Грандиозный маскарад в одном из красивейших замков Российской империи, отданному великокняжеским новобрачным, пестрел разными цветами, шелестел платьями дам, гудел от светских разговоров и журчал дамским смехом. Одни представлялись в роли шута, другие в виде ведьм, третьи – в виде ангелов, четвертые – в виде мифических существ из древнегреческих мифов, а некоторые умудрялись совмещать в своем костюме сразу два амплуа, порой прямо противоположных и потому ужасно смешных. Разнообразию костюмерской фантазии не было предела, а актерским талантам, которые так славно воспитывает светское общество с привычным ему лицемерием, здесь и сейчас открывалось настоящее раздолье.
– Какие чудесные девицы, – заговорила темная, большая, но ужасно горбатая фигура проходящим мимо нее дамам. Дамы не могли не засмеяться при виде нее, удивляясь правдоподобному голосу, так правдиво копирующему старческий женский голос. Голос показался девушкам очень знакомым, но он был так изящно и умело изменен, что они не могли придумать, кто это вздумал над ними так подшутить.
– Я тоже была такой же миленькой и нежной девушкой когда-то. О-о-о, как быстро проходит молодая жизнь!
Беззаботные девицы еще больше рассмеялись, хотя пытались сдерживаться, но старая маскарадная фигура с маской на лице так убедительно играла свою роль, с явным желанием их рассмешить, что их сдерживание было тщетным. Тем временем мимо них проходил Александр Муравьев в виде запорожского казака.
– Государыня императрица! Это вы? – еле сдерживая смех, спросила одна из дам.
Предполагаемая государыня императрица перенесла тогда внимание на проходившего этого казака и сказала ему:
– О, добрый молодец! Как ты похож на молодого моего мужа! Как сейчас я помню нашу радостную, шумную свадьбу! Вся станица гуляла в тот достопамятный и драгоценный моей памяти день!
– Нет, это не государыня! – ответила той даме ее спутница и вместе с той рассмеялась.
«Нет, это точно не он», – подумал Муравьев и отошел от странной и загадочной фигуры.
Старуха нагнулась к девушкам и, приняв поучительный вид, сказала им:
– Не стоит нарушать правил маскарада, мои дорогие друзья. Вы должны сами догадаться.
Одна из девиц увидала неподалеку от своей компании фигуру маркизы, в которой по соблюдению правил представления свет узнал настоящую государыню императрицу.
– Ну вот. Говорила же я, что это не она.
Муравьев остановился в своих поисках, оглянулся опять на высокую старуху, хотел сначала без церемоний подойти к ней, но старуха так решительно повернулась в его сторону, что он даже смутился.
– Да-да, голубчик? Вы хотели что-то со мной обговорить? Уж не хотели ли вы пригласить меня вальсировать?
Стоявшие всё ещё тут светские дамы снова залились звонким смехом, от которого старуха блаженствовала и не решалась его прерывать. Муравьев же одолел свою робость, отдельными шагами, будто осваивая невидимые преграды, подошел к фигуре, которая выжидала его действий. Муравьев, протянув руки к маске, с честью сказал:
– Извините. Но я должен знать, тот ли вы человек, которого я подозреваю, или не тот.
– Ну что вы, извольте, – проговорила фигура еще более женственным голосом.
Муравьев приподнял маску на лоб и тут же ее опустил.
– Ваше величество! – прошептал он.
– Ну что же, сударь, – тихим, но веселым голосом императора спросила Муравьева фигура. – Тот ли я, кого вы ожидали увидеть? Или я не оправдал ваших надежд?
Светские дамы, стоявшие тут совсем рядом, хоть не увидели лица императора, но услышали его голос, чем были чрезвычайно удивлены, что даже ахнули почти хором. Муравьев же был ужасно сконфужен.
– Оправдали… То есть нет… То есть, я хотел сказать, я ищу другого человека…
– Не то мероприятие вы выбрали для поиска людей, Александр Николаевич. Хотя в некоторых случаях, на маскараде можно увидеть настоящую натуру человека. Когда злодей надевает костюм, он не догадывается, что принимает свою настоящую натуру и обнажает ее перед светом. Ну хватит с тебя моих нравоучений, иди, веселись, гвардеец! На войне и на гуляньях нет равных русским героям!
Муравьев откланялся императору и поспешил отдалиться от него как можно дальше, в противоположную часть огромной залы Аничкового дворца, чтобы император не смог видеть, как Муравьев рьяно не желал следовать его совету.
А в это время вся огромная зала закружилась в вальсе. Десятки обычных молодых дворян, какой бы деятельностью не занимались, добивались ли успеха в государственной службе или же в военной, на балу старались также усердно добиваться сердец дам. Однако Муравьеву было не до танцев. Этот бал-маскарад представлялся ему заведением, созданным специально для того, чтобы принять Орлова в свое тайное общество. Если Орлов откажет, то тогда и бал не имеет смысла продолжать. Муравьеву не пришлось долго отходить от императора, чтобы столкнуться со старым семеновцем времен Петра Великого, в которого переоделся тот самый генерал-майор.
– Ох, простите меня, неряху, Михаил Федорович.
– Ничего, ничего. Это я виноват… А, простите, с кем имел честь столкнуться? Ваше лицо кажется мне знакомым.
– Гвардии Генерального Штаба полковник Александр Николаев сын Муравьев.
– Ах, ну да, конечно! Я о вас слышал на протяжении всего заграничного похода. Хотя и при обороне вы проявили себя в каждом крупном нашем сражении. Вы же получили от австрийского императора орден Леопольда.
– И орден Максимилиана от баварского короля.
– Да… А когда вернулись домой?
– То есть в Россию? – как бы не сразу поняв, спросил Муравьев.
– Да, с войском.
– Сразу по заключении мира с Францией.
– Долго гулять не пришлось, да? – подмигнул Орлов. – А жаль! Франция – хорошая страна. И климат мягче, живется лучше, дышится свободнее.
– Но мы русские солдаты, служим в своей отчизне и служим для нее.
– Ну да, похвально.
Муравьев не нашелся, чем продолжить разговор и наступило неловкое молчание. Александр, несмотря на свою пылкость, был кроток и порой даже застенчив. Впрочем, такова натура очень многих мечтательных людей, отдающихся своим мечтам полностью, что реальности достается лишь ничтожная частица их души.
– Вы же кажется, были капитаном? – решил воскресить беседу Орлов.
– В этом году я был переведен в генеральный штаб гвардии с повышением до полковника.
– О, ну что же, поздравляю! Весьма и весьма хорошее продвижение по службе.
– Не так, как ваше, – неловко улыбнулся от своей же нескромной шутки Муравьев.
– Мой случай, признаться, частный. Чем же занимается ныне гвардия? Я слышал, офицеры ее, принялись всё образовываться. Дело для Руси крайне новое и непривычное.
– Руси свойственна закостенелость. Но дворяне в гвардии, являющиеся, возможно, будущими чиновниками и министрами, должны начинать благодетельствовать своей стране еще в своей молодости. И гвардия представляет превосходную возможность для сих действий. Образовывая солдат, избавляя их от унижений телесных наказаний за малейшие проступки, мы показываем пример всем остальным.
Орлов будто заинтересовался сказанным Муравьева, но постарался не дать того вида.
– Как же начальство смотрит на ваши нововведения?
– Начальству важна лишь выправка, а каким способом это достигается, лишь бы много не было гублено солдат, так это неважно. Вы знаете, – добавил Муравьев, указывая на костюм Орлова, – в Семеновском полку, любимом полку императора, палка совсем выведена из обращения. И этот полк считается за лучший полк гвардии!
– Похвальное занятие вы выбрали. Неужели весь офицерский корпус того полка разделяет ваш образ мысли?
– Не только Семеновского, – сказал Муравьев, приближаясь к Орлову, оглядываясь по сторонам и говоря тише. – Я и некоторые мои товарищи образовали тайное общество, которое поставило перед собой цель вспомоществовать развитию благотворительности в отечестве, пресечении лихоимства, взяточничества и варварских обычаев. И я сегодня специально искал вас, Михаил Федорович, чтобы пригласить вас в наш союз, в полной уверенности, что при всех ваших заслугах перед Россией и миром вообще, при всех ваших благородных началах, вы сделаете нам честь и присоединитесь к нам.
Орлов нахмурился, смотря куда-то вперед, не собираясь глядеть на Муравьева, который впился глазами в генерала и готов был ловить каждое его слово, в ожидании положительного ответа. Но Орлов молчал, что-то крепко обдумывал у себя в голове, пытаясь делать это быстрее, чтобы не вызывать подозрений или каких-то необдуманных и поспешных речей, коими так славится романтическая и ранимая юношеская душа.
– Дело в том, – сказал наконец Орлов, – что я состою членом тайного общества «Орден русских рыцарей». И так как я не могу знать ни вашего состава, ни вашего устава, ни ваших правил, я не вижу причин покидать свой орден.
– Я не могу вам назвать наших членов, – тут же отвечал Муравьев, – это очень влиятельные люди, и я бы не хотел их компрометировать. Но, учитывая ваш вес в обществе и великие ваши заслуги, хотя это будет не по нашим правилам, я поведаю вам основное устройство нашего союза. Оно представляет собой три степени: друг, брат и муж. Другом почитается всякий человек, имеющий свободный образ мыслей, знающий или незнающий о существовании общества. Брат есть тот, кто дал клятвенную обязанность на свою верность, но коему тайна общества не была открыта. Мужем наречен тот, кто знал тайну и дал клятву. Также у нас в правилах запрещается принимать более двух членов. Хотя в жизни сие правило почти не принимается и всякий работает в этом вопросе по мере своих возможностей.
– Та-а-ак, – протянул Орлов, немного обдумав услышанное. – Человек, который только слышал об обществе, уже, по-вашему, является вашим членом? Наивен же тот, кто это выдумывал. И выходит, что я тоже теперь ваш член, если следовать логике ваших правил. Так зачем же вам моё согласие, господин Муравьев? – чуть не засмеявшись, сказал Орлов.
Муравьев, ничуть не смутившись и не реагируя на веселость Орлова, отвечал:
– Вы, как человек активный, как фигура, приближенная к государю, можете влиять на мысли общества.
Орлов изменился в лице, чуть повернулся от Муравьева, и не смотря на него, но куда-то в сторону, заговорил:
– Во-первых, я уже не такая приближенная фигура. Государь иногда приглашает к себе, меня вызвал в Москву, чтобы я был при дворе. Но он изменился со времен Парижа и Вены. И окружение его меняется, Сперанского давно рядом нет, Ермолова отправил на край империи, а со мной еще не придумал, что делать, но то, что я остаюсь в военной службе не вызывает сомнения. Хотя, признаться, мне бы хотелось обратиться в гражданскую службу, но государь не оставил мне выбора… А что же до влияния на мысли общества… – Орлов повернулся к Муравьеву и с небольшой улыбкой сказал: – Самому государю не дано на них влиять, чего же ожидаете от простого генерала?
– Один человек ничего не может сделать, это правда, – проговорил Муравьев. – Один в поле не воин. Но если таких людей будет много, они уже будут иметь влияние.
– Главное, чтобы было их не так мало. Если смелые мысли высказываются всем обществом, никакой самодержец не во власти пойти против большинства. Однако, если эти мысли будут излагаться кучкой сумасшедших, они рискуют попасть в крепость.
– Так Вы с нами?
Орлов помолчал несколько мгновений, застыв, как статуя.
– У вас благородная цель, но вы представляете не совсем то, как это представляю я. Посему, мне кажется, будет мне с вами не совсем уютно. Видите ли, проблем в империи у нас хватает, а такая кучка, не обижайтесь, добровольцев, которые толком сами не знают, чего хотят, не способна достичь успеха. Ибо не знают, в какой сфере они этого успеха хотят достичь. Я буду заниматься своим обществом, вы своим. Предлагаю такое развитие событий. Каждый будет идти к общей цели своим, более удобным и понятным ему способом. Может быть, мы друг другу пригодимся.
– Вы хотите в будущем объединить усилия двух обществ?
– Если будет возможность, можно было бы. Сейчас я бы вам посоветовал доработать ваш устав, чтобы он был более внятным и вразумительным. А то вы даже не знаете, что говорить человеку, которого хотите принять. Даже у масонов вербовка нового брата проходит куда более яснее, чем у вас. Хотя у них был не один век, чтобы эту вербовку сделать отличной и вразумительной.
Муравьев опять не находил, что на это ответить, а Орлов уже хотел покинуть бал и тем более оставить молодого (хотя ненамного младше самого него) офицера, с которым уже явно не было о чем поговорить.
– Доработайте свой устав, – повторил Орлов, – и тогда посмотрим, что с вами можно сделать.
Орлов учтиво поклонился, Муравьев не замедлил ответить ему, и господа расстались. Никто на них не обратил внимание, всё общество кружилось в вальсе, а главной танцующей парой были Александр Павлович, все еще в костюме старухи, танцующий с какой-то тоже весьма комичной фигурой в костюме Кощея Бессмертного.
Орлов, вернувшись к себе, стал размышлять над своим очень интересным положением. «Орден русских рыцарей», о котором он говорил, был скорее отговоркой Муравьеву, чем реально существующей организацией. Это было скорее призраком тайного общества, его план, чем реальная организация. Мысли о нем начали посещать генерала еще в Париже в 1814 году, так что может быть слухи о связях его с революционерами были не столь преувеличены. У Орлова были даже проекты устава Ордена, с которыми он делился всего только с одним человеком, Дмитриевым-Мамоновым. Но тот, имевши продолжительные проблемы со здоровьем, многим помочь не мог. Членов Ордена в полном смысле этого слова, конечно же, не было, ибо кто пойдет в Орден, не зная, зачем он вообще создается и который никогда не собирается.
Помимо муравьевского приглашения, одно происшествие никак не унимало Орлова еще с самого его приезда в Россию. Возвращаясь на родину из Парижа, а путь этот пролегал через новые в Империи земли, то есть через Королевство Польское, Орлов слышал об образовывавшихся неких польских тайных обществах. Если эти тайные общества, думал про себя Орлов, собираются после присоединения Варшавы к России, то они объединяются только для одной цели – для своей независимости, которой будут добиваться любым путем, в том числе вооруженным. Не вся Польша отошла к России, часть ее все же осталась в Пруссии, часть в Австрии, тот клочок Польши, что в России – есть бесполезный отросток, как аппендикс, потеря которого никаких серьезных последствий для России не принесет. Скорее всего, Россия даже выиграет оттого, что отторгнет те народы, которые дышат к ней ненавистью. Орлов специально задержался в Польше, насколько это было возможно, и выяснил ужаснейшую внешнеполитическую ошибку Александра (Орлов, как и большая часть думающих людей в государстве, не хотел и не мог думать о польских делах, как делах внутриполитических). Правительство России, то есть император, не видит, как Польша противится своему присоединению к Российской империи. Польские гордецы вместо того, чтобы быть благодарными, что они имеют хотя бы свою государственность как нация, ненавидят тех, кто эту их государственность отстоял. Для того они собираются, тренируют в себе нелюбовь ко всему, что находится восточнее них, и всеми силами хотят доказать себе и всему миру, что вполне заслуживают и очень даже сумеют отстоять свою независимость. И что если им это удастся, всё размышлял Орлов, что если этот противоестественный отросток отпадет, эти ребята каким-то чудом разобьют наши войска, пришедшие их усмирять, и заявят о своей независимости? Европа, безусловно, их поддержит, но тут вопрос: что именно она будет поддерживать? Желание поляков обрести свою независимость и государственность (которую вся Европа не хотела ей давать еще год-два назад), или же она будет поддерживать просто небольшое, но разрушение громадного их природного врага, с которым она становится союзником только тогда, когда ее нужно спасать от самой себя? Последние годы красноречиво отвечали на этот вопрос. Теперь от глобальных размышлений Орлову приходилось размышлять над проблемой своего общества.
Александру писать что-либо или доказывать бесполезно. Он не выслушивает никаких мнений, уж тем более советов, по внутренним делам, не то, что касается дел внешних. Стоит об этом упомянуть ему, и он навсегда потеряет к тебе всю свою любовь и привязанность. Может быть, поэтому Аракчеев так оказывается дорог для Александра, что открывает рот почти только для того, чтобы лишний раз польстить. Но как бы там ни было, надо действовать самому. Общество нужно, но насколько муравьевское общество сильно и способно решить проблему возникновения польских тайных обществ? У них же одна цель, да и ту они будут полстолетия развивать. Оно, может быть, хорошо только своей численностью, но лучше ли здесь количество, чем качество? И что легче, пользовать этим обществом в своих целях или же создавать свой орден самому и с самого начала? Если для действия и важна численность, то в самом образовании любой организации нужны прежде всего умные и рассудительные люди. Вскоре в Россию должен был вернуться из заграницы как раз такой рассудительный и умный человек, о котором мало кто знал, но о котором серьезно заговорили после его литературно-научного дебюта, столь редкого в России того времени. Человек, который по его энергии, уму и умению понимать сложнейшие для кого-то вещи, мог объяснить их как правило сложения для шестилетнего ребенка, человек, могущий заменить всё министерство финансов, – Николай Иванович Тургенев.
Тургенев вернулся в горячо любимую его отчизну позже Орлова почти на год, и когда это случилось, друзья не преминули встретиться. Сей Тургенев происходил из славного обрусевшего, кажется, еще при восточном нашествии, богатого и знатного татарского рода. Последние его представители отличались такой преданностью и любовью к Руси, какой очень редко встретишь у настоящих славянских русских. Каждый, кто носил эту фамилию, был чрезвычайно умен, обладал обширнейшими знаниями и огромным талантом. Николай Иванович больше интересовался политикой, экономикой, политической экономией и всем подобным. Всё остальное как-то проходило мимо него. Лицом и осанкой он был настоящий аристократ, правда, только когда сидел и не двигался. Дело в том, что двигаться ему было тяжело, он был хромоват, что касается лица, оно было добродушное и на самом деле не выражало той стойкости в своих теоретических убеждениях, живших в его душе. Внешнюю кротость определял также тихий его, всегда спокойный голос.
– Ну вот мы наконец и дома, – сказал Орлов, пока Тургенев усаживался на свое место. Орлов сам приготовил чай, хоть в доме и была прислуга. Учитывая происхождение обоих молодых людей, их звания, заслуги и репутацию, если бы кто-нибудь увидел, как Орлов сам ходит с чаем и разливает его по своей и тургеневской чашкам, он бы явно посчитал, что это какой-то дурной сон.
– Возвратиться в Петербург было приятно, – сказал Тургенев. – Однако, возвращение мое было сопряжено с абсолютно противоположными чувствами.
Орлов сел на свое место, испросив, что же за чувства смели терзать его дорогого друга.
– Я был удивлен и рад, узнав, какой интерес и популярность соискало мое произведение о налогах. Но другое событие меня еще больше удивило, но жутко не понравилось.
– Боюсь даже спрашивать, что это.
– Я был огорчен вашей запиской императору по поводу польского вопроса. Вы поступили опрометчиво, и натура государя от такого поступка только еще более переместилась к более снисходительному отношению к полякам, чем к русским. Даже более, ваши действия продиктованы вашим рабским послушанием и верой в то, что государь прислушается к голосу истины и сделает так, как велит его долг.
– Ты прав, Николай, – сказал спустя минуту молчания Орлов. – Я поступил как слепой узколобый патриот. Я не думал тогда, что Александр способен так на корню и резко обрубить мою инициативу. Однако, ты должен знать, что записку я ему не подавал. Он несколько раз еще спрашивал у меня ее, но я сказал, что ее потерял.
– И правильно сделал, что не дал, было бы еще хуже.
– Мне все равно, как худо он смог бы поступить. Николай, что одна человеческая судьба, в сравнении с судьбой целого народа! Эта щедрость александрова к Польскому Царству меня пугает. Как бы не произошло какой глупости.
– Я был в Германии во время войны, и я видел, как там образовывались их тайные освободительные общества. Поляки, бывшие там, видимо, научились этому и начали вести подобную патриотическую деятельность у себя. Самое интересное, что они ее не свернули после окончания войны, и кажется, продолжают до сих пор.
– У нас тут тоже взрастают свои тайные общества.
– Надо же! Как многого я пропустил. Неужели ты решил создать тут свой Тугендбунд?
– У меня действительно была идея и, признаюсь, она до сих пор есть.
– О, Мишель! Что за вздор! Какой прок от этих глупых сообществ болтунов и мечтателей в мирное время. Пруссаки и немцы выступали с ясной программой противостояния французам. Для этого они, можно сказать, из разношерстных разноплеменных людишек начали сплочать народ, образуя единую нацию.
– А правда, что твой добрый друг Штейн этому способствовал?
– Генерал Штейн замечательный человек и одаренный, талантливый генерал и политик. Но, как ни странно, при его неугасаемой сумасшедшей энергии и неутолимой жажды деятельности, к этим обществам не имел никакого отношения.
Сделаем тут небольшую пометку и вставим пару слов об этом генерале Штейне, о котором говорит Тургенев. Николай Иванович во время заграничного похода был прикомандирован к знаменитому прусскому генералу, во время всеобщей войны с Наполеоном перешедшего на службу русскому императору. За почти три года совместной службы они сблизились, сдружились, служба дружбе им совсем не мешала, ибо каждый в своем новом друге нашел человека огромной чести и честности. K скромной оценке Штейна, которую Тургенев ему тут дает, мы можем добавить лишь, что этот генерал по всей Европе приветствовал революционные настроения, которые были направлены не против монархии, но против Наполеоновского режима, захватившего суверенитет целой Европы. Одним из двигателей этих революций считались тайные общества, наподобие прусского Тугендбунда, образовавшегося еще в 1808 году. И так как пруссак Штейн хвалил подобные организации, да еще подстрекал народы к их созданию и увеличению, многие по всей Европе были уверены, что Штейн был одним из создателей и организаторов самого знаменитого из них – того самого Тугендбунда. Но, как видим из рассказа Тургенева – одного из самых близких тогда к Штейну людей, это были лишь слухи, и жертва этих слухов это опровергала. Так что у нас, пожалуй, нет выбора, кроме как податься на честность Тургенева и поверить в то, что он говорит.
– Тогда у пруссаков была веская причина к такому воодушевлению, – продолжал Тургенев. – Они находились под уничижающей их всякое самолюбие игом Наполеона. Но у нас нет этих французов. Мы избавились от них без помощи революций, прокламаций, масонов и прочей галиматьи!
– Зато у нас есть Польша, которая может обернуться нам еще большим горем, чем французы. Впустить в пределы империи поляков – все равно что разместить пороховые бочки рядом с печкой.
– И ты предлагаешь завести антипольский кружок?
– Повторюсь, у меня была такая мысль.
– Я рад, что она была, а не есть.
– Но тут в Петербурге образовывается целое и уже немалое тайное общество. У них нет пока определенного устава, правила их просты, да и мало кто из их членов к ним придерживается.
– Как я понял, ты к ним не пристал.
– Верно, я не вступил. Пока у них все слишком неопределенно. Кстати, странное дело, что меня пригласили они к себе, а тебя с твоей известностью, обошли стороной.
– Кто я, и кто ты! Сравнил несравнимых. Героя войны и какого-то служенника, о которым за время отсутствия все забыли, как не знали.
– Но ты дал хороший повод вспомнить тебя тем, кто забыл, и узнать тем, кто тебя не знал.
– Да, действительно. Я был готов к тому, что цензор не допустит эту книжку к печати.
– Радуйся этому, но не удивляйся, если вдруг ее запретят и начнут изымать из обращения.
– Думаешь, к этому есть предпосылки?
– Думаю, что следующие годы правления Александра будут не столь свободными и счастливыми, как сейчас. Так что с книжкой ты успел. Она сделает тебе доброе имя, за которое тебя поставят в высокие чины, а там постарайся работать так, чтобы новые твои дела принесли тебе новую славу и как можно лучше закрыли старую. На всякий случай, знаешь ли.
– Ну что ж. Если бы мы пили шампанское или вино, я бы предложил тост за гражданские свободы.
– Наступают такие времена, что пить придется один лишь чай, а то и простую воду.
– Ну, прост тогда!
В гостиной пробили часы. Орлов, над чем-то задумавшийся, переспросил Тургенева, сколько пробило часов. Тургенев, отпив чаю, ответил, что пять часов.
– О, как быстро летит время! Извини, друг, но мне пора собираться в путь-дорогу.
Орлов засуетился и привстал из-за стола. Тургенев не колышась оставался за столом.
– Куда-то спешишь?
– Я тебя забыл уведомить, меня государь наконец-таки обрадовал своим решением о назначении.
– Куда же ты направляешься?
– О, лучше не спрашивай! Я хотя там был, хотя там и тепло, и солнечно, но там хорошо умирать, но не служить. Да еще в таком положении, как мое.
– Уж не на Кавказ ли тебя направили? – засмеялся Орлов.
– Брось, какой Кавказ! Он уже занят Ермоловым. Кавказ слишком мал для нас двоих, – прибавил Орлов и рассмеялся. Тургенев даже не улыбнулся и продолжил допрашивать своего друга.
– Меня направляют начальствовать штабом в пехотном корпусе, в Киев.
– Что же тебе тут не нравится? Не такая уж и дыра, как Кавказ, – сказал Тургенев и отпил опять из чашечки.
– Да, не Кавказ. Тут мне повезло больше.
– Но Ермолов там со всеми правами государя, с дипломатической миссией, с гражданскими полномочиями. Он не просто там военный генерал. Такого букета должностей и обязанностей, кажется, нет больше ни у кого.
– И это назначение некоторые называют ссылкой, подумай только! Моя вот – ссылка. Я назначен в подчинение каким-то казнокрадам, что делать буду – толком не знаю, подчиняться буду старику Беннигсену и ни о чем больше не думать…
Орлов задумался опять на минуту, застыл. Тургенев тоже молча на него смотрел.
– Чем я буду там заниматься, я понятия не имею. Впрочем, поживем – увидим.
– Да, – сказал, вставая Тургенев, – не буду тебя отвлекать, но дай мне слово, что как приедешь и не успеешь еще освоиться, сразу мне напишешь.
– Это непременно, будь уверен! Напишу тебе первее, чем собственному родному брату.
Орлов взял за руку Тургенева и повел его любезно к выходу. Впрочем, это выпровождение дорогого гостя продолжалось не очень скоро, так что нам уже нечего их выслушивать, оставим их раньше, чем они, наконец, распрощались. Но прежде чем перейти к следующей главе, обратимся лишний раз к уважаемому любителю истории, старающемуся пережевать наше трудоемкое творение!
Уже в который раз мы упоминаем о некоем труде Тургенева, принесшему ему известность в России, но никак не можем распространиться о нем. И если читатель думает, что сейчас мы собрались уже поведать об этом, то увы, это не так. Но не стоит огорчаться и с досады закидывать книжку как можно дальше, ибо скоро мы все же расскажем это как можно в более непринужденной и легкой форме для лучшего понимания и усвоения научных занятий сего талантливейшего человека.
Pulsuz fraqment bitdi.