Если сдуть со слова «графомания» все негативные коннотации и оставить только «литературную страсть», то роман Москвичева – страстная, раскрепощающая графомания, когда не надо больше стесняться ни себя, ни автора, и никаких тебе позорных «пиши-сокращай». Вне разговора о сюжетной арке – она просачивается сквозь пальцы и не так важна, как отдельные яркие события – «Жизнь как неинтересное приключение» – это код, в котором зашифровано наше время. «Россия сегодняшняя» встречает «Россию никогдашнюю». Автор специально запутывает читателя (я бы даже сказал – наблюдателя) перемешанным хронотопом, мучает отступлениями, спутанным своим сознанием и сложными языковыми конструкциями, из которых, кстати, тоже не до конца ясно – это про вчера или про завтра. Нередко автор ловко притворяется нейросетью – эманацией инфополя, воспитанной на мастридах филологической программы и чатах живого журнала. Иной раз, быть может, читатель испытает трудность перевода с русского на русский, ну а что вы хотели – на кривой козе к будущему не подъедешь. «Впрочем, какие уж тут удобства, когда душа ворочается.»
Не раз в тексте обнаруживаются ключи к пониманию, намеки на расшифровку: «Механизмы, разумеется, говорят между собой – единицами и нулями – кидают ссылки в тучные облака, играют в снова вошедший в моду морской бой, взламывают аккаунты и просят занять до пятницы: как дети малые, – кто ж в пятницу отдает? – форсят новые видео с митингов желтых жилетов и трап-звезд, не различая, мемасят человеков в бетонных коробках, дерущихся друг с другом, пылесосами, мягкими игрушками, делающих кусь в места нежные; механизмы жужжат, урчат, пищат, подвывают, изредка останавливаются, чтобы оглянуться, и меняют окраску, создавая радугу над головами кожаных ублюдков.» Механизмы пишут скромные перспективные романы на Литресе – и наконец-то, и слава Богу! Впрочем, убежден: в конечном счете собирающий ключи будет разочарован – в коридоре нет дверей, связка так и останется побрякушкой в кармане.
Мемный текст Москвичева создает впечатление вневременья на стыке «сегодня в интернете» и «однажды в куплете». Не смотря на общий депрессивный тон и т.н. «зеленый смех», т.е. «юмор висельника», книга полна жизни, народного карнавала, точных афоризмов, она подталкивает наблюдателя к мысли в том значении, в каком слово «мысль» использовал Мамардашвили – к высшей гуманистической деятельности. Текст разрастается в мозгу, как оксимироновский мох, что, может, и в какой-то степени опасно для головы, но все-таки является наглядным подтверждением наличия в романе спор жизни, которых ты не встретишь в замершей литературе прошлого и редко – в литературе настоящего.
Да и кто не графоман – разве не строчим мы сегодня наши бесконечные (рецензии) простыни на горбу чуждого нам фейсбука (или что у кого?), чтобы въехать, наконец, в топ публикаций? Так, иной раз вздрогнешь, читая – уж не подписан ли я хитрым фишинговым образом на биг дату Дмитрия Москвичева? (Кстати, с удовольствием подписался на все аккаунты). Человеческому механизму нужен человеческий механизм, и Москвичев описывает эту нужду точнее многих тех, кто сидит в твиттере и чатится телеграмом, но забывает об этом, сев за писательский дубовый стол. «…Я, знаете, люблю говорить с хорошими, добрыми людьми, иногда так до самого утра и засиживаюсь, впрочем, как правило, конечно, один, потому что по известным моим обстоятельствам, то есть, говоря прямо и безо всякой излишней обиходности, не знаю, правильно ли я говорю, я ведь редко с кем, много, много чаще с самим собой, вернее будет сказать – всегда, но да пусть, иногда представлю себе собеседника, скрывать не буду, грешен, больше женского полу, как представлю, так и говорю с ней и всякие истории рассказываю и даже чувствую иной раз, как она улыбается и хмурится от счастливых и несчастных поворотов в чужих судьбах, а ведь именно так они и становятся, эти судьбы-то, близкими, правда? Разве не в этом главная польза литературы…» Согласен, в этом, в этом.
Ой, не берите в голову! Вся вышенаписанная сумбурная вода должна быть вычерпана за борт. Аналитические построения – только от бедности фантазии и языковой скудности (не моей, а в целом). Книгу Москвичева надо воспринимать, извините, сердцем – как дефибриллятор. Ловить ритм пищащий и плыть по течению (вода, как вы помните, осталась за бортом). В конечном счете «и смерть представлялась ему не более чем глупое выдохнутое всё – такой же лаконичной, немедленной и внезапной, как и само это слово. Всё. Оторвётся тромб и – всё. Идёшь по улице, поскользнулся и – всё. Простудился ночью у окошка открытого, запустил в одиночестве и.» Скажем так: не за красивые глаза и речевые обороты, не за то, что в Москвичеве авансом – будущее, и уж точно не ради сюжета, а вот хотя бы ради того, чтобы в очередной раз убедиться, что смерть, конечно, будет, но пока она далече, а мы здесь – пьем и торжествуем жизнь – как неинтересное литературное приключение.