таганроге с тетрадью
сонетов в твоём рюкзаке, с неизменною трубкой
паровозного дыма во рту.
Горизонты сжимают кольцо своих рук.
Падший ангел, мой друг,
не покинь меня в эту минуту. Быть может,
на той стороне обозначатся
силуэты ответов.
Океанским простором укроет меня тишина,
в очаге догорают листки манускриптов
и ветер играет мелодию лёгкого джаза
на ворохе пыльного скарба
и бутылочного стекла.
Дождь шёл без устали с утра.
Прошёл и не остановился.
Немного света и тепла
И дни, упрятанные в числа.
Остывший кофе на столе.
Твой тихий вспоминаю голос.
Холодная звезда в окне…
Отвел глаза, едва опомнясь.
Уснул и пробудился вновь.
Судьба отмерена на раз нам.
Ей не перечь, не прекословь
Своим капризом несуразным.
Жар погребального костра
Всю ночь мне неотвязно снился.
Дождь шёл до самого утра,
Прошёл и не остановился.
Свет очей моих,
восхищение,
пропадает дар речи.
Тьма ночей моих,
освещение
предоставят нам красные свечи.
Семь сороков моих,
сумасшествиe —
твои белые плечи.
Осень стихов моих,
стихийное бедствие
зимней предтечи.
Равномерное распределение светотени
По поверхности моего мировоззрения.
Замороженные глаза рыбы нотатения
Взирают из холодильника без особого выражения,
С долей утомления. С нотой презрения.
С осознанием своего поражения.
И безвыходности положения.
Татуированные змеи ползут по твоей спине,
По всей её убийственно сексапильной длине.
Мурашки бегут по коже от этих рептилий.
Нашей обители хранители и радетели,
Немые сторожа, слепые свидетели
Наших идиллий.
Таким образом, следовательно, итак.
Подведём итоги, подобьём сальдо-бульдо, приход-расход.
Маслом расписанное железнодорожное полотно,
Акварелью растёкшаяся суматоха весны,
Подведённые тушью глаза на плоскости портрета,
Порнобезобразие фотографий —
Таково естество твоего искусства.
Моё тело – твой храм. Твоя душа – моя молитва.
Или, скорее, ответ на неё.
Распалась связь вещей, нарушен ход событий,
И реки повернулись вспять.
По-детски глуп идеализм наречий и наитий
Кобылы сивой бред, ни дать ни взять.
Оскомину набивший ворох ситуаций…
В разладе с миром и с самим собой,
Ты не Коперник, не Конфуций, не Гораций
И сам не свой.
Ты в полумраке лёгкой поступью спешишь
По лабиринту окон, стен и крыш,
В котором временно господствует,
Твоим шагам в ответ немотствует
Предутренняя тишь.
Преобладание тестостерона, адреналина,
Влияние алкоголя, никотина, кофеина.
Дирижаблем витает в облаках мозг.
Истекает кровью свечи воск.
Мечется бисером по страницам почерк.
Заперты предложения на замки точек.
Нос оседлало очков коромысло.
Выражение глаз лишено смысла.
Свернулся на кухне иероглифом японским
В замысловатом танце.
Белое поле. Красное солнце.
Я – камикадзе.
Час за часом, день за днём, месяц за месяцем, год за годом,
Незаметно становишься своим собственным антиподом.
Отпущены вожжи, кони бредут по дорожной распутице,
Счётчик времени необратимо крутится.
Земной шарик заведённой юлой вертится.
Посеяно, сжато, мука в мельнице мелется.
Стерпится-слюбится, успокоится, перебесится,
Сама по себе остановится околесица.
А не остановится, так пускай дальше катится
Так, как предсказывала предсказательница,
Так, как предвидела провидица, пускай и сбудется,
Именно так, как судьбе заблагорассудится.
Жизнь моя – девчонка-проказница.
Смерть моя – старуха-процентщица.
А какая, в сущности, разница?
Безделица, дело копеечное.
Чисто выбритое коленце —
Это моя голова,
Вымытая слезами
И обмотанная в полотенце,
Истекающая словами,
Израсходованная на слова.
Реальность, завинченная штопором – это сталь
Открытки, посланной Сальвадором Дали.
Параллельно-перпендикулярная магистраль
Сквозь пустошь Марокко в центр Земли.
Тысячелетние камни по обе стороны магистрали.
Горячий сирокко, холодный мистраль
И тело ползущей гремучей змеи,
Снизу вверх, по диагонали…
Глядят со стен причудливые золотые маски,
Им отвечает красная свеча из канделябра снизу.
Отключен ток, мертвы часы и телевизор,
Беснуются в твоем мольберте краски.
Твой труп лежит недвижно на ковре, самоубийца.
При взгляде на него становится не по себе и муторно.
В лице – спокойствие и завершенность без надрыва.
Висит на вене шприц – огромный кровопийца.
И кожа в синяках и шрамах перламутрова,
Как жемчуга Персидского Залива.
К тебе
Прижался я, сперва совсем несмело,
Теряя над собою власть.
Твоим безудержно желанным телом
В последний раз попользовался всласть,
Наперекор судьбе.
Кокетливая дама полусвета, полутьмы.
Помады жир и драные колготки.
Аристократка ты в обличье уличной кокотки,
Приёмное дитя столичной кутерьмы.
Простоволосая, сидишь на кухне в стареньком халате,
При тусклом свете лампочки ты куришь чай и пьёшь траву.
Седая, старая, прогалины во рту.
Культяпками копаешься в салате.
Порою вспомнишь о былых забавах,
Театрах, кавалерах, кутежах.
Зудит натужно почерневший пах,
Когда-то потрудившийся на славу.
Жизнь перевёрнута прочитанной страницей,
Надежды – в журавлином косяке.
И лишь в твоём горбу, как в кулаке,
Клокочет сердце пойманной синицей.
Посеребрён снегами Город Печальных Лун.
Анахроническое следствие времён,
Беззубым ртом он тщетно ищет звуки
Когда-то им возлюбленных имён.
Седой, слепой, потерянный колдун
Зажат в объятья ядерной зимы.
Дрожат его слабеющие руки…
Висят на башнях чёрные хоругви —
Застиранные рубища и юбки
Его навеки победившей тьмы…
Клейкая лента лет.
В те времена, когда…
Королевство позолоченных эполет…
Августейшее «да»,
Низведённое к плебейскому «нет»…
Вниз по реке, лёжа в лодке, глядя в бездонное небо…
Птица парит в облаках высоко, громко жужжит цикада.
Цель, направление, определённость – спасибо, не надо.
Прошлое, настоящее, будущее – спасибо, не треба.
Изредка пронесется над пашней
всеведующая птица.
Что видно ей сверху? – наши
друг за другом следующие лица.
Изредка пронесётся над полем боя, глядь —
снова роем свои окопы,
Ей демонстрируя не что иное, блядь,
как наши коленопреклонённые жопы.
Изредка пронесёт эту птицу
свежим помётом по статуям наших вождей.
Им не укрыться, потом – не отмыться
даже столетьем кислотных дождей.
Стань сном, сатанея мужественным апломбом, Саломея!
Осклабься саблями, затряси персями, заверти пляской своей Варфоломея.
К его тусклому рылу подштанниками своими тяготея,
Ему раскрывает секрет за секретом твоя огнедышащая галантерея,
С долей лукавства и с долей к тебе приложившего рук брадобрея.
Сегодня к Варфоломею перекочует твоя гоноррея.
Мудрствующий, бодрствующий, безмолвствующий,
Внемлющий, дремлющий, общеобъемлющий,
То ли витийствующий, то ли волхвующий,
То ли свидетельствующий, то ли присутствующий,
Не препятствующий и не тушующийся,
И компроментирующий, и демобилизовавшийся.
И скорее справа, чем правый,
Я был более слово, чем слева.
– В. Хлебников, 1908
Не более чем свидетель, не тише воды.
Кот на крыше делает шахматные ходы.
Защита Лужина сужена.
Остатки ужина
Дожёвывает Валентинов.
Алевтина сатиновым
Связавши суженого,
Сверху вниз навинчивается гайкою.
Претендент рокируется, ретируется король.
Хрустит хворост, сверестит вереск,
Атаман размахивает нагайкою.
Лес плещется в мутной воде лещом, прыгая через
На сковороду июля, в масло, перец
И соль.
Катышки грязи выявляют скрытые связи
Крепдешина
И бежевой бязи.
Компаньоны: старая пишущая машина
И алкоголь.
Не мытьём, так катанием – сыра в масле…
Сыплет конюх овёс. Сыплет конюх овёс в несусветные ясли.
Коренное отличие между тобою и мной —
Ты несёшь свой резиновый член под поддёрнутою сутаной,
Я, по слухам, якшаюсь с самим Сатаной,
Состою в непристойной связи со слепою Судьбой,
Офицерскую честь променявши на щи со сметаной…
Ты – полка командир и его же приёмный сын,
Знающий, как закалялась сталь и как расплести кудель.
Я – дымчатый сон, желчный смех без причин,
Облаком накатившийся,
Облокотившийся
На твою аккуратно застеленную постель.
Мир феноменов
Удерживал за ноги, головою вниз.
Из
Карманов Кир Гермогенов
Сыпал бумажные птицы кощунств.
Ритуальный танец ветра в опавших листьях берёз, ясеней, дубов —
Страстная пятница животрепещущих чувств.
Ночью тобой обладала предводительница суккубов.
Адъютант его так называемого превосходительства,
Ты – пространственная составляющая Временного правительства.
Я, скорее непроницаемо чёрный, чем белый,
Я был более нервный, чем очумелый.
Я был более чопорный, чем оробелый.
Я был явственен телом, пространен с лица.
Я был тем, которому. Я был тот, который.
Я был более-менее первый и всё-таки неизменно вторый
От начала и до конца.
Сны Фаддея Булгарина оловянны, туманны, мистически неясны.
Труп кошки вынесла бабушка в продуктовой авоське, закопать в садике.
Фаддей рассказывает Бенкендорфу свои психоделические сны.
Кот Азреал подавился килькой, захлебнулся томатным соусом в тазике.
Я пошёл на попятный, поставив себя на попа – тот, вроде, не возражал.
В сто тысяч жал дрожала стёклами рассерженная Остоженка.
Сивцев Вражек солидарно подмигивал и преумножал.
Март был фаворит-выдвиженец верхов, а Марта была его восторженная выдвиженка.
Я падал навзничь, спал с тобой порознь, задумывался навзрыд.
Меня колбасило по Авеню Содружества и до самой тюрьмы.
Синие сны Фаддея Булгарина хапали небо руками атлантов и кариатид.
Как же хотелось, как грезилось врезать осиновым колом в самое сердце зимы!
Ни черта я не смыслю в колбасных обрезках.
На меня тупо уставились лики святых в потрескавшихся фресках.
Мимо меня, хрюкая, пробегали свиньи, и, запутавшись в арабесках,
Иногда мелькали вращающимся руконожием усатые женщины и мужчины в фесках.
Иногда мне кажется, что есть выход. Вдох – выдох.
Ритмичность телодвижений важна при занятии позы жеманных улыбок.
Холст, кисти – бог обезьян Хануман позирует мне, весь зябок и зыбок.
Кончились индульгенции и срок годности страховки от непоправимых ошибок.
Белый пляж, чёрный ром, сине-зелёный водо-воздушный поток.
От иллюзий я перешёл к аллюзиям, пробив головой потолок.
Семантика объяснений в любви напоминает мне про твой бритый лобок
И мой бритый лоб, бок-о-бок с твоим – клонизированный, канонизированный Колобок.
И вот, очередная телевойна пестует своих новобранцев.
Виктория Ракетовна движется мимо на кончиках наманикюренных пальцев
С трактатом «О формах и объектах», с пакетом прожаренных в масле испанцев
(Эль Греко, Веласкес…) и с тонким намёком на толстые обстоятельства взаимоотношений переводчицы и иностранцев.
Галапагос окружил меня ветвями деревьев, как повитухами.
Да пустёхонько было влагалище – все стихи стали позавчерашними слухами.
Мне хотелось драться с первейшими кобелями, знаться с последними суками,
Мне хотелось «падающего ещё толкни» (ну его на фиг, дескать),
Мне хотелось примитивизма, просто потрахаться, просто потрескать,
Наблюдая, как в «ящике» кровоточащая треска враздрызг обрывает леску.
Брось плесенью покрываться, карликовое солнце в перламутре блюдца!
Брось казаться любовью мне, пара карих глаз под копною русых волос!
Ты же просто мираж, терпкий плод подростковых полюций,
Наркотический вдох, до которого нос мой ещё не дорос.
Ты же просто сомнения червь на крючке в мутноводье событий.
Ты прогнившее семя чернильное, инфертильное для соитий.
Смегма слипающихся очей на заснеженном полустанке ты,
Как же дерзко въезжаешь в чужую столицу на танке ты!
Но и я, готтентот, губошлёп, ротозей,
Как хорош же я, лапчатый гусь, нашпигованный яблоками,
Весь, и в профиль и в фас – Колизей,
Густо обкаканный зябликами!
Всё началось со случайно порванной мною банкноты.
Продолжилось шахматным матом проколотой шины.
Под ногтем саднило, раскалывалась голова.
Телевизор гудел и пытался выбросить содержание экрана на пол.
Фаллический ящер бешено бился в нору, кролик
Судорожно дрожал от страха и от мазохистского удовольствия,
Вызванного близостью смерти.
Наука крутила ус и поводила бровью от таких поведенческих вывертов.
Через проходные дворы – в гастроном.
Через прорехи в сетевых протоколах – на ту сторону добра и зла.
Воскресная виолончель заставит клавиатуру выстукивать коленца.
И – любовница, случайно задушенная боа-констриктором полотенца.
Мальчик невинный, голый, дрожащий, у алтаря.
Жиром сочащийся пастор надвинулся сзади, во имя Отца и Сына…
Чёрно-красным готическим шрифтом блюет пишущая машинка.
И – проститутка, демонстрирующая жезлом проколотую резину.
Сегодня десять табу, из которых сделали жупел,
Пустятся в танец-канкан.
Двенадцатигранный стакан,
Под которым бегает таракан,
Пойманный Николаем Плотником,
На глазах удивленной публики превращается в соборный купол.
И – чистая, словно слеза политического переворота,
Двадцатидолларовая порванная банкнота
Спит мертвым сном, словно птица, подстреленная охотником
В высшей точке полёта.
Pulsuz fraqment bitdi.