Kitabı oxu: «Как Америка стала великой. На пути к американской исключительности»

Посвящается моим отцу и матери Давиду Николаевичу Вартаняну и Светлане Артоевне Степанян

© Вартанян Р.Д., Суржик Д.В., 2025

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2025

Введение

В 1800 году США, совсем недавно освободившиеся от британской короны, представляли собой преимущественно аграрную зыбкую федерацию с населением в 5 308 483 человека. Вряд ли кто-то мог тогда, особенно в бывшей метрополии, да и вообще в Западной Европе предвидеть грядущую судьбу молодого государства за океаном. Характерным для первой четверти XIX века был следующий отзыв французского либерального экономиста Жана-Батиста Сэя: «Подобно Польше, США следует полагаться на сельское хозяйство и забыть о промышленном производстве». Отзыв не столько снисходительный, сколько угрожающий, если вспомнить о судьбе Речи Посполитой.

В 1900 году США были первой экономикой мира с населением в 76 212 168 человек, раскинувшись от океана до океана. Экономическая мощь США стала такой, что кайзер Вильгельм II, чтобы уравновесить их могущество, задумывался о создании европейского экономического объединения.

В 2000 году США были бесспорной супердержавой. Юбер Ведрин – министр иностранных дел Франции в Кабинете Лионела Жоспена – охарактеризовал их положение так: «Соединенные Штаты доминируют во всех сферах: в экономической, в технологической, в военной, в монетарной, в лингвистической и культурной. Такого еще никогда не было».

Такая разительная эволюция произошла всего за двести лет. Америка стала первой деколонизованной страной, добившейся таких колоссальных успехов. В данной работе мы постараемся дать комплексный ответ на вопрос, вынесенный в заглавие книги.

Работа разделена на три части.

В части I будет показано, какие именно внутри– и внешнеполитические факторы тянули США к соскальзыванию вниз, по примеру наиболее развитых стран Южной Америки (Чили, Аргентина, Бразилия), и как этому противостояли американцы. В ней будет рассказано об амбициозной программе Александра Гамильтона и о мудрой гибкости Томаса Джефферсона; о том, как хитроумный Тарло Уид с помощью моральной паники воссоздал двухпартийную политическую систему; как верность принципам Эндрю Джексона привела к неожиданным политическим и экономическим последствиям; как сильнейшая третья партия в истории США погубила себя неверными выборами кандидатов в президенты; чего на самом деле хотели и какую политику стремились вести южане и северяне и о неожиданных вывертах американской демократии после 1865 года – и какую роль в этом сыграли «эффект утенка», немецкая эмиграция и европейские (особенно британские) политические предрассудки и соображения баланса сил.

В части II будет показано, как США, выйдя из Гражданской войны, превратили себя в экономическую державу первой величины и как, воспользовавшись Первой мировой войной, добились для себя наиболее выгодных условий послевоенного мира – после чего предоставили европейцам сохранять миропорядок, поддерживать который страны Европы не могли; как США решили свои экономические затруднения, вызванные Великой депрессией, и благодаря изощренной дипломатии Франклина Рузвельта добились положения первой державы мира по неслыханно дешевой цене. По нашему мнению, более важна первая часть, ибо она представляла собой для Америки гораздо более трудную задачу. Имея преимущество, не так уж сложно его реализовать. Гораздо тяжелее достичь такого преимущества.

В части III будет показано, как Соединенные Штаты Америки распорядились своим державным могуществом – внутри страны и вовне.

Надеется, что вам, читатели, книга покажется интересной.

В конце хочется выразить слова благодарности Денису Чукчееву, без настойчивости которого автор не решился бы начать писать книгу, Семену Фридману и Артему Ширинскому, которые поддерживали одного из авторов на всем пути от первой до последней главы. А также sKaLLy, которая была первой и самой внимательной читательницей еще написанных вчерне глав.

Часть I

Глава 1
От независимости до выборов 1800 года

 
We are meant to be…
Colony that runs independently
 

 
Нам суждено…
Быть независимой колонией
 

My Shot, мюзикл Hamilton

После семи лет войны, 3 сентября 1783 года, Великобритания признала независимость Соединенных Штатов Америки. Новое государство – первая колония, ставшая независимым государством – находилась в затруднительном положении. Оно было преимущественно аграрной конфедерацией полунезависимых штатов, экспериментировавшей с республиканской формой правления (на тот момент в Европе было всего несколько республик: Швейцарская конфедерация, Венеция, Генуя и карликовое государство Сан-Марино – реликты Средневековья, а единственная более современная республика – Нидерланды – уже долгие годы переживала упадок), само их будущее было под вопросом – особенно учитывая, что Великобритания не торопилась выполнять все пункты мирного договора, а Франция – без помощи которой британцы раздавили бы колонистов – ясно показала, что не считается с интересами своего американского союзника (или даже «союзника»), предложив еще в сентябре 1782 ограничить территорию США Аппалачами, а пространство между Миссисипи и Аппалачами разделить между британцами и индейским буферным государством под контролем Испании.

Но прежде чем встретиться с внешними угрозами новообретенной независимости, американцам требовалось как-то справиться с внутренними. Нужно было превратить американское государство в нечто дееспособное, пресечь угрозу возможной сецессии штатов, позволить Конгрессу взимать налоги, регулировать внутреннюю и внешнюю торговлю, в общем, длинный ряд насущных проблем (вплоть до чеканки собственной монеты). Положение усугублялось тем, что новорожденное государство страдало от межрегиональной вражды. Новая Англия, центральные штаты, Виргиния и южные штаты, их культура, их общество и их интересы довольно резко отличались друг от друга, и даже внутри себя эти регионы не были монолитно едиными; особенно острой была вражде на юге, между приморскими районами и горной глубинкой. Так, английский агент того времени Пол Вентворт полагал, что «…американские штаты составляют не одну, но три республики: “восточную республику индепендентов¹ в церковных и государственных делах”; “центральную республику терпимости в церковных и государственных делах”; и “южную республику или смешанную форму правления, почти полностью скопированную с великобританской”. Вентворт подчеркивал, что различия между этими американскими республиками больше, чем различия, существующие между европейскими государствами»². Неудивительно, что уровень самостоятельности отдельных штатов был высок, а многие американцы относились к новому государству не как к федерации, но как к союзу между отдельными независимыми или почти независимыми государствами. За американскими «правами штатов» стояла суровая реальность межрегионального раскола – реальность, требовавшая большой осторожности, ловкости и выдержки от тех, кто стоял у руля молодой страны.

В этих условиях подлинным благословением для Америки было то, что ее политикой руководила группа ключевых Отцов-основателей (Founding Fathers)³, которые смогли обеспечить бескровное преобразование конфедерации в федерацию, заменив статьи Конфедерации на Конституцию Соединенных Штатов. И это было для них только первым шагом. Особенно стоит выделить роль Александра Гамильтона, первого секретаря Казначейства (т. е. министра финансов) США. С помощью системы государственного долга ему удалось привязать состоятельных людей США к американскому государству. Приняв на американское государство не только его собственный долг времен войны с Англией, но и долги штатов, обязавшись выплачивать по нему проценты, Гамильтон ослабил влияние штатов, кровно заинтересовал богатейших людей Северной Америки в прочности американского государства и получил предлог для введения новых налогов для наполнения государственной казны.

Но при этом важно, очень важно отметить следующую черту Отцов-основателей. Яростный национализм, с самого начала замахивающийся на общемировую роль. Вот что писал Александр Гамильтон в 11-м выпуске «Записок Федералиста»:

Скажу коротко: наше положение предполагает, а наши интересы требуют идти по восходящей в рамках Американской Системы. Политически и географически мир можно разделить на четыре части, каждая со своими особыми интересами. К несчастью для трех из них, Европа своим оружием и дипломатией, силой и обманом в различной степени установила свое господство над всеми ними. Африка, Азия и Америка последовательно ощутили это господство. Превосходство, которым она пользуется уже давно, побудило ее кичиться собой как повелительницей всего мира и считать остальное человечество созданным для ее выгоды. […] Слишком долго эти высокомерные претензии европейцев подкреплялись фактами. На нашу долю выпадало защитить честь человеческого рода и научить умеренности этого зарвавшегося брата. Создание Союза даст нам возможность сделать это. Отсутствие Союза добавит еще жертву к его триумфам. Пусть американцы презирают роль орудий Европы! Пусть тринадцать штатов, связанных крепким и нерасторжимым союзом, создадут в согласии единую великую Американскую Систему, превосходящую объединение всех трансатлантических сил или влияний и способную продиктовать условия отношений между старым и новым миром!⁴

Какой контраст с более поздними латиноамериканскими революционерами! (А уж в современном мире любое правительство, анонсировавшее столь амбициозные цели, попало бы если и не под «гуманитарные бомбардировки», то уж под режим санкций точно.) Впрочем, это вполне объяснимо. Американское государство было выковано в борьбе против господствующей морской и торговой державы своего времени – Королевства Великобритании. Государства же Испанской Америки добыли свою независимость с помощью Британии (правильнее сказать, что без таковой они вряд ли бы смогли добиться независимости). Поэтому там, где в США Отцы-основатели стремились к тому, чтобы либо постепенно затмить Британию наращиванием своей торговой, морской и промышленной мощи (как Гамильтон и его сторонники), либо к созданию «империи свободы» (Джефферсон), латиноамериканские вожди стремились к тому, чтобы покрепче привязать свои страны к Британии, что ограничивало их возможности идти своим национальным путем.

Стоит, впрочем, сказать, что свои большие ожидания основатели Америки строили на достаточно серьезном фундаменте, в первую очередь интеллектуальном. Снедавший еще основателей новоанглийских колоний страх перед «креолизацией» вел к подчеркиванию своей интеллектуальной и политической связи с культурой Англии и упору на поддержку начального, среднего и высшего образования. (Скажем, перед Войной за независимость США в Новой Англии было основано четыре колледжа – почти столько же, сколько в остальных британских колониях на североамериканском материке, взятых вместе.) В областях, связанных с развитием и применением человеческого разума, от школьного образования и до высокой научной и производственной культуры, Новая Англия лидировала среди всех англоговорящих регионов Северной Америки в течение более чем двух веков, от XVII века и до начала XX. Жесткость и определенный аскетизм культуры Новой Англии позволили Сэмюэлю Адамсу, кузену будущего президента Джона Адамса, охарактеризовать ее как «христианскую Спарту».

С момента постоянного заселения Новой Англии пуританами (радикальными английскими протестантами) во второй четверти XVII века, там прочно укоренилось представление о себе как о «граде сияющем на холме»⁵, который должен быть примером и маяком для всех народов и стран (именно этот библейский образ был использован Джоном Уинтропом, основателем колонии Массачуссетского залива, для описания ее цели и смысла существования). Даже на большой печати штата колонии Массачуссетского залива, отвечавшей за колонизацию его будущих территории, был изображен индеец, протягивавший руки и умолявший английских переселенцев «прийти и помочь нам» – и это представление о том, что все другие народы только и ждут, как бы им пришли помочь бостонские доброхоты, дожило в целости и сохранности и до современной американской политической культуры. В этом отношении американская культура прочно стояла на религиозном фундаменте, одной из важнейших черт которого был мессианизм и твердая убежденность в собственной исключительности. Этот фундамент был столь прочен, что США периодически сотрясают волны религиозного (или тесно связанного с религиозными идеями) энтузиазма, так называемые Великие пробуждения. Первое «Великое пробуждение» произошло во второй четверти XVIII века и прямо предшествовало оформлению идеи достижения независимости от Британии. Второе «Великое пробуждение» состоялось в первой половине XIX века и было тесно связано с распространением идей отмены рабства, обязательного начального образования, «сухого закона» и желательности прав голоса для женщин. Третье «Великое пробуждение» было связано с распространением идей «Социального Евангелия» о реформировании капиталистических отношений в США⁶. Но вернемся в 1790-е годы в США.

Практически сразу в США оформилось два политических течения. Первое из них, базой которого были штаты Новой Англии, выступало за скорейшее развитие США как торговой и промышленной державы, за всемерное усиление центрального правительства и ограничение демократии внутри страны. Это течение известно как федералисты. Наиболее ярко, последовательно и умно отстаивал федералистскую политику уже упоминавшийся Александр Гамильтон. Именно он заложил фундамент «Американской системы»: высокие покровительственные тарифы для защиты американской промышленности; национальный банк для поощрения промышленности; государственные вложения в инфраструктуру (каналы, дороги и так далее). Наиболее полно он выразил свои экономические взгляды в докладах о государственном долге («Первый доклад о государственном долге»⁷, «Второй доклад о государственном долге»⁸, «Доклад о дальнейшей поддержке государственного долга»⁹) и о необходимости поддержки промышленности («Доклад о мануфактурах»¹⁰). Последнее сочинение представляет для русского читателя особенный интерес, ибо было достаточно оперативно переведено на русский при императоре Александре I (что интересно, в 1807 году, когда России была навязана континентальная блокада и ребром встал вопрос об укреплении собственной промышленности и внутреннего рынка). Просим прощения у читателя за приведенную объемную цитату из предисловия переводчика к русскому изданию «Доклада о мануфактурах», но она представляет собой любопытное свидетельство того, как быстро стали известны миру позитивные следствия протекционистской политики федералистов:

Предлагаемая книга о пользе мануфактур с показанием средств для ободрения оных, не есть из числа многих других, содержащих теоретические вымышления разума, но есть, произведение опытности Государственного человека, известного в целом свете своими особенными дарованиями и искусством правления; по тому в ней содержится подлинное и опытное изложение деяний и правил, по признанно их основательности, приведенных во исполнение.

Сходство Американских соединенных провинций с Россией является как в рассуждении пространства земель, климата и натуральных произведений, так и в рассуждении несоразмерного пространству населения и той младости, в которой находятся разные общеполезные заведения; по тому весьма пристойны и для нашего отечества все предлагаемые здесь правила, замечания и средства.

Министр удельных дел, Дмитрий Александрович Гурьев, руководствуясь неусыпным попечением о приведении Российских мануфактур в цветущее состояние, чему имеем мы очевидный опыт в стеклянных заводах, состоящих в ведомстве кабинета, изделья коих нимало не уступают лучшим Английским и никаким иностранным, нарочно выписал сие сочинение из Англии; которое и там столь редко, что принуждены были удовольствоваться рукописью, с коея учиненный ныне перевод издается для просвещенной публики в точном удостоверении о пользе содержащихся здесь опытных примечаний, во всем сообразных состоянию России¹¹.

Примечательно в этом предисловии не только то, что в нем с глубокой симпатией отзываются о деятельности американского секретаря Казначейства, не только то, что отмечается сходство между Россией и США (вскоре ставшее общим местом в европейской и русской мысли, достаточно вспомнить Алексиса де Токвиля и Александра Герцена), но и то, что доклад вызвал такой ажиотаж, что министру Российской империи удалось добыть только рукописную копию (!) книги, с которой и был осуществлен перевод.

Но значение системы Гамильтона для Америки этим не ограничивалось. Комментируя обретение американцами независимости, Адам Смит сказал следующие слова:

Случись американцам либо путем политических интриг, либо другого рода насилием остановить импорт европейских производителей и, тем самым, отдать монополию тем своим землякам, кои могли бы изготавливать схожие товары и направить значительную часть своих капиталов в такое предприятие, они бы замедлили, а вовсе не ускорили последующее приращение стоимости своего годового продукта, и помешали бы, а отнюдь не способствовали бы следованию своей страны в направлении подлинного богатства и величия.

В этой фразе сжато изложена вся послевоенная британская политика относительно США. Стремление оставить Америку, раз уж не удалось это сделать административными методами, на положении импортера британских промышленных товаров и экспортера сельскохозяйственной продукции, то есть увековечить взаимоотношения колониального периода с тем лишь только исключением, что Британия больше не будет нести издержек на защиту бывшей колонии и управление ее территориями. И политика Гамильтона представляла собой самый эффективный и жесткий ответ Адаму Смиту, который был тогда возможен; в экономическом отношении его политика продолжала борьбу за независимость Америки, за возможность ее существования как подлинно независимой державы.

Большая часть Отцов-основателей также разделяла в той или иной мере взгляды Гамильтона. Он был самым доверенным и близким помощником Джорджа Вашингтона (именно ему президент доверил написать свое прощальное обращение к нации), Джон Джей был одним из вождей Федералистской партии, Джон Адамс, несмотря на (взаимную) личную неприязнь к Гамильтону, был и оставался стойким федералистом, даже Джеймс Мэдисон первое время был федералистом и лишь позже перешел в стан Демократическо-республиканской партии. Однако и у Гамильтона лично, и у Федералистской партии вообще была серьезная проблема: они были непопулярны среди массы избирателей. США тогда были преимущественно аграрной страной с довольно редкими очагами промышленности. Поэтому естественно, что программа федералистов означала для большинства американцев расходы и трудности здесь и сейчас в обмен на прибыль в будущем. Вряд ли такая программа в демократическом обществе в мирное время будет популярна. Федералисты это понимали. Отсюда два следствия. Первое. Федералисты стремились уменьшить влияние демократии. (Гамильтон открыто высказывался о пользе монархии для США во время выработки Конституции США и считал образцовой политической моделью – британскую; другие вожди федералистов проявляли меньше интеллектуальной смелости и последовательности, но на практике главным врагом внутри страны для них была «чернь», то есть народ.) Будучи у власти, федералисты отстаивали принцип «расширительного» толкования конституции, который давал больше полномочий национальному правительству. Второе. Чем более последовательно и жестко осуществлялась федералистская экономическая программа, тем большую она встречала оппозицию со стороны аграриев и плантаторов, которые в рамках политического устройства США объединились под эгидой Демократическо-республиканской партии.

Эти демократо-республиканцы и были вторым течением в ранней американской политической жизни, представлявшими в первую очередь интересы фермеров и плантаторов. Они были своего рода кривым отражение федералистской партии – с популярностью у них все было хорошо, а вот с программой развития страны – не очень; так сказать, федералисты, с электоральной, политической точки зрения, были мозгами без мускулов, а демократо-республиканцы – мускулами без мозгов. Как писал американский историк Ричард Хофштедтер в 1948 году:

Неспособность республиканцев¹² провести в жизнь политику чистого демократического аграрианизма была сравнима с их неспособностью создать позитивную теорию аграрной экономики. Господствующим течением в их экономическом мышлении было laissez-faire, их главная цель была исключительно негативна – уничтожить связь между федеральным правительством и инвестирующими классами. Острые и проницательные, их экономические труды лучше всего справлялись с критикой, но они не могли предложить никакой специфической аграрной программы. У них не было плана; наоборот, они превратили отсутствие планов в принцип¹³.

Эта особенность американской внутренней политики в виде противостояния партии с идеями (разделяемыми в основном богатыми и образованными людьми, в особенности в северных штатах) и партии с голосами (чьим ядром являются люди, живущие в южных штатах) переживет как федералистов, так и демократо-республиканцев, став чертой всех трех партийных систем XIX века.

Следствием такого положения дел стало то, что федералистам с большим трудом удалось выиграть президентские выборы 1796 года, а последовавшая вскоре за этим ссора между президентом Джоном Адамсом и Александром Гамильтоном принесла на президентских выборах 1800 года победу уже демократо-республиканцам, после чего федералисты вынуждены были уйти с общенациональной политической сцены, а республикано-демократы – принять их программу развития страны за неимением собственной (но об этом подробнее в следующей главе).

Несмотря на то что самые неотложные проблемы были решены в президентство Джорджа Вашингтона, последнее десятилетие XVIII века стало для Америки чередой кризисов, которые грозили втянуть ее в полномасштабную войну. Перечислим важнейшие из них: кризис из-за залива Нутка в 1790 году, когда возникла реальная угроза войны между Британией и Испанией; кризис 1793 года, когда с началом войны между Францией и Британией США пришлось определяться с внешней политикой; кризис, связанный с ратификацией договора Джея (1795 год), поставивший США на грань разрыва с Великобританией; кризис «XYZ», приведший к необъявленной войне с Францией (1798 год).

Первые два прошли для США относительно безболезненно. В американском правительстве существовал консенсус относительно соблюдения нейтралитета и в 1790, и в 1793 годах. Кроме того, в 1790 году угроза англо-испанской войны прошла, поскольку Испания отступила перед английскими требованиями слишком быстро. А в 1793 году даже вечные оппоненты, государственный секретарь Томас Джефферсон и секретарь Казначейства Александр Гамильтон, во время этих двух кризисов спорили не о содержании, но о форме: как наиболее правильно с точки зрения американских интересов декларировать, что США останутся нейтральными, невзирая на существование франко-американского союзного договора?

А вот «договор Джея» стал первым по-настоящему серьезным внешнеполитическим спором в американской истории, поляризовавшим американскую политику. По мере эскалации войны с Францией британцы начали перехватывать все французские товары, перевозившиеся на американских судах, затем последовал новый указ (от 6 ноября 1793 года) – перехватывать все американские торговые корабли на маршрутах, связывающих Францию и ее колонии. Реакция американского общества на такие меры была предсказуемой. Южные и центральные штаты взорвались антианглийскими настроениями, в марте 1794 года было наложено месячное эмбарго на торговлю с Англией, оппозиция во весь голос требовала секвестра всех частных долгов британских подданных. Ситуация грозила обернуться англо-американской войной, войной, в которой у одной из сторон почти не было ни регулярной армии, ни регулярного флота (и это была вовсе не английская сторона). Федералисты, в очередной раз пожертвовав своей политической репутацией, добились отправки дипломатической миссии Джона Джея в Лондон для урегулирования вопроса. Официальные американские требования, программа-максимум, заключалась в возмещении ущерба, нанесенного американцам после ноября 1793 года, допуске американских судов без ограничения тоннажа в Британскую Вест-Индию, признании принципа «свободное судно – свободный груз» (прообраз последующей «свободы морей») и исключении продовольствия из списка контрабандных товаров, эвакуация фортов на северо-западной границе (что Британия должна была сделать еще по договору 1783 года), в возвращении беглых рабов или хотя бы компенсации за них. Неофициальные требования федералистов, программа-минимум, заключалась в допуске малотоннажных американских судов в Британскую Вест-Индию и выполнении британцами договора 1783 года.

Учитывая разницу в положении Великобритании и США, удивительно, что на этих переговорах американцы получили хоть что-то, а именно: англичане открыли Вест-Индию для американских кораблей водоизмещением не больше 70 тонн, согласились создать смешанные комиссии для рассмотрения вопроса об ущербе, нанесенном американской торговле и в течении двух лет эвакуировать форты на северо-западной границе. Однако англичане в обмен на это, как настоящие Шейлоки, истребовали фунт христианской плоти: 12-летний мораторий на повышение пошлин на английские суда и товары, запрет на экспорт хлопка, сахара, кофе и других «колониальных товаров» в Вест-Индию, сохранение частных земельных владений англичан в южных штатах США, отказ от принципа «свободное судно – свободный груз», отказ от компенсации за беглых рабов. Когда новости о содержании договора достигли Америки, страна (особенно южные штаты, за чей счет, собственно, и был заключен договор) встала на дыбы. Даже Гамильтон, главный сторонник сохранения мира между Англией и Америкой, узнав о содержании договора, окрестил Джея «старой бабой», чего уж говорить о демократо-республиканцах (Джефферсон охарактеризовал договор Джея как «памятник глупости или предательства»). Федералисты защищали договор лишь на том основании, что долгосрочные выгоды от развития американской торговли и промышленности в условиях мира с лихвой компенсируют текущие неудобства. «В условиях мира сама сила обстоятельств позволит нам быстро продвинуться в торговле. Война, разразись она сейчас, нанесет глубокую рану нашему росту и процветанию. Если же мы избежим войны еще 10–12 лет, то сможем встретить ее тогда с большими силами, заявить и энергично отстоять любые справедливые притязания на большие торговые преимущества, чем те, которыми обладаем сейчас»¹⁴, – так отстаивал перед Вашингтоном свою точку зрения Гамильтон. Президенту этот довод понравился. А вот ньюйоркцам, которые едва не линчевали секретаря Казначейства, когда он попытался перед ними защищать этот злосчастный договор, не очень. Федералисты, которым договор нравился не больше, чем демократо-республиканцам, били в одну точку, защищая его принятие: США сейчас слишком слабы для войны с Британией, но уже через 10–20 лет с англичанами можно будет поговорить и другим языком¹⁵. Этот прогноз, в отличие от многих других политических прогнозов, сбылся: война с Британией (опять-таки, из-за нарушения англичанами американских прав на море) случилась через 16 лет после договора Джея – и, как отмечал американский историк Генри Адамс, «С 1810 года не было такого периода, чтобы США не предпочли бы войну миру на таких условиях». Кроме того, благодаря сохранению мира последнее десятилетие XVIII века стало поистине золотым временем для американской морской торговли (причем больше половины экспорта обеспечивало то, что на американских судах осуществлялась связь между европейскими государствами и их колониями). Но проблема была та же, что и с экономической программой федералистов: как убедить поступиться краткосрочными интересами ради долгосрочных национальных интересов страны?

В общем, стращая население войной (и самой войной и перспективой проигрыша в ней), задействовав авторитет Вашингтона, федералисты своего добились, но с очень незначительным большинством. Кроме того, они получили одиум «английских агентов», лишились последних остатков влияния в южных штатах, а демократо-республиканцы, наоборот, усилились.

Последним кризисом в эти неспокойные годы стал кризис «XYZ». Примечателен он тем, что возник благодаря корыстолюбию главы французской дипломатии Шарля Мориса де Талейрана и благодаря ему же был доведен до состояния необъявленной войны. Хотя французы были в ярости из-за договора Джея, именно наглое требование Талейраном взятки с американских дипломатических представителей привело сперва к взрыву антифранцузских чувств в Америке, а потом – к необъявленной морской войне между США и Францией. Федералисты воспользовались этой ситуацией на все сто процентов, добившись учреждения Военно-морского министерства, выделения значительных ассигнований на военно-морской флот, увеличения регулярной армии и создания временной армии под своим командованием (генерал-лейтенант Джордж Вашингтон, его заместитель – генерал-инспектор Александр Гамильтон), отмены всех действующих договоров с Францией и приостановки торговли с ней, принятия законов «Об иностранцах» и «О подстрекательстве к мятежу», открывавших возможность для репрессий против тех, кого правительство сочло бы своим врагом. Федералисты надеялись, что война позволит им захватить Луизиану и Флориду, впрочем, цели для этой большой армии могли найтись и поближе – например, южные штаты, особенно Вирджиния, которые были и оставались центром политической оппозиции федералистам и во время этого кризиса считали принятые законы («Об иностранцах», «О подстрекательстве к мятежу») неконституционными. Однако французы отказались от эскалации войны, особенно когда выяснилось, что американцы в морских боях выходят победителями гораздо чаще, отказались от каперства относительно американцев. Война также не была в интересах и более умеренной части федералистов (во главе с президентом Адамсом), которые опасались, что дальнейшая милитаризация США (на которой настаивали Гамильтон и ортодоксальные федералисты) может привести к гражданской войне, особенно с учетом того, что армейских офицеров Гамильтон назначал только из числа своих сторонников. В общем, кризис удалось спустить на тормозах, армия, в связи с ликвидацией угрозы войны и спадом антифранцузского энтузиазма, утратила свое значение (вопреки опасениям как демократо-республиканцев, так и умеренных федералистов, Гамильтон не использовал армию для попытки государственного переворота), и в 1800 году набор в нее был приостановлен. В результате франко-американский договор о союзе был денонсирован, но в обмен Франция отказалась от компенсации американской торговле за ущерб, нанесенный ее каперством. Так не взрывом, но всхлипом закончился последний дипломатический кризис в истории США 1790-х годов.